Генезис.

После обеда воздух стал душным, тяжёлым — влажным, как перед грозой, которая никак не могла разразиться. Небо затянула серая пелена, плотная и низкая, как ватное одеяло, придавившее город. Подходя к своему крыльцу, Макс краем глаза заметил что-то яркое на старом каштане у забора — пятно красного на сером фоне. Кора дерева блестела после утренней росы, ещё влажная, тёмная.

Он остановился. Сердце пропустило удар.

На нижней ветке, на высоте его лица, слегка покачиваясь от ветра, висела толстая красная нить. Она была завязана в аккуратный, почти подарочный бант — две идеальные петельки и ровные концы, свисающие вниз, как маленькие языки. Макс нахмурился, шагнул ближе. От нити исходил странный запах — жжёный сахар и старая театральная пудра, смешанные с чем-то сладковато-тошнотворным, как в дешёвой кондитерской, где кондитер забыл проветрить помещение и сахар подгорел на сковороде.

Он протянул руку, хотел сорвать — нить оказалась липкой, прилипла к пальцам, как патока, оставляя красный след на коже. Он отдёрнул руку, вытер о джинсы. Красное пятно осталось на ткани — не смывалось, не оттиралось, въелось в волокна. Нить всё так же висела, покачиваясь.

— Ерунда, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо, осипло. — Кто-то пошутил.

Макс вошёл в дом, отмахнувшись от неприятного предчувствия, которое сжало грудь холодными пальцами. Родители были на работе — мать в парикмахерской, отмывала чужие головы от перхоти и седины, отец на заводе, где пахло маслом и горячим металлом. В прихожей пахло старыми вещами и пылью, оседающей на поверхностях тонким серым слоем. Он бросил рюкзак прямо на пол — раз никого нет, можно не соблюдать порядок. Налил ледяной воды из-под крана. Вода пахла ржавчиной и хлоркой — старые трубы давали о себе знать, — но пить хотелось, в горле пересохло.

Глоток. Горло обожгло холодом, и он закашлялся, приходя в себя.

Он пошёл в гостиную, по пути включил телевизор для фона — старый «Рубин», с выпуклым экраном и вращающимися колёсиками настройки. На экране мелькали помехи, потом появился диктор с причёской-шлемом, который рассказывал о безработице, о новых заводах, о планах на пятилетку.

Сделав ещё глоток воды, Макс посмотрел в большое окно, выходящее на задний двор. Там был сад: старые яблони, ветки которых тянулись к небу, как скрюченные пальцы. Кусты смородины, уже зелёные, с мелкими ягодами, наливающимися соком. Качели, которые отец сколотил из досок ещё в прошлом году — он тогда обещал, что будет качать Макса, но так и не покачал, забыл, замотался на работе.

Стакан выскользнул из пальцев — пальцы вдруг перестали слушаться, — и со звоном разбился о паркет. Осколки разлетелись веером, вода растеклась по дереву тёмным пятном, впитываясь в старые доски.

По ту сторону стекла, на расстоянии вытянутой руки, стоял человек в грязном, выцветшем цирковом костюме. Когда-то он был красным и золотым, но теперь краска облезла, открывая серую пропотевшую ткань, въевшуюся в нитки грязь. На рукавах — бурые пятна, похожие на старую кровь, засохшую и почерневшую по краям. Лицо покрывал толстый слой белого грима, пошедший трещинами, как сухая земля в засуху. Глаза — не глаза, а две жёлтые лампы, горящие нечеловеческим, желчным светом, как у волка в темноте. Улыбка — широкая, красная, нарисованная далеко за пределами губ, — казалась высеченной на лице, как на деревянной маске. Она не двигалась. Просто была. Всегда.

Макс не мог пошевелиться. Ноги вросли в пол, будто приросли к паркету. Пальцы онемели. В голове билась только одна мысль, повторяясь, как заезженная пластинка: «Зачем он смотрит на меня? Зачем он здесь? Я не хочу этого видеть».

Клоун медленно поднял руку. Пальцы в белой перчатке были измазаны чем-то тёмным и густым — чернилами, смолой, чем-то, что пахло гнилью даже сквозь стекло, проникая в дом сквозь щель в раме. Не сводя горящих глаз с Макса, он прижал палец к стеклу и с мокрым, противным скрипом — звук был слышен даже через двойные рамы, — начал выводить буквы.

Э.

Первый штрих. Чёрная, вязкая жидкость расплылась на стекле.

М.

Макс слышал, как скрипит палец по стеклу, как жидкость чавкает под нажимом.

Б.

Е.

Р.

Последняя буква — «Р» — вышла с длинным хвостиком, который растёкся вниз, как чёрная слеза.

Из-за нарисованной улыбки, из-под слоя грима, показался ряд мелких, острых зубов — не человеческих, а как у рыбы: частые, треугольные, в несколько рядов, как у акулы. С губ капнула тёмная жидкость — густая, маслянистая — и разбилась о подоконник с той стороны, оставив чёрное, маслянистое пятно.

Дикий, животный крик прорвал оцепенение. Макс развернулся, поскользнулся на луже от разбитого стакана — подошва кеды скользнула по мокрому паркету, и он упал, ударившись коленом об угол тумбочки. Боль обожгла ногу, но страх был сильнее. Он вскочил, хромая, кинулся на второй этаж, перепрыгивая через три ступеньки. Сердце стучало так, что темнело в глазах, пульс отдавался в горле, в висках, в кончиках пальцев.

Захлопнув дверь комнаты на замок, он забился под кровать, натянул на голову сброшенное одеяло. Под кроватью пахло пылью и старой обувью — затхлым, плотным запахом, который когда-то казался безобидным, а теперь душил. Его трясло крупной дрожью, стучали зубы — не от холода, а от ужаса, залившего всё нутро, как холодная смола, как та чёрная жидкость на стекле.

Он пролежал в пыльной темноте целый час. Слушал каждый шорох в пустом доме: скрип половиц на первом этаже, гул холодильника внизу, далёкий лай собаки где-то на соседней улице. Сердце постепенно успокаивалось, но руки всё ещё дрожали, и одеяло дрожало вместе с ними.

Когда тишина стала невыносимой — когда он перестал слышать шаги и дыхание кого-то чужого в доме, — Макс медленно вылез из-под кровати. Он чувствовал, как пыль осела на волосах, на лице, на губах. В комнате было светло — солнце клонилось к закату, и через занавески пробивался оранжевый, тёплый свет. Он подошёл к окну, выглянул. На заднем дворе никого. Только ветка каштана качалась на ветру, и красная нить всё ещё висела на ней, тускло блестя в закатном свете, как нитка крови на сером фоне.

Макс спустился вниз. На полу кухни по-прежнему лежали осколки стакана и лужа воды, уже впитавшаяся в доски, оставившая тёмное пятно. Он обошёл их, подошёл к окну.

На стекле, с внутренней стороны, подсыхала чёрная надпись: «ЭМБЕР». Буквы неровные, кое-где стёкшие, но читаемые — искажённые отражением, как зеркальное письмо. Макс смотрел на них, и внутри что-то ломалось. Не страх. Последняя опора, на которой держалась вера в нормальный мир. Мир, в котором не бывает клоунов за стеклом, не бывает пишущих на окнах пальцами, не бывает рыбыих зубов в человеческом рту.

Он провёл пальцем по буквам. Они были сухими. Как старая краска. Как чернила, которые высохли уже давно.

26 мая 1985 года. Четверг. 5 часов вечера.

Школа Брукфилда. Раздевалка после физкультуры.

Дерек Мартин не торопился домой. Родители на работе, сестра с няней, дома только тишина и запах борща, что мать оставила на плите, накрыв кастрюлю крышкой. Здесь, в раздевалке, пахло потом, дезодорантом и сыростью — смесь запахов, которая казалась ему приятной, мужской. Он скинул спортивную форму, бросил в сумку, не заботясь, помнётся ли. Пошёл в душ. Вода — тёплая, почти горячая, с сильным напором. Дерек стоял под струёй, закрыв глаза, и думал о завтрашней субботе. Вечеринка у Дженни. Надо будет принести выпить — Брайс обещал раздобыть пиво, у его старшего брата есть связи. Хорошо.

Он выключил воду, взял чужое полотенце — плевать, всё равно своё забыл дома, — вытерся, накинул на пояс, вышел из душевой. Босиком по холодному кафелю, оставляя мокрые следы.

И тут — грохот. Где-то в глубине раздевалки. Будто упал тяжёлый металлический ящик — глухой, тяжёлый звук, который эхом разнёсся по помещению. Или кто-то спрыгнул с верхней полки шкафчика, приземлившись на бетонный пол.

— Кто здесь? — спросил Дерек, направляясь на звук. Голос хрипловатый — вода попала в горло, и он прокашлялся, прочищая горло.

Он завернул за угол, где стояли старые скамейки, и замер.

Из угла вышла женщина. Лет пятидесяти, в синем халате уборщицы, с ведром и шваброй в руках. Ведро новое, ярко-красное, с выцветшей наклейкой «Сделано в Китае», уже начавшей отслаиваться. Швабра старая, с разлохмаченными серыми концами, из которых торчала проволока.

— О господи, Дерек, чего так пугаешь? — она поправила косынку на голове — ситцевую, в мелкий белый горошек. — Я думала, спокойно уберусь. А ты вон как орёшь.

— Извините, — он покраснел, чувствуя, как щёки заливает жаром. — Я не знал, что вы здесь.

— А кто же ещё? Привидения? — женщина усмехнулась, показав щербатые зубы — один из передних был сломан, и на его месте темнела дырка. — Одевайся да иди домой. Поздно уже.

— Угу.

Дерек быстро оделся: джинсы, футболка, кроссовки на липучках. На пороге обернулся. Женщина уже возилась в углу, доставая тряпку из ведра — синюю, мокрую, с капающей водой. Ведро стояло на том самом месте, откуда она вышла, и на его красном боку белела надпись мелом: «ПРИВЕТ».

Дерек моргнул. Надпись исчезла. Или её не было. Или показалось. Он пожал плечами и вышел в коридор, где пахло хлоркой и дешёвым освежителем — запах, который преследовал его весь день.

Он не знал, что через три дня его имя появится на запотевшем стекле в библиотеке. Пока не знал.

А в доме Робинсонов Макс сидел на полу, прислонившись спиной к кровати. Он смотрел на красную нитку, привязанную к запястью. Когда это случилось — не помнил. Может, когда забивался под кровать, зацепившись за что-то острое. Может, когда смотрел в окно и клоун написал имя. А может, нитка была всегда, с самого начала.

Он потянул за неё. Нитка не поддалась, лишь туже затянулась, врезаясь в кожу, оставляя красный след. Он попытался развязать узел — пальцы дрожали, ногти ломались, зацепляясь за тонкую ворсинку. Бесполезно.

Макс закрыл глаза. Перед внутренним взором стояла надпись на стекле: «ЭМБЕР». Чёрные, неровные буквы, выведенные скрипучим пальцем в перчатке.

— Эмбер Чейз, — прошептал он. Голос прозвучал сухо, как шорох сухих листьев. — Альбиноска. Белые волосы, белые кроссовки.

Он не знал, зачем повторяет её имя. Просто чувствовал, что должен запомнить. Что завтра оно может исчезнуть из всех новостей, из памяти школы, из голов родителей. Но из его памяти — нет. Он будет помнить. Он должен.

За окном стемнело. В доме было тихо — только гудел старый холодильник на кухне, перебирая шестерёнками, и где-то вдалеке лаяла собака — надрывно, тревожно, как будто чуяла что-то невидимое. Макс не вставал. Он сидел на холодном полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрел на нитку на запястье.

Он ждал.

Чего — сам не знал. Но чувствовал, что тишина перед бурей уже закончилась. Буря начиналась.

ГЛАВА 3.

27 мая 1985 года. Пятница. 6 часов утра.

Дом Чейзов.

Эмбер лежала на кровати и листала журналы с моделями. В комнате пахло духами «Анаис-Анаис» — мать купила их на распродаже в универмаге, и запах был приторным, цветочным, чуть удушливым, — и старой бумагой, которая отдавала типографской краской и пылью. Журналы потрёпанные, с загнутыми углами, некоторые страницы выпадали и лежали отдельными листами на тумбочке. Эмбер перелистывала их медленно, задерживаясь на рекламе духов и помад, на фотографиях длинноногих женщин в купальниках, на улыбках, которые никогда не предназначались ей. До школы оставалось два часа. Можно было не спешить, примерять на себя чужие улыбки, чужие платья, чужую жизнь — ту, где её белые волосы не вызывали бы шёпота за спиной, где её бледная кожа не светилась бы в темноте, как маяк.

Рядом, на старой подушке в ситцевой наволочке с мелкими голубыми цветочками, спал Снежок — маленький белый пудель. Эмбер взяла его ещё щенком: клубок шерсти с мокрым носом, помещавшийся на ладони, с дрожащими лапками и огромными чёрными глазами. С тех пор они не расставались. Снежок спал с ней каждую ночь, грел ноги тёплым боком, иногда посапывал во сне, дёргая лапами, будто бежал за чем-то невидимым. Сегодня он свернулся калачиком, белая шерсть вздымалась в такт дыханию — ровно, спокойно. Тёплый, живой комок шерсти, в котором билось крошечное сердце.

— Сегодня в школу, — шепнула Эмбер, почёсывая пуделя за ухом. Шерсть была мягкой, тонкой, как пух. — Присмотри за домом.

Собака лизнула её в щёку, задев уголок губ. Язык тёплый, шершавый, как влажная наждачная бумага. Пахло от Снежка сухим кормом и сном.

В окно постучали.

Эмбер подняла голову. Стекло вибрировало — три удара, тихих, но настойчивых, будто кто-то костяшками пальцев выстукивал ритм. Она отложила журнал, встала, подошла к окну, выглянула во двор. Трава мокрая от росы, на листьях блестят капли, старые качели неподвижны — цепь ржавая, с каплями влаги, — и никого. Никого. Только утренняя серость и запах вчерашнего дождя, смешанный с сыростью и прелыми листьями. Внизу, у самого крыльца, стоял клоун.

Он махал ей рукой — медленно, широко, как заводная игрушка с заведённым механизмом, как марионетка, чьи нити дёргает кто-то невидимый. На лице застыла широкая нарисованная улыбка: красная, яркая, слишком большая для человеческого лица, она растягивалась от уха до уха, даже дальше — уходила куда-то за скулы, за пределы кожи. В другой руке он держал старый цирковой билет — жёлтый, истлевший по краям, почти рассыпающийся, с выцветшими буквами, которые невозможно прочитать. Эмбер замерла. Сердце ёкнуло, пропустило удар, и в груди стало пусто, будто оттуда вырвали что-то важное. Она не узнала его — в городе никогда не было клоунов. Никогда.

Отошла от окна. В груди стучало так, что заболели рёбра. В ушах шумело — то ли кровь, то ли ветер за стеной, то ли тот самый голос, который она никогда не хотела слышать. Она прижала ладонь к груди, чувствуя, как колотится сердце под рёбрами.

— Показалось, — выдохнула она. Голос прозвучал тонко, чуждо, будто принадлежал не ей, а другой девочке, стоящей где-то за спиной. — Просто показалось. Он показался. Его нет.

Она перевела дыхание, сделала несколько шагов по комнате — босиком по ковру, ворс щекотал ступни. Посмотрела на свои руки — они дрожали, тонкие пальцы подрагивали в воздухе. Сжала их в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Боль отрезвила, страх отступил на шаг, сжался в комок где-то в животе.

— Показалось, — повторила она твёрже. — Крови не бойся, Эмбер. Девочки не боятся.

Спустилась на первый этаж. Ступени скрипели под ногами — она знала каждую, знала, где наступать, чтобы не разбудить родителей, которые спали на втором этаже. Решила проверить задний двор через кухонное окно — если там кто-то есть, она вызовет полицию. Нет, сначала посмотрит, потом вызовет. Мать учила: сначала убедишься — потом действуешь. Полицейские в Брукфилде не любят, когда их дёргают по пустякам, а извиняться за ложный вызов она не хотела.

Подошла к окну, выглянула. Никого. Трава мокрая от росы, качели неподвижны, старый клён шевелил ветвями, и листья шуршали, как шёпот — как сотни голосов, говорящих что-то на непонятном языке. Ни клоуна, ни билета. Только утренняя серость, запах вчерашнего дождя и далёкий лай соседской овчарки.

Эмбер выдохнула — дыхание вышло дрожащим, неровным, как у человека, который только что избежал опасности. Развернулась, пошла в ванную. Нужно умыться, собраться, привести лицо в порядок. Тени под глазами наверняка заметны — ночь была бессонной, хотя она не хотела себе в этом признаваться. Она ворочалась до трёх, считала овец, думала о школе, о Дженни, о том, что скажет завтра Эмма. Спать не хотелось, но и бодрствовать было тяжело.

Она успела сделать несколько шагов по коридору, когда краем глаза заметила что-то красное на полу кухни.

Остановилась. Сердце снова пропустило удар. Подумала: показалось. Утро, невыспавшиеся глаза, тени от солнца, которые падают на пол и искажают цвета. Сделала ещё шаг — ноги были ватными, чужими, будто принадлежали не ей.

Потом всё же обернулась.

На полу кухни были следы. Кровавые, размазанные, с длинными пальцами-разводами — кто-то прошёлся по кафелю, оставляя за собой кровавую дорожку. Они вели от входной двери к столу, от стола к углу, от угла к плите. Следы были свежими — красными, блестящими, с капельками, которые ещё не засохли.

Эмбер замерла. Она не могла этого видеть минуту назад. Не могла. Следов не было. Она бы заметила. Она всегда всё замечает: где стоит молоко, где лежит мамина книга, в каком месте скрипит половица. Она бы заметила.

Но следы были здесь. Они всегда были здесь.

Запах ударил в нос — железный, густой, знакомый с прошлого года, когда она разбила коленку на велосипеде и кровь текла по ноге, оставляя красные ручейки на коже. В ушах снова зашумело, и в груди стало тесно. Эмбер пошла на кухню, обходя лужи крови. Ноги не слушались — ватные, чужие, — но она шла. Потому что должна была увидеть. Нельзя не посмотреть, когда знаешь, что там что-то есть.

В углу, у плиты, лежал труп Снежка.

Горло перерезано. Глубоко, до позвоночника. Глаза открыты — стеклянные, пустые, как у сломанной куклы, как у игрушки, из которой вынули батарейки. Белая шерсть стала красной. Красной везде: на полу, на стене, на фасаде плиты, где мать каждое утро жарила яичницу. Красное пятно расползалось по кафелю, как масло по горячей сковороде, медленно, впитываясь в швы между плитками. Собака не дышала. Не вздрагивала. Не посапывала во сне. Только кровь продолжала течь из перерезанного горла, собираясь в лужицу под головой.

Рядом, на корточках, сидел клоун.

Он поднял голову. Улыбка была не нарисованной — живой. Она росла, растягивалась, превращалась в бездонную чудовищную пропасть. Ряды зубов — острых, как бритва, как осколки стекла, как иглы дикобраза, как клыки, которые не должны существовать в человеческом рту, — мерцали в утреннем свете, пробивавшемся сквозь занавески. Из пасти тянуло гнилью и чем-то сладковатым, отчего у Эмбер заслезились глаза и к горлу подступила тошнота.

— Привет, — произнёс клоун. Голос был мягким, вкрадчивым, как шёпот в темноте. — Я ждал тебя.

Эмбер закричала. Крик вырвался из неё сам — высокий, пронзительный, как у птицы, попавшей в капкан.

Она побежала к лестнице. Ступени скрипели под босыми ногами — она не успела надеть тапки, и ступни скользили по холодному дереву. Каждая ступенька казалась выше, чем на самом деле, а расстояние до верха — бесконечным. Клоун бросился за ней. Ступени скрипели под его тяжестью, хотя он был лёгким — как пух, как тень, как дым, как что-то, что не имеет веса, но всё равно оставляет следы. Он догнал её на третьей ступеньке, схватил за шею двумя руками и поднял в воздух.

Пальцы на её горле были холодными, как лёд, как мрамор, как зимняя вода. Эмбер дёргалась, царапала его руки, но ногти скользили по гладкой, неестественно гладкой коже — как по стеклу, как по льду, как по чему-то, что не должно быть человеческим. Клоун раскрыл пасть шире, чем это было возможно. Шире, чем позволяло человеческое лицо. Шире, чем позволяла анатомия, физика, здравый смысл. Челюсти разошлись так, что голова его треснула по швам — по гримёрной маске побежали трещины, из-под которых показалась чёрная, блестящая плоть.

Челюсти сомкнулись.

Мир Эмбер погас. Она почувствовала, как её тело ломается, как рвётся плоть, как кости хрустят, превращаясь в крошку. Сознание схлопнулось в одну точку, и там, в этой точке, был только звук — хлюпающий, мокрый звук, который она слышала всего раз в жизни, когда мать разделывала курицу.

Хлюпающий звук заполнил комнату. Кровь брызнула на стены, на потолок, на белые шторы — мать повесила их только на прошлой неделе, из икеевского каталога, с мелким цветочным узором. Узор стал красным. Цветы утонули в крови. Кровь капала с потолка, как дождь — кап-кап-кап, — оставляя на полу мелкие тёмные пятна.

Клоун опустил то, что осталось от Эмбер, на пол. Ноги — только ноги, от пояса и ниже, — лежали на ступеньках, обутые в белые кроссовки, которые она получила на день рождения месяц назад. Кроссовки новые, чистые, ни царапинки — белая кожа, белые шнурки, белая подошва. Клоун поднял их, прижал к груди, как драгоценность. Белые кроссовки болтались в его руке, как две маленькие лодки, оставленные на волнах.

Потом нагнулся, поднял билет, выпавший из его руки — жёлтый, истлевший, с нечитаемым текстом, обгоревший по краям, с одной цифрой на обороте. Он макнул билет в лужу крови, которая всё ещё растекалась по кафелю, и перевернул его. На билете проступила цифра: 2.

Вторая жертва.

Он улыбнулся своей настоящей улыбкой — той, что пряталась под гримом, той, что помнила вкус человечины с древних времён, той, которая была старше цивилизаций и глубже морей, — и исчез. Не вышел в дверь, не вылез в окно. Просто перестал быть. Растворился в утреннем свете, как сахар в чае, как дым в открытое окно.

В доме остались только следы, запах гнили, ноги в белых кроссовках и старый цирковой билет с цифрой два. На белой подошве кроссовки — капля крови, засохшая, тёмная, как чернила.

Тишина. Только капает вода из крана на кухне — кап-кап-кап. Потом зазвонил будильник в спальне Эмбер. Он прозвенел пять раз, потом стих.

Никто не пришёл.

27 мая 1985 года. Пятница. 8 часов утра.

Школа Брукфилда. Столовая.

Джек, Артур, Лиза и Макс сидели в столовой совсем одни. Остальные толпились у раздачи, шумели, стучали подносами, смеялись, перекрикивались. Этот столик в дальнем углу, у окна, за которым рос старый клён, — его ветви царапали стекло, когда ветер дул с востока, — был их убежищем. Местом, где можно говорить тихо, не боясь чужих ушей.

Макс ковырял вилкой кашу. Серая, жидкая, с комками — овсянка, которую никто не хотел есть, но которую давали всем, потому что она была дешёвой. Он не ел — смотрел в тарелку и вспоминал вчерашний день. Клоун у окна. Кровавая надпись. Красная нитка, которую он так и не смог снять с запястья, сколько ни пытался — пальцы скользили, ногти не цепляли, узел был затянут так туго, что кожа под ним покраснела и начала шелушиться.

— Эй, ребят, я тут кое-что рассказать вам хотел, — голос Макса прозвучал глухо, с хрипотцой, будто он говорил с заложенным носом. Он не поднимал головы, смотрел в кашу, как в гадальный шар.

Ребята насторожились. Лиза положила вилку на край тарелки — она звякнула о фаянс. Артур отодвинул стакан с компотом, в котором плавали разбухшие сухофрукты.

— В общем, вчера, когда я пришёл домой, ко мне пришёл какой-то странный клоун. — Макс затараторил, сбиваясь, будто боялся, что не успеет, что слова вылетят и растворятся в воздухе. — Я думал, показалось. Но потом он выскочил у окна. Я упал на пол. А он посмотрел на меня и начал на стекле писать имя. Эмбер. Написал «Эмбер». Я убежал в комнату и зарылся под одеяло.

— Что за бред, Макс? — Артур усмехнулся, но усмешка вышла натянутой — уголки губ дрогнули и не поднялись. Ему хотелось, чтобы это оказалось бредом. Чтобы Макс просто пересмотрел ужастиков и перепутал сон с явью. Чтобы всё было нормально.

— Это не бред, Артур! Я его лично видел! — Макс ударил ладонью по столу. Ложка подпрыгнула и со звоном упала на пол, покатилась по кафельному полу, закатившись под соседний столик. — Он стоял у моего окна и смотрел на меня! А потом написал её имя. Эмбер Чейз!

— Какие в жопу клоуны? — Артур наклонился, поднял ложку, положил на край тарелки. Его лицо было напряжённым, скулы заострились.

— Не веришь?

— Не верю! — выкрикнул Артур, и голос его сорвался, ударившись о стены столовой. Несколько голов повернулись в их сторону, но быстро отвернулись.

— Ну иди тогда нахер. — Макс резко отвернулся, вжав подбородок в грудь.

Джек вспомнил клоуна у особняка — скрипучий смех, который был похож на несмазанные качели, билет в руке, белые перчатки, измазанные чем-то тёмным и густым, отвратительный запах старой бумаги и гнили. Его затрясло. Слёзы брызнули из глаз, потекли по щекам горячими дорожками.

— Его нет! — закричал он, срываясь на хрип. — Всё выдумка! Его не существует!

Он зажал уши ладонями, зажмурился, но слёзы текли по щекам, капали на школьную форму, оставляя на ткани тёмные пятна. Джек начал бить себя по голове — не сильно, машинально, будто вытряхивал песок из кроссовок. Кулаки стучали по вискам, по макушке, глухо, ритмично.

Лиза подошла, положила руку ему на плечо. Ладонь её была тёплой и сухой.

— Джек, что с тобой?

— Его нет! Выдумка! Не существует! — повторял он снова и снова, как мантру, как заклинание, которое должно было защитить. Глаза красные, нос распух, дыхание сбилось, грудь ходила ходуном.

Артур обнял его за плечи, прижал к себе крепко, почти сжав. От его футболки пахло потом, стиральным порошком и чем-то кисловатым — запах мальчика, который бегал и нервничал. Макс неловко погладил Джека по спине, касаясь лопаток через рубашку. Лиза взяла его за руку, сжала тонкие пальцы, переплела с ними свои.