ПЛЕННИК ЯНТАРЯ

* * *

Они вернулись поздно.

Народу в пабе уже почти не было. Последние посетители разошлись, и Борис, уставший, с посеревшим лицом, ушёл наверх — сердце опять шалило. Я остался в зале, делая вид, что чиню расшатанную ножку стула. На самом деле ждал. Я знал, что они вернутся. Знал по опыту: такие, как Рваный, не прощают унижения. Особенно на глазах у своих.

Рина собирала посуду со столов. Она двигалась медленнее, чем обычно, — сказывалась усталость. Когда она наклонилась над столом у окна, дверь распахнулась.

Рваный и его дружки. Снова. Видимо, успели где-то ещё накатить — от них разило перегаром пуще прежнего, а глаза у Рваного были мутные, злые, заплывшие.

— Ну что, сука, — прохрипел он с порога. — Поговорим?

Рина выпрямилась. В руке у неё была кружка — она поставила её на стол. Медленно. Спокойно. Но я видел, как напряглась её спина. Как дрогнули плечи — всего на секунду, но я заметил. Заметил, потому что смотрел только на неё.

Рваный двинулся к ней.

И тогда я встал.

Я не бежал. Не кричал. Я просто поднялся — и пошёл за ним. Бесшумно. Тяжело. Так, как ходит хищник, который не сомневается, что добыча никуда не денется. Мои шаги тонули в его пьяной злобе — он не слышал ничего, кроме собственного дыхания. Он протянул руку к её волосам. Грязные пальцы уже почти коснулись тёмных прядей.

Я перехватил его запястье.

Моя ладонь сомкнулась на его руке, как стальной капкан. Рваный замер. Он дёрнулся — раз, другой, — но мои пальцы держали мёртвой хваткой. Я сжал сильнее — и он взвыл, выгнулся, попытался вырваться. Кости хрустнули под моими пальцами. Я шагнул вперёд и встал между ним и Риной.

И зарычал.

Низкий, утробный звук, идущий из глубины грудной клетки. Не человеческий. Даже не звериный — он был древнее. Так рычит Альфа, когда кто-то смеет тронуть то, что принадлежит ему. Глаза вспыхнули янтарём — я знал это, потому что Рваный побелел. Его зрачки расширились от ужаса, а из горла вырвался скулёж — жалкий, тонкий, собачий. Ещё секунду назад он был пьян и зол — теперь он был трезв и напуган до смерти.

— Прости, Альфа, — выдохнул он, и его голос дрогнул. — Я не знал. Я не знал.

Его зверь — слабый, трусливый, подчинённый химии Картеля — чуял во мне старшего. Чуял кровь. Чуял силу. Я чувствовал его страх — кислый, едкий, перебивающий даже вонь перегара. Я ничего не сказал. Просто смотрел. Прямой, давящий взгляд из-под низких бровей. И этого было достаточно.

Я разжал пальцы. Рваный отшатнулся, прижимая сломанную руку к груди. Его дружки попятились. Один из них что-то забормотал — кажется, извинения. Другой просто пятился к двери, не сводя с меня округлившихся глаз. Ещё секунда — и они исчезли за дверью, растворились в темноте.

Тишина.

Я повернулся к Рине. Она стояла, прижавшись спиной к столу. Дышала часто. В янтарных глазах стояли непролитые слёзы, но лицо было спокойным. Почти. Она не плакала. Она вообще, кажется, не умела плакать — или разучилась давно, ещё в детстве, когда потеряла мать.

— Спасибо, — сказала она. Голос прозвучал ровно, но я слышал, как он дрожит где-то там, в самой глубине. — Но не лезь в мою жизнь. Я сама справляюсь.

Я смотрел на неё. Запах мёда всё ещё висел в воздухе, но теперь к нему примешивался страх — горьковатый, острый, как полынь. Волк внутри меня хотел только одного: стереть этот страх. Сделать так, чтобы она никогда больше не боялась. Чтобы этот горький оттенок навсегда исчез из её запаха.

— Не могу иначе, — сказал я.

Три слова. Простых. Но они были правдой. Я не мог иначе. Не мог пройти мимо. Не мог позволить кому-то обидеть её. Даже если она сама привыкла справляться. Даже если она ненавидит оборотней — а я был оборотнем.

Рина нахмурилась. Отвела взгляд. Собрала оставшуюся посуду и пошла к стойке. У самой двери на кухню она остановилась и, не оборачиваясь, бросила:

— Ты странный.

— Знаю.

— Я за тобой наблюдаю, — сказала она. — Если ты такой же, как они...

— Я не такой.

Она обернулась. Посмотрела на меня долгим взглядом. И я увидел, как что-то дрогнуло в её лице. Не вера. Не доверие. Но — допуск. Она допускала мысль, что я могу быть другим. Что не все оборотни — твари, убившие её мать. Что среди зверей бывают те, кто встаёт между женщиной и опасностью, а не сам становится этой опасностью.

— Посмотрим, — сказала она и ушла.

Я остался в пустом зале. Лампы гудели. Пахло пивом, дымом и мёдом. Волк внутри меня тихо, довольно урчал. Он знал то, чего она ещё не знала. Знал, что я никуда не уйду.

Я смотрел на дверь, за которой она скрылась, и думал: вот, значит, как это бывает. Пятнадцать лет я искал дом. Искал стаю, землю, стены. А дом — это просто человек. Женщина с янтарными глазами и запахом мёда, которая не умеет плакать и не боится ножа. Я не знал, сколько времени мне понадобится, чтобы она поверила мне. Неделя? Месяц? Год? Я умел ждать. Я ждал пятнадцать лет. Подожду ещё.

Только бы она позволила мне остаться..

***

Дорогие читатели, каким видите дальнейшее развитие событий? Как скоро Рина узнает, что она пара оборотня? делитесь своим мнением, отзывами, комментариями...

Глава.11

СЕВЕРНАЯ ЗВЕЗДА

Я не спал.

Подсобка за кухней «Горького Штопора» была крохотной — узкая койка, старый комод, лампочка под потолком. Но мне было плевать. Я лежал в темноте и смотрел в дощатый потолок, слушая, как затихает паб. Последние посетители ушли час назад. Борис поднялся наверх ещё раньше — его шаги были тяжёлыми, шаркающими, а сердце билось с перебоями даже через стены. Рина осталась одна. Я слышал всё: звон посуды, которую она собирала со столов, плеск воды в мойке, скрип половиц под её ногами — лёгкий, быстрый, уже узнаваемый.

Я лежал и думал о том, как странно устроен человек. Три дня назад я не знал о её существовании. Три дня назад я был Чистильщиком — машиной для выполнения контрактов, одиночкой, у которого нет ни прошлого, ни будущего. А теперь я лежу в тёмной подсобке и прислушиваюсь к шагам женщины, которая ненавидит таких, как я. И от этих шагов внутри разливается тепло.

Мой слух, даже без полной волчьей силы, цеплялся за каждый звук, связанный с ней.

Потом хлопнула входная дверь.

Я сел на койке.

Тишина. Только удаляющийся хруст снега под её сапогами. Она ушла. Одна. Ночью. После всего, что случилось.

Волк внутри поднял голову и тревожно заскулил. Но дело было не в нём. Дело было во мне. Я не мог лежать. Не мог закрыть глаза и сделать вид, что всё в порядке. Она была там, в темноте, одна, и каждый мой инстинкт — не волчий, человеческий — кричал: встань. Иди. Убедись, что с ней ничего не случится.

Я, Дарий Волков, Альфа «Волчьего Клыка». Я, Чистильщик, который зачищал лаборатории и не морщился, который допрашивал пленных и не отводил глаз. Я, человек, который пятнадцать лет не боялся ничего — ни боли, ни смерти, ни одиночества. Сейчас я боялся. Боялся за неё. За эту дерзкую, колючую женщину с янтарными глазами, которая в одиночку выплёскивает пиво в лицо пьяным оборотням и не позволяет себе плакать.

Это было новое чувство. Незнакомое. Оно не имело ничего общего с яростью, которая вела меня пятнадцать лет. Оно не имело ничего общего с инстинктом зверя. Волк хотел защищать свою Пару. А я... я просто не мог лежать, зная, что она там одна. И от этого было страшно.

Я встал. Натянул старый свитер — тот самый, что дал Макар. Сунул нож в ножны на поясе — подарок отца, с гравировкой «В», который никогда не покидал меня. И вышел в ночь.

Не как преследователь. Как телохранитель.

* * *

Рина свернула за угол. Я пошёл за ней — на расстоянии, в тени домов, бесшумно, как учили. Снег скрипел под её сапогами, но мои шаги тонули в этом скрипе. Она не знала, что я иду следом. И не должна была знать. Я не хотел её пугать. Просто хотел убедиться, что она дойдёт. Что Рваный и его дружки не ждут в темноте. Что с ней всё в порядке.

Улицы Сосновки были пусты. Фонари горели через один, и снег под ними казался жёлтым и грязным. Пахло дымом из труб, морозом и чем-то кисловатым — кажется, углём. Маленький северный город, затерянный среди лесов. Тихий. Сонный. Опасный. Здесь люди жили рядом с оборотнями — и не всегда это соседство было мирным.

Она шла быстро, засунув руки в карманы куртки. Не оглядывалась. Но я видел, как напряжены её плечи — даже спустя два часа после стычки она всё ещё была на взводе. Она тоже ждала удара. Привыкла.

Я смотрел на её спину — прямую, ровную, — и думал о том, сколько же ей пришлось пережить. Сколько раз она вот так же шла одна через ночной город, зная, что в любой момент из темноты может выйти кто-то вроде Рваного. Сколько раз она выплёскивала пиво, угрожала ножом, отбивалась — и возвращалась домой целой только потому, что привыкла не ждать помощи. Потому что помощи не было.

Теперь была. Даже если она об этом не знала.

Кафе появилось через три улицы.

«Северная Звезда» — гласила вывеска над входом. Старая, деревянная, с вырезанной чашкой и звездой над ней. Окна светились тёплым жёлтым светом. Из трубы валил дым. Это было круглосуточное заведение — я понял сразу, по количеству людей внутри, несмотря на поздний час. Рабочие с лесопилки, ночная смена, мужики в ватниках и шапках, с усталыми лицами и натруженными руками. Кафе было просторным, рассчитанным на большой поток в обеденные часы, но сейчас, ночью, зал заполняли только несколько столиков.

Рина толкнула дверь и вошла. Я выждал минуту. Потом вошёл следом.

Колокольчик над дверью звякнул. Тёплый воздух ударил в лицо — пахло кофе, свежей выпечкой, корицей. Я скользнул в угол, в самый дальний столик у стены, где тень от колонны падала так, что меня почти не было видно. Старая привычка. Солдатская. Садиться спиной к стене, лицом к выходу, в мёртвую зону для обзора.

Официант — молодой парень с заспанным лицом — подошёл почти сразу.

— Чёрный кофе, — сказал я. — Без сахара.

Он кивнул и ушёл. А я стал смотреть.

Рина стояла у стойки. Я видел её профиль — усталый, но красивый. Тёмные волосы, собранные в небрежный пучок, выбившаяся прядь у виска. Под глазами — лёгкие тени, следы недосыпа. Она тёрла замёрзшие ладони друг о друга, и её дыхание ещё не выровнялось после быстрой ходьбы по морозу. За стойкой была девушка — блондинка, с виду ровесница Рины, лет двадцати трёх — двадцати четырёх, с усталой улыбкой и яркими голубыми глазами. Я чуял её сразу. Волчица. Молодая, не агрессивная. Не из Картеля — я бы узнал химический след. Просто волчица, живущая среди людей. Её звали Ника — я услышал, как они переговариваются через стойку, и запомнил имя.

— Ты сегодня поздно, — сказала Ника, наливая кофе в высокую кружку. — Всё нормально?

— Нормально, — Рина взяла кружку, сделала глоток. — Просто длинный день.

— Опять эти уроды приставали? — Ника кивнула куда-то в сторону, словно «эти уроды» были явлением настолько привычным, что не требовали уточнения.

Рина устало кивнула.

— Да. Но я справилась.

— Рина, — Ника наклонилась над стойкой, понизив голос. — Ты играешь с огнём. Они не люди. Однажды кто-нибудь из них сорвётся, и никто не успеет тебя защитить.

— Я сама себя защищу. — Рина поставила кружку с лёгким стуком. Голос прозвучал твёрже. — Я не дам им меня сломать. Как сломали мою мать.

Повисла пауза.

Я смотрел на неё. На то, как дрогнули её пальцы на кружке. На то, как тень пробежала по лицу — быстрая, едва уловимая, но я заметил. Заметил, потому что не сводил с неё глаз.

Мать. Рины. Я уже знал, что с ней что-то случилось, — Рина говорила об этом с такой болью, которая не остывает годами. Но теперь, глядя на неё, я понимал: её мать была волчицей. Иначе то, что сделали с ней, не называли бы «сломали». Иначе Картель не интересовался бы ею. «Программа Генезис» — они использовали волчиц. А это значит, что в жилах Рины течёт волчья кровь. Но она человек. Я чуял это. Не оборотень. Как такое возможно? Волчица-мать — и дочь-человек. Что-то здесь было неправильно. Что-то, чего я пока не понимал.

Ника взяла Рину за руку. Простой жест. Тёплый. Человеческий.

— Твоя мать была сильной. Но её забрали не потому что она была слабой. Их слишком много, Рина. Картель — это не просто банда. Это система.

— Я знаю, — Рина вздохнула. — Поэтому и не уезжаю. Паб нужен отцу. А отцу нужна я. Без меня он не справится.

Ника покачала головой, но спорить не стала. Вместо этого она вдруг оживилась, и её голубые глаза блеснули.

— А этот... ну, тот мужик, про которого ты рассказывала? Высокий, мрачный, ваш новый работник, Дарий?

Я прищурился.

— Он просто работник паба, — сказала Рина. Слишком быстро.

— Ты покраснела, когда я про него спросила.

— Я не краснела.

— Краснела. — Ника улыбнулась — впервые за разговор. — Я видела.

Рина фыркнула. Отпила кофе. Потом сказала — тише, жёстче:

— Он такой же, как все они. Оборотень. Я чую это. От него за версту разит зверем, таким же, как и все они.

Моё сердце сжалось. Не от обиды. От понимания. Она чует зверя. Не Альфу. Не ранг. Просто зверя. И этого уже достаточно, чтобы записать меня во враги. Её ненависть была не капризом. Это был рефлекс. Выработанный годами страха и боли. Шрам. Такой же, как у меня на груди, — только вырезанный не обсидиановым ножом, а Картелем. Потерей. Страхом. Одиночеством.

Руна Ингуз на моей груди вдруг потеплела — или мне показалось? Я коснулся её сквозь ткань свитера. Старый шрам, который никогда не болел. Но сейчас, когда я смотрел на Рину и слышал её слова, он пульсировал — глухо, почти неслышно, как второе сердце. Она носила свой шрам так же, как я носил свой. И он так же болел.

— Но он помог тебе, — напомнила Ника.

Рина молчала. Смотрела в свою кружку. Потом подняла взгляд — и я увидел в её янтарных глазах что-то, чего не видел раньше. Смятение.

— Это ничего не меняет, — сказала она наконец. — Я не доверяю оборотням. Никому из них.

Ника покачала головой, но не стала давить. Она знала Рину лучше меня. Знала, что спорить бесполезно. Вместо этого она накрыла её ладонь своей и тихо сказала:

— Ладно. Но ты хотя бы подумай. Иногда они бывают не такими, как те, из Картеля.

— Может быть, — сказала Рина. — Но я не хочу проверять на себе.

Я допил кофе.

Горький. Чёрный. Такой, каким и должен быть.

Я сидел в тени колонны и чувствовал то, чего не чувствовал никогда. Беспомощность. Я — Альфа. Я — Чистильщик. Я мог голыми руками сломать хребет любому, кто угрожал бы ей. Но я ничего не мог сделать с её ненавистью. С её прошлым. С её болью. Это нельзя было вырвать клыками. Нельзя было залить кровью. Это можно было только переждать. Принять. И надеяться, что однажды она увидит меня — не зверя. Меня.

Она ненавидит оборотней. Всех. И меня. По определению. Мой волк признал её Истинной Парой. А она скорее укусит меня в ответ, чем позволит приблизиться.

Но я слышал не только её слова. Я слышал, как дрогнул её голос, когда она сказала «он просто работник паба». Я слышал, как она фыркнула, отрицая, что покраснела. Я слышал паузу — ту самую, после слов Ники «он помог тебе». Она не нашла что ответить. Потому что я действительно помог. И это не укладывалось в её картину мира.

Путь к ней будет долгим. Она не подпустит меня просто так. Она будет кусаться, огрызаться, отталкивать. Но я умею ждать. Я ждал пятнадцать лет, пока мой волк спал. Подожду ещё.

Я достал из кармана несколько купюр — моё ежедневное жалование, которое Борис выдавал мне каждое утро за работу в пабе, — и оставил на столе. Потом поднялся и вышел — тихо, незаметно, как пришёл. Колокольчик над дверью звякнул едва слышно. Рина не обернулась.

* * *

Я не ушёл далеко.

Прислонился плечом к стене кафе, снаружи, в тени водосточной трубы. Холод кусал щёки, но я не чувствовал его. Снег падал — редкий, ленивый, почти невесомый. Снежинки таяли на ресницах. Я стоял и смотрел на освещённые окна «Северной Звезды», и внутри меня происходило что-то странное. Что-то, чему я не мог найти названия.

Я, Альфа «Волчьего Клыка», легенда «Корпуса С», человек, которого боялись самые опасные преступники страны, — я стоял под дверью ночного кафе, как мальчишка, и ждал женщину, которая меня не выносит. Это должно было быть унизительно. Должно было злить. Но мне было всё равно. Мне было спокойно. Правильно. Я стоял здесь, на морозе, и впервые за пятнадцать лет чувствовал не ярость. Не боль. Не пустоту. А что-то другое. Что-то, похожее на... покой.

Она там, внутри. Смеётся с подругой. Пьёт кофе. Живая. В безопасности. И я буду стоять здесь столько, сколько потребуется, — пока она не выйдет. Пока не дойдёт до дома. Пока я не буду уверен, что этой ночью с ней ничего не случится.

Потому что она — моя Пара. Даже если она об этом не знает. Даже если она ненавидит таких, как я.

Она допила кофе, обняла Нику через стойку и направилась к выходу. Я выскользнул за минуту до неё и снова занял место в тени — у стены, под козырьком соседнего дома. Она вышла, поёжилась от мороза, засунула руки в карманы и зашагала обратно — к «Горькому Штопору». Её шаги снова зазвучали — быстрые, лёгкие, хрустящие по снегу. Я смотрел ей вслед, пока она не дошла до двери паба, пока не открыла её своим ключом, пока не скрылась внутри.

Я выдохнул. Волк внутри успокоился. И я пошёл в свою подсобку.

Завтра она спустится вниз, откроет паб, начнёт свой день. И я буду там.

Потому что теперь — только здесь. Только рядом с ней. И плевать, сколько времени это займёт...

Глава.12

ХОЛОДНАЯ ВОЙНА

День 1. Началось

Она перестала на меня смотреть.

Не сразу. В первый день после стычки с Рваным она ещё поглядывала — быстро, искоса, как смотрят на дикого зверя, который то ли защитит, то ли укусит. Но потом что-то изменилось. Может быть, она поговорила с отцом. Может быть, долгая ночь расставила мысли по местам. А может, она просто приняла решение: держаться от меня подальше.

Я не знал. Знал только, что вошёл в зал утром, поздоровался — и она прошла мимо, не подняв глаз. Будто меня не было. Будто я — пустое место.

Это задело. Не в том смысле, в каком задевает обида. Нет, я не обижался. Я слишком хорошо знал, что такое шрам на сердце, чтобы обижаться на чужие раны. Но это задело по-другому — как задевает голод, когда еда стоит перед тобой, а к ней нельзя притронуться. Как задевает тело, когда оно просыпается и требует того, чего нет.

Она игнорировала меня демонстративно. Проходила мимо — не глядя. Ставила кружки на столы — не в мою сторону. На мои редкие фразы отвечала односложно, не поворачивая головы. «Да». «Нет». «Угу». И каждый раз, когда она отворачивалась, по воздуху тянулся сладкий шлейф — тёплый, медовый, невыносимый. Он дразнил. Мучил.

Волк внутри меня ходил кругами. Он не понимал. Он признал её Парой. Он защитил её. Она должна быть нашей. Почему она уходит? Почему она не смотрит? Он скулил, и я чувствовал этот скулёж где-то под рёбрами — глухой, тоскливый, невысказанный.

Я работал. Молча. Таскал бочки, колол дрова, перебирал стулья. Работа помогала. Когда мышцы горели от усилий, думать было легче. Не о ней. О топоре. О поленьях. О чём угодно, кроме неё.

Но вечером она сама подошла ко мне.

Я был на кухне — приколачивал старую деревянную полку, которую Борис просил повесить ещё в первый день. Закрепил её на стене, выровнял, проверил прочность. Когда она вошла, её запах — тёплый, цветочный, сводящий с ума — обрушился на меня, как волна, и молоток в моей руке замер.

— Что-то нужно? — спросил я, не оборачиваясь.

— Проверить, — сказала она. Голос сухой, как наждак. — Полку. Ты её криво повесил.

Я обернулся. Она стояла в дверях кухни — руки скрещены на груди, подбородок задран. В тусклом свете лампочки её глаза казались почти коричневыми, но я знал: на свету они загораются золотистым, как тёмный мёд на просвет. А её запах — тёплый, густой, сладкий — сейчас наполнял кухню до краёв.

— Полка ровная, — сказал я. — Я проверил.

— А по-моему, кривая.

Я чуть отступил, давая ей пройти. Она подошла, встала рядом — слишком близко, я чувствовал тепло её тела, — и посмотрела на полку. Потом на меня.

— Ты вообще руками двигать умеешь? — в её голосе звенел вызов. Она не злилась. Она проверяла. Провоцировала. Искала повод.

— Умею, — я смотрел ей прямо в глаза, не отводя взгляда. — Просто ты меня отвлекаешь.

Она застыла.

Всего на секунду. Но я видел, как дрогнули её пальцы на скрещённых руках. Как приоткрылись губы — на вдох или на ответ, но ответа не было. Она не нашла, что сказать. Просто стояла и смотрела на меня расширенными глазами, и воздух между нами гудел.

Потом она развернулась. Резко. И вышла, хлопнув дверью так, что петли жалобно скрипнули. Я остался один. Перевёл дух. Опустил молоток на стол и провёл ладонью по лицу. Сердце колотилось. Волк внутри тихо, довольно урчал: он видел её смятение. Она не осталась равнодушной. Она убежала — а это значит, что мои слова попали в цель.

Но мне было не легче. При ней мне было трудно дышать. И с каждым днём становилось только хуже.

* * *

День 2. Тихая мука

Второй день её игнорирования было тише, но тяжелее.

Она больше не провоцировала. Не заходила туда, где я работал. Просто делала свою работу — и я делал свою, и между нами пролегла полоса отчуждения шириной в барную стойку. Но её запах никуда не делся. Он преследовал меня везде: в зале, на кухне, даже в подсобке, куда она не заходила. Казалось, он въелся в деревянные стены паба, в каждую кружку, в каждую половицу.

В полдень я услышал, как она поёт.

Тихо. Почти неслышно. Она была на кухне, возилась с посудой, и сквозь шум воды пробивалась мелодия — старая, протяжная, северная. Я не знал слов. Но голос у неё был мягкий, грудной, и в нём было что-то, чего она не показывала никому. Уязвимость. Тепло. Она пела не для кого-то — для себя. И от этого было ещё больнее. Потому что я не имел права слушать. Но стоял как вкопанный.

Аромат пары в тот момент стал гуще. Или мне показалось. Может быть, когда она расслаблялась — когда забывала обо мне, — её истинная суть проступала сильнее. И волк внутри тянулся к ней так, что рёбра трещали.

Вечером я сидел в углу зала и чинил расшатанный стул. Посетителей почти не было — пара мужиков у стойки, и те скоро ушли. Мы остались одни: я в своём углу, Рина — за стойкой. Она собирала посуду. Медленно. Слишком медленно. Я смотрел, как двигаются её руки — точные, ловкие, — и не мог отвести взгляд.

А потом она потянулась. Устало. Положила ладонь на плечо, размяла мышцы — видно, натрудила за день. Простое движение. Человеческое. Но у меня пересохло во рту. Я представил, как мои руки ложатся на её плечи. Как я провожу ладонями по её спине, снимая усталость. Как она расслабляется под моими пальцами.

Волк внутри зарычал. Не агрессивно. Жадно. Я сжал челюсти. Отвёл взгляд. Уставился в стену. Это было невыносимо.

Тишина. Воздух между нами гудел, как натянутая струна. А потом её шлейф усилился.

Она прошла мимо — всего в метре от меня, — и волна медового духа обрушилась с такой силой, что у меня потемнело в глазах. Я вцепился в стакан с водой, который стоял рядом. Стекло было холодным, мокрым. Но ладонь горела. Всё тело горело. В паху потяжелело — резко, остро, неконтролируемо.

Волк внутри зарычал громче. Он хотел подойти. Прижать её к стене. Зарыться носом в изгиб её шеи и вдохнуть этот запах — не разбавленный расстоянием, а концентрированный, горячий, живой. Хотел почувствовать её кожу под своими губами. Хотел...

Стекло треснуло.

Я опустил взгляд. Вода стекала по моим пальцам, смешиваясь с кровью из порезанной ладони. Я сжал стакан слишком сильно. Осколок оцарапал кожу. Мелочь. Но боль отрезвила — ненадолго, на несколько секунд.

Рина обернулась на звук.

— Что там у тебя?

— Ничего, — я сжал порез другой рукой, пряча кровь. — Стакан разбил.

Она посмотрела на меня. Долго. И в её золотистых глазах было что-то, чего я не мог прочесть. Может быть, тревога. Может быть, то самое непонятное чувство, которое она испытывала всякий раз, когда наши взгляды встречались. А может, просто усталость.

— Аккуратнее, — сказала она и отвернулась.

Я выдохнул. Разжал пальцы. Кровь уже остановилась — регенерация работала. Но внутри ничего не заживало. Я хотел её так, что кости ломит. И не мог ничего с этим сделать. Она боялась меня. Она ненавидела оборотней. И я не имел права даже смотреть в её сторону.

Но я смотрел. И волк смотрел. И мы оба ждали.

* * *

День 3. Порезанный палец

Третий день начался как обычно. Я колол дрова на заднем дворе. Рина возилась на кухне. Борис сидел наверху — сердце опять шалило, и он редко спускался до вечера. В пабе было тихо и немноголюдно.