На всякий случай

Только я. И мои мысли. Самая опасная компания на свете.

Я поднялась с дивана и медленно прошла по квартире. На кухонном столе стояла кружка Адама. В раковине лежала тарелка, которую он так и не помыл. На спинке стула висела его толстовка.

Казалось, что он просто вышел на пять минут. Но я знала, что это не так.

Я подошла к окну. На улице шла обычная жизнь, как всегда.

Люди куда-то спешили. Кто-то выгуливал собаку. Возле магазина ругалась какая-то пара. Мир продолжал существовать. А мой будто снова завис на паузе.

Телефон завибрировал. Сердце мгновенно подпрыгнуло.

Адам.

Я даже улыбнулась.

Но улыбка исчезла так же быстро, как появилась.

На экране высветилось сообщение: «Абонент временно недоступен для определения местоположения».

Спасибо. Очень полезная информация.

Я нервно усмехнулась и отбросила телефон на диван.

— Не думай, — передразнила я Адама.

Легко сказать.

Я легла поверх покрывала и закрыла глаза.

Не думать.

Не проверять телефон.

Не строить теории.

Не искать катастрофу там, где её может не быть.

Хотя бы один день.

Хотя бы несколько часов.

Хотя бы до вечера.

Потому что сил бояться у меня больше не осталось.

Первые дни совсем одной дома оказались не такими трудными, как я ожидала. Наверное, потому что я давно привыкла к тому, что Адама почти никогда нет рядом. Он постоянно где-то пропадает: работа, дела, встречи. А я остаюсь здесь. В своей коробке.

Труднее всего становится вечером. В то время, когда он обычно должен вернуться домой после тяжелого дня. Именно тогда квартира начинает казаться слишком большой. Слишком тихой. Слишком пустой.

Я чувствую себя мокрой половой тряпкой, которую забыли где-то в углу. Не выжали, не повесили сушиться. Просто бросили на пол медленно гнить.

Фу.

Я рассказала Энни о нашем последнем разговоре с Адамом. Она тоже взяла с меня обещание не думать.

Конечно. Я даже пообещала. Немного врать я всё-таки умею.

Ещё я обещала ей, что не буду игнорировать существование еды. Но вместе с Адамом из квартиры будто исчез и мой голод. Есть не хочется. Спать не хочется. Даже дышать иногда лень.

Телефон практически прирос к моей руке. Я таскаю его за собой в ванную, на кухню, в кровать. Боюсь пропустить сообщение или звонок. Будь это Адам. Или Энни. Да кто угодно. Лишь бы напомнить мне, что мир за пределами этих стен всё ещё существует.

Но если Энни хотя бы раз в день выходит на связь, то Адам — нет. Он исчез. Словно растворился в воздухе после того разговора. Не был в сети. Не писал. Не звонил. Ничего.

Я не понимаю, там что, действительно нет интернета? Зачем вообще ехать в страну, где нет вайфая?

Хотя кого я обманываю. Наверное, дело не в интернете. Может быть, он просто не хочет со мной разговаривать.

Или хочет, но не сейчас.

Или ждёт чего-то.

Блядь.

Я не знаю.

Сегодня третий день моего одиночества. И если в первый день я наслаждалась тишиной, то сейчас она начинает меня жрать.

Кэт, ты идиотка и вообще не можем ничем наслаждаться.

Уже темнеет.

Я выпиваю таблетку обезболивающего и думаю, что, наверное, сегодня стоит лечь спать пораньше.

Хотя кого я опятьобманываю? Сон давно перестал быть тем, что приходит по собственному желанию.

Возвращаясь с кухни, я снова замечаю комнату Адама. Дверь приоткрыта. Всё осталось ровно так, как было.

Кресло. Монитор. Наушники. И толстовка, небрежно брошенная на спинку стула.

Я подхожу ближе. Сначала хочу просто закинуть её в стирку. Но стоит взять ткань в руки, как меня накрывает знакомым запахом. Его запахом.

Я закрываю глаза. Вдыхаю. Раз. Потом ещё раз. И ещё.

Господи. Как же сильно я скучаю. По его голосу. По его рукам. По тому, что он просто находится рядом.

Я сама не замечаю, как возвращаюсь в спальню уже с этой толстовкой. Снимаю одежду и натягиваю её через голову. Она оказывается слишком большой. Рукава полностью скрывают ладони.

Ткань касается кожи. От её прикосновения мне становится легче. Будто часть Адама всё ещё здесь. Будто он обнимает меня со спины.

Глупость. Но сейчас я готова цепляться за любые глупости.

Я забираюсь под одеяло. По телевизору идёт какая-то очередная мелодрама. Там двое красивых людей страдают из-за любви. Мы тоже страдаем. Только без красивой музыки на фоне.

Я должна признать одну очень неприятную вещь. Я скучаю по Адаму абсолютно во всех смыслах. Даже в тех, о которых приличные девушки обычно молчат.

Но мне не стыдно.

Последние недели словно специально испытывают нас на прочность. То мои бесконечные подозрения. То пожар. То больница. То эта отвратительная разлука.

Я переворачиваюсь на другой бок. Толстовка перекручивается на теле. Тяжёлая ткань скользит по коже. И я тихо стону от собственного раздражения.

— Ох, боги, Кэт...

Я прячу лицо в подушку.

— Как ты вообще можешь думать о таком сейчас?

Ответа, разумеется, нет. Только знакомое чувство пустоты. И тоска по человеку, которого нет рядом.

Всего каких-то три дня, но ощущается как целая вечность.

— Кэт, ты там как? Не сошла ещё с ума?

Звонок Энни в шесть утра давался мне с трудом. Я легла всего пару часов назад, и сейчас мой мозг ощущался как старая батарейка, которую забыли зарядить. Но она выполняла мою просьбу — звонить мне всегда, когда появляется свободная минутка. Сейчас у неё как раз утро. Наверняка собирается на учёбу.

— Энни, я уже давно сошла с ума. Просто я хороший актёр, — хрипло отвечаю я.

— Точно. Я и забыла.

Энни смеётся.

— Адам не появлялся?

Я тяжело вздыхаю и тру глаза. Такое чувство, будто кто-то ночью залил в них строительный клей.

— Нет. Я даже не знаю, жив ли он.

На несколько секунд в трубке повисает тишина.

— Учитывая всё произошедшее, ты отлично справляешься. Я тобой горжусь, Кэт.

Энни не знает, что каждый вечер я рыдаю до тех пор, пока просто не заканчиваются силы.

Энни не знает, что синяки под моими глазами уже стали частью лица.

Энни не знает, сколько крови я себе пустила за эти дни, пытаясь хоть ненадолго заглушить внутренний шум.

«Ценим, когда потеряем». Снова одна из бесконечных цитат Ляли всплывает в голове.

Но я ведь никого не потеряла.

Пока что.

Просто всё это даётся мне гораздо тяжелее, чем я готова признать.

— Спасибо, — тихо говорю я. — Спасибо, что рядом, Энни. Я люблю тебя.

— И я тебя люблю, детка. Ладно, я побежала получать образование за нас двоих.

— Да иди уже. Кто-то из нас должен иметь мозги.

Мы обе смеёмся. Моя тревога немного ослабевает.

Совсем чуть-чуть, но этого хватает, чтобы дать телу передышку. Поэтому после звонка я снова проваливаюсь в сон.

Странный сон.

Такой, в котором ты вроде бы спишь, но одновременно понимаешь, что всё происходит не по-настоящему.

Я стою возле старого телефонного автомата. Таких уже давно нигде нет. Но точно такой же когда-то стоял возле магазина на окраине посёлка, где жила Ляля. Даже краска на нём такая же облупившаяся. Даже ржавчина в тех же местах.

Вокруг пусто. Ни людей. Ни машин. Ни звуков. Только ветер.

Откуда-то появляется мужчина. Сначала я замечаю его спину. Она настолько согнута, что кажется, будто его позвоночник сломали пополам много лет назад. Если бы он выпрямился, наверняка оказался бы выше меня. Но сейчас я смотрю на него сверху вниз.

И тут понимаю, что он абсолютно голый.

— Ох ты ж блядь...

Даже во сне первая мысль именно такая.

Он выглядит отвратительно. Серая сморщенная кожа. Длинный нос с загнутым вниз кончиком. Редкие волосы. И улыбка.

Господи. Эта улыбка. Слишком широкая. Слишком неправильная. Будто рот растянули руками. Он напоминает какого-то черта из старых сказок, которыми меня в детстве пугали взрослые.

Мужчина начинает что-то говорить. Губы шевелятся. Я вижу это. Но слов не слышу. Словно кто-то выключил звук.

Сначала мне даже не страшно. Я просто стою и смотрю на него. Но потом меня накрывает понимание, что передо мной не человек. Или человек, который давно перестал им быть.

Внутри всё резко холодеет.

Я начинаю вспоминать молитву, которую Ляля когда-то заставила меня выучить. Слова всплывают в памяти сами собой. С трудом. Обрывками. Но всплывают.

И чем больше я их повторяю, тем сильнее расплывается окружающий мир.

Телефонный автомат исчезает первым. Потом дорога. Потом мужчина.

Последнее, что остаётся — его улыбка. Она будто висит в пустоте отдельно от всего остального. А затем исчезает и она.

Я резко просыпаюсь.

Лоб покрыт липким потом.

Футболка прилипла к телу.

Сердце колотится так сильно, будто я только что бежала.

Несколько секунд я просто сижу на кровати и пытаюсь понять, где нахожусь.

В квартире тихо. Только часы на кухне отсчитывают секунды.

Тик.

Тик.

Тик.

В детстве, когда происходило что-то плохое, мне часто снились подобные кошмары. Тогда мама говорила, что это от нервов. И я почти забыла об этом. Почти. До сегодняшнего дня.

Я провожу ладонью по лицу и пытаюсь успокоиться.

Это просто сон.

Просто сон.

Никаких знаков.

Никаких предсказаний.

Никакой мистики.

Я взрослый человек.

Я в это не верю.

Но почему тогда внутри остаётся такое ощущение, будто что-то уже произошло? Или вот-вот произойдёт. Что-то очень плохое. Я смотрю на телефон. Новых сообщений нет. Новых звонков тоже.

— Отлично, — шепчу я в пустую квартиру. — Просто отлично, Кэт.

Это новый уровень паранойи или старый решил выйти на новый круг?

— Так! Я запрещаю себе думать о плохом.

Я решительно ткнула пальцем в воздух, будто подписывала какой-то официальный указ.

— Я вообще запрещаю себе думать.

Звучит как отличный план. Позавтракаю сегодня пиццей просто потому, что могу это сделать.

Адам обещал приехать? Обещал.

Обещал всё рассказать? Тоже обещал.

Если быть честной, за всё время наших отношений я не могу вспомнить ни одного случая, когда он действительно меня подводил. Раздражал — да. Бесил — постоянно. Заставлял нервничать — вообще профессионально.

Но не подводил.

Поэтому хватит.

Нужно просто пережить эти проклятые длинные дни.

Я почему-то чувствую, что он скоро вернётся. Не знаю откуда взялось это ощущение. Может быть, я просто очень хочу в него верить. Но внутри словно поселилась странная уверенность, что совсем скоро входная дверь снова щёлкнет два раза, а потом я услышу: «Любимая, я дома».

От одной этой мысли настроение немного поднялось. Или мне просто стоило нормально поесть? Тоже вариант.

Я жую свою пепперони и смотрю в окно. Какой это кусок по счёту?

Понятия не имею.

Меня это совершенно не волнует.

Мне вкусно. По-настоящему вкусно.

Впервые за последние дни. На фоне играет музыка.

Старая подборка, которую когда-то собрал Адам. Обычно она меня раздражает, потому что половину песен там исполняют какие-то ноющие мужики с гитарой. Но сегодня даже они меня не бесят.

За окном удивительно хорошая погода. Солнечно. Небо чистое. Ни одного намёка на дождь. Будто весь мир решил взять выходной от катастроф.

Я уже начинаю думать, что жизнь наконец решила дать мне передышку. Именно в этот момент звонит телефон.

Я морщусь. Если это очередной рекламный звонок, то я найду этих людей лично.

На экране высвечивается слово: «Мама».

— О нет.

Аппетит исчезает мгновенно.

Телефон продолжает вибрировать по столу. Я смотрю на него несколько секунд. Не беру.

Если мама звонит среди белого дня, есть два варианта. Либо ей срочно нужны деньги. Либо она пьяна. Иногда оба варианта одновременно.

Телефон замолкает. Я облегчённо выдыхаю.

Но он тут же начинает звонить снова.

Настойчиво.

Долго.

Слишком долго.

Что-то внутри неприятно сжимается.

Я вспоминаю свой сон. Телефонный автомат. Горбатого старика. То мерзкое чувство, с которым проснулась утром.

Нет. Не начинай, Кэт.

Это просто совпадение. Просто звонок.

Я беру трубку.

— Что случилось?

На другом конце несколько секунд тишины.

Странно.

Обычно мама начинает говорить раньше, чем я успеваю ответить.

— Мам?

В трубке слышится тяжёлое дыхание.

А потом её голос.

Трезвый.

Абсолютно трезвый.

И от этого мне становится страшнее, чем если бы она была пьяна.

— Кэт...

У меня внутри всё холодеет.

— Что произошло?

Мама всхлипывает.

Один раз.

Потом второй.

И я уже знаю.

Ещё до того, как она произносит следующие слова.

Знаю настолько отчётливо, будто кто-то ударил меня в грудь.

— Ляли больше нет...

Глава 14

Я не помню как закончился разговор. Кажется мама еще что-то говорила. Что-то про сердце. Про скорую. Про соседку. Про документы.

Но слова перестали иметь значение. Они превратились в белый шум. Как телевизор, который забыли выключить в другой комнате.

Я сидела на кухне. Передо мной стояла недоеденная пицца. Третий или четвертый кусок так и остался лежать на тарелке. Сыр застыл.

Я смотрела на него и думала только об одном.

Ляля не любит когда еда пропадает.

Странная мысль.

Наверное самая тупая мысль которая могла прийти мне в голову в такой момент. Но именно она крутилась в голове снова и снова.

Ляля не любит когда еда пропадает.

Я даже усмехнулась.

Сейчас позвоню ей. Расскажу. Она скажет что я бездельница и транжира. Скажет доедать. Потом спросит почему у меня такой голос. И все будет как раньше.

Я взяла телефон. Нашла ее номер. Большой палец завис над экраном. А потом до меня дошло. Позвонить некому. Потому что бабушки больше нет.

Телефон выпал из рук. Ударился о пол.

Я даже не подняла его.

В квартире было настолько тихо, что я слышала как работают часы в гостиной.

Тик.

Тик.

Тик.

Я ненавижу эти часы. Ляля подарила их мне на новоселье. Сказала что в доме обязательно должно быть что-то живое. Тогда я смеялась над ней. Сейчас мне хотелось разбить их о стену. Чтобы они наконец заткнулись.

Тик.

Тик.

Тик.

Я закрыла лицо руками.

Я больше никогда не услышу голос человека, который любил меня даже тогда, когда я сама себя не любила.

Не могу в это поверить. Просто не могу.

Кто угодно.

Но не Ляля.

Осуждайте меня сколько хотите, но смерть моей матери не потрясет меня так сильно, как смерть бабушки.

Это ужасная мысль. Неправильная. Наверное даже жестокая. Но она честная.

Маму я теряю понемногу уже много лет. Каждая бутылка отнимает у меня по маленькому кусочку того человека, которым она когда-то была. Алкоголь рано или поздно закончит начатое. Я всегда это знала.

Но Ляля... Ляля была моей константой. Человеком, который никогда не исчезал. Никогда не предавал. Никогда не пропадал. Даже когда весь мир превращался в дерьмо. Она всегда была рядом.

Поэтому это какая-то ошибка. Недоразумение. Мама наверняка что-то перепутала. Скорая ошиблась. Врачи ошиблись. Да кто угодно мог ошибиться. Потому что Ляля не может умереть. Она же была всегда.

Я резко встаю со стула и почти бегу на кухню.

Если уж моя жизнь решила окончательно превратиться в дешевую драму, то хотя бы позвольте мне выпить.

Руки дрожат так сильно, что бутылка едва не выскальзывает.

Я наливаю настойку в первую попавшуюся кружку и выпиваю залпом.

Горло обжигает.

Желудок сводит.

Я кашляю. Почти задыхаюсь. И сразу наливаю еще.

Вторую кружку пью медленнее.

Мне нужно хоть что-нибудь. Хоть что-нибудь, что заставит голову заткнуться.

Я отправляю два сообщения. Сначала Энни. Потом Адаму.

Всего несколько слов. Ляля умерла.

После этого блокирую их обоих. Я не хочу слышать «мне очень жаль». Не хочу слышать сочувствие. Не хочу слышать человеческие голоса.

Сейчас нет.

Сейчас мне кажется, что если кто-нибудь произнесет хоть одно доброе слово, я просто развалюсь на куски.

Мне нужно домой. В мой город. К Ляле.

Нужно попрощаться. Даже эта мысль звучит как бред.

Попрощаться.

Будто она куда-то уезжает. Будто потом можно будет снова встретиться.

Бог? Это очень не вовремя. Надеюсь, ты понимаешь это. Позаботься о ней. Пожалуйста. Сделай так, чтобы ей не было страшно. Сделай так, чтобы дедушка встретил ее. Сделай так, чтобы она не была одна.

Потому что я уже одна.

Слезы текут непрерывно. Я даже не вытираю их. На полу остаются капли. На футболке остаются мокрые пятна.

Я мечусь по квартире. Из комнаты в комнату. Открываю шкаф. Зачем-то достаю чемодан. Потом забываю зачем. Открываю сайт с билетами. Минут пять смотрю в экран и не могу понять, что там написано. Пытаюсь собрать вещи. Нахожу зарядку. Начинаю плакать потому что ее когда-то покупала Ляля. Нахожу старую фотографию. Плачу сильнее. Нахожу пакет из магазина. Тоже плачу. Потому что кажется весь этот чертов мир связан с ней.

Все вокруг напоминает о ней. Все.

В какой-то момент силы заканчиваются. Я просто сползаю на пол.

Секунда.

Вторая.

Третья.

А потом меня разрывает. Я кричу так громко, что сама пугаюсь собственного голоса. Меня будто выворачивает наизнанку. Как будто кто-то залез рукой мне в грудную клетку и выдрал сердце вместе с ребрами.

— Как я без тебя буду, Ляля?

Голос срывается.

— Кто теперь будет говорить, что я драматизирую?

Всхлип.

— Кто будет ругать меня за сигареты?

Еще один.

— Кто будет звонить мне по сто раз подряд?

Я уже почти не могу дышать.

— Кто будет любить меня просто потому что я есть?

От этого вопроса становится так больно, что меня буквально сгибает пополам.

В дверь начинают стучать соседи. Кажется я кого-то напугала.

Плевать.

— Идите нахрен! — ору я.

Стук прекращается. Я поднимаюсь на ноги. Меня шатает. Снимаю одежду прямо по дороге в ванную. Один носок остается на ноге. Я замечаю это только потом.

Включаю горячую воду до упора. Кипяток обжигает кожу. Настолько сильно, что я вскрикиваю. Но не выхожу. Наоборот. Делаю шаг вперед. Еще один.

Мне хочется почувствовать хоть какую-нибудь другую боль. Любую. Потому что с той, что внутри, я не справляюсь.

Пар заполняет ванную комнату. Зеркало полностью запотевает. По стеклу стекают капли. Будто даже стены плачут вместе со мной. Я сижу под струями воды час. Потом второй. Потом перестаю понимать сколько прошло времени.

Мне кажется, если просидеть здесь достаточно долго, то вместе с грязью смоется и эта боль.

Но она остается. Она сидит внутри.

Тяжелая.

Черная.

Неподъемная.

Никакая катастрофа не пугала меня по-настоящему. Они были не настоящими. А тот факт, что человек, которого ты любишь больше собственной жизни, исчезает, вот это настоящая катастрофа.

И ничего уже нельзя исправить.

Понятия не имею, что происходило в последние часы, пока я оставалась одна в квартире с мыслью о том, что Ляли больше нет. Но должна признать — когда я очнулась ранним утром, результат моей работы впечатлял.

В квартире царил полный хаос. На полу валялись вещи. На кухне стояла гора грязной посуды. Пустая бутылка настойки одиноко лежала в углу комнаты.

А на экране ноутбука светилось письмо: «Поздравляем с успешной оплатой».

Спасибо, мать твою.

Я несколько секунд тупо смотрела на экран, пытаясь понять, что вообще произошло.

Потом вспомнила. Билеты. Бог ты мой...

Я что, действительно купила билеты?

Открыла бронь. Вроде всё правильно. Вроде.

Честно говоря, я бы не удивилась, если бы обнаружила билет на другой конец света или бронь на круиз для пенсионеров.

Мозг работал отвратительно.

Я не стала умываться. Не стала переодеваться. Даже не проверила, что вчера напихала в сумку. Мне было всё равно. Абсолютно всё равно. Я просто вызвала такси, натянула кеды и вышла из квартиры.

Кажется, впервые за долгое время мне было плевать вообще на всё. На внешний вид. На людей. На тревогу. На последствия. На саму себя.

Я просто хотела прилететь домой и убедиться, что всё это какая-то чудовищная ошибка. Что мама перепутала. Что врачи перепутали.

Что Ляля сейчас откроет дверь и скажет своим недовольным голосом: «Ну и вид у тебя, Катрина».

От этой мысли снова защипало глаза.

Нет.

Нет.

Нет.

Это не может быть правдой.

Просто не может.

В отражении стеклянных дверей аэропорта я случайно увидела себя. На секунду даже замерла.

Господи.

Я выглядела так, будто меня нашли под завалами. Под глазами огромные синяки. Лицо опухло от слёз. Губы искусаны почти до крови. На руках свежие царапины. На ногах старые и новые синяки. Следы от пожара ещё не успели исчезнуть. На мне действительно можно изучать все виды человеческих повреждений.

Синяки разных цветов. Ссадины разной глубины. Ожоги. Шрамы.

Блядь.

Я вдруг начала смеяться. Громко. Неестественно. До дрожи.

Охранник у входа посмотрел на меня так, словно решал вызвать помощь или просто сделать вид, что ничего не заметил.

Честно говоря, я сама не знала, какой вариант лучше.

В самолёте я попросила стюардессу принести виски. Сказала, что боюсь летать. До усрачки.

Она понимающе кивнула. Забавно. Я действительно боюсь летать. Обычно весь полёт представляю, как самолёт падает, горит или разваливается прямо в воздухе.

Но сегодня мне было всё равно.

Если бы пилот объявил, что у нас отказали оба двигателя, я бы, наверное, просто отвернулась к окну. Потому что сейчас внутри меня уже происходила катастрофа гораздо страшнее любой авиакатастрофы.

Пару часов спустя самолёт приземлился в моём родном городе. В этой гнилой дыре, из которой я когда-то так отчаянно мечтала сбежать. Меня здесь ничего не держало.

Ничего. Кроме боли. Кроме плохих воспоминаний. Кроме Ляли. И теперь даже её здесь больше нет.

Маме я сразу написала, что остановлюсь в гостинице. После похорон уеду обратно. Я не смогу сейчас спасать ещё и её. Потому что сама тону.

А мама... Я слишком хорошо знаю маму. Она будет переживать по-своему. Через бутылку. Через слёзы. Через попытки забыться. И помочь ей я сейчас не способна.

Единственный человек, который всегда умел спасать нас обеих, умер.

Пока такси везло меня через знакомые улицы, я смотрела в окно и почти ничего не узнавала. Город остался прежним. Изменилась я. Или, может быть, наоборот.

Несколько раз меня накрывали слёзы. Потом приходила пустота. Потом снова истерика. Будто внутри кто-то постоянно переключал каналы.

Но одна мысль не исчезала ни на секунду. Через несколько часов я увижу дом Ляли.

И тогда мне придётся окончательно признать то, во что я до сих пор отказываюсь верить.

Она действительно ушла.

Глава 15

Я заселилась в гостиницу и швырнула сумку куда-то в угол комнаты. Там всё равно не было ничего важного. Да и если честно — сейчас для меня вообще не существовало ничего важного, кроме одного дома на окраине города.

Я разделась и пошла в душ. Снова в горячий. Настолько горячий, что кожа почти сразу покраснела. Мне казалось, если сделать воду достаточно обжигающей, она сможет перебить другую боль. Не смогла. Ничего не смогло.

После душа я не стала сушить волосы. Просто собрала их в тугой пучок, надела чёрное платье до колен с длинными рукавами и посмотрела на своё отражение.

Передо мной стояла какая-то незнакомая женщина.

Уставшая.

Опухшая.

С пустыми глазами.

Я отвернулась первой.

Через двадцать минут такси уже ехало по знакомым улицам. Настолько знакомым, что от этого становилось ещё хуже.

Вот магазин, возле которого мы с Лялей покупали мороженое.

Вот остановка, где она ругалась на меня за порванные колготки.

Вот аптека, где она заставляла меня покупать витамины, потому что я, цитирую: «ем как бездомный енот».

Каждое место било по памяти.

Каждое.

Когда водитель остановился возле её дома, я не смогла выйти сразу.

Просто сидела. Смотрела в окно. И пыталась заставить себя открыть дверь машины. Потому что пока я сидела здесь, все ещё существовала маленькая возможность, что мама ошиблась.

Что всё это недоразумение. Что сейчас откроется калитка и Ляля выйдет во двор поливать свои цветы. Но калитка оставалась закрытой. А дом молчал.

Я расплатилась и вышла. Под ногами захрустел гравий. Тот самый. Ничего не изменилось.

Мир продолжал существовать так, будто ничего не произошло. Калитка всё так же скрипнула, когда я её открыла. Словно поздоровалась со мной. Во дворе всё осталось на своих местах.