Генезис.

Элиан Блэк

Генезис.

ПРОЛОГ.

Оно было здесь ещё до того, как у мира появилось имя.

Не пришло — просто случилось. Как первый холод в ещё тёплой воде. Как трещина на ещё гладкой коре. Ты не видишь, как она появляется, ты замечаешь её, только когда под ней уже проросла гниль.

В те времена, когда жизнь была лишь тихим шёпотом в первичном бульоне, оно питалось этим шёпотом. Слепым, крошечным, безымянным страхом первых существ. Они трепетали в студенистых толщах океана, сжимались вокруг пустоты внутри себя — и этот трепет, этот сжатый ком нервной дрожи становился едой. Оно впитывало его, как губка впитывает влагу, — медленно, жадно, без остатка.

Потом пришли гиганты. Чудовищные ящеры, чьи шаги оставляли воронки в мягкой земле, а тени накрывали долины, как грозовые тучи, — тяжёлые, плотные, почти осязаемые. Их страх был крупным и простым: страх быть раздавленным, страх огня из небесных трещин, страх сорваться в пропасть, где воздух становится жидким и холодным. Оно стало этим страхом. Оно не имело формы, но могло стать трещиной в земле под тяжёлой лапой, клубом угарного газа в низине, внезапной тенью крылатого хищника, упавшей на спину травоядного в тот самый миг, когда тот поднимал голову от воды.

А потом небо вспыхнуло — и мир умер.

Пахло озоном и горелым камнем. Сначала жарко, потом — промозгло, тысячи лет подряд. Гиганты пали. Их агония была слишком быстрой, слишком всепоглощающей, чтобы кормиться ею долго: они горели, как сухая трава, и оставляли после себя только жирный, чёрный пепел. Источник громкого, сочного страха иссяк. Оно впало в спячку — каменный, беззвёздный сон на миллионы лет, под толщей осадочных пород, под равнодушным гнётом тектонических плит.

Пробудил его новый звук.

Не рёв ящера, не треск ледника. Тихий, нервный лепет, похожий на шелест сухих листьев под ветром. Но это были не листья. Это были мысли. Страх, сотканный не из инстинктов, а из образов. Из догадок о будущем, которого ещё не наступило. Из воспоминаний о прошлом, которое уже не вернуть.

Это были люди.

Оно научилось новому: страх, посеянный однажды, растёт сам. Он становится легендой, обрастает плотью слов. А легенда — это пища, которая не портится. Её можно есть веками. Она теплится в детских сказках, в шёпоте у костра, в тревожном молчании перед грозой.

Шли тысячелетия. Ледники наступали и отступали. Цивилизации поднимались из грязи и рассыпались в прах. На месте древних охот выросла деревня. Деревня раздалась вширь, обросла мощёными улицами, фонарями и церковным шпилем, получила имя Брукфилд. И однажды в деревню приехал цирк.

Он появился на закате, когда оранжевый свет растёкся по крышам и заставил стёкла домов гореть медным блеском. Тяжелые фургоны с облупившейся краской, полосатый шатёр, запах опилок и конского пота, смешанный с приторным ароматом сладкой ваты. Дети бежали за ними, как мухи за лошадьми. И среди пёстрых артистов, жонглёров и шпагоглотателей, был один — с набелённым лицом и искусственной улыбкой, нарисованной алой краской. Толстые, неровные линии, будто ребёнок рисовал, стоя на цыпочках.

Человек, чьей работой было быть смешным.

Звали его Карл. Карл Олсен. Шестой клоун в труппе, тот, кто выходит между силовым номером и выступлением дрессировщицы. Тот, кого не запоминают. Его боялись дети, потому что слишком яркий грим и слишком широкая улыбка пугают. Взрослые не боялись — они просто отводили глаза. Но Оно почуяло в нём странный, притягательный страх — страх быть непринятым, страх пустоты за гримом, страх, который копился годами под гром аплодисментов. Каждый взрыв смеха звучал для Карла как фанфара триумфа и одновременно — как погребальный звон. Потому что смех заканчивался. Всегда.

Клоун боялся не зрителей. Он боялся тишины после номера. Той секунды, когда смех обрывается, и ты остаёшься один на сцене — накрашенный, никому не нужный, как мусор, который забыли вынести.

Оно поманило его.

Шёпотом из чащи. Тенью, скользнувшей между деревьями на окраине городка. Карл стоял у выхода из шатра, дрожащими пальцами сжимал флягу с дешёвым виски. Пахло от него потом, гримом и спиртным — кислым, резким, почти медицинским. Он выпил полбутылки перед выходом, чтобы унять дрожь в пальцах. Это помогло, но лишь на время. Теперь дрожь вернулась, сильнее — крупная, как от холода, хотя ночь стояла тёплая.

— А что там, за деревьями? — спросил он у проходившей мимо продавщицы сладкой ваты. Девушка пожала плечами, не глядя на него.

— Лес. Дорога. Ничего.

Но там было что-то. Карл знал это, чувствовал кожей — странное, притягательное тепло, исходящее из чащи, будто там горел костёр, которого не было видно. Он пошёл.

Трава под ногами была влажной. Камни скользкими. Он отошёл от огней шатра метров на сорок, и звуки цирка — музыка, крики, смех — вдруг стали глухими, будто он натянул на голову шерстяное одеяло. Тишина была вязкой, тёплой, как парное молоко.

— Эй? — позвал он. Голос сорвался, сел.

Никто не ответил. Но он услышал свой собственный страх — он звучал как гул в ушах.

Оно вошло в него не через рот и не через уши. Оно просто стало им — сначала мыслью: «Ты не нужен здесь. Ты даже не смешон по-настоящему. Ты жалок». Карл хотел возразить, но язык во рту стал тяжёлым, чужеродным, как кусок сырого мяса. Потом оно разлилось по телу — холодное, жидкое, проникающее в каждую клетку, в каждый нерв. Он почувствовал, как его пальцы перестают ему подчиняться, как ноги становятся чужими, как суставы ломит, будто их выворачивают наизнанку. Он хрипел, пытаясь выдохнуть, но воздух не шёл — только входил, всасывался, наполнял лёгкие чем-то плотным и горьким. На языке — привкус старой бумаги и металлической стружки. Он упал на колени, вцепился пальцами в мокрую землю, ногти сломались, впиваясь в грязь.

А потом — тишина. Внутри него.

Человеческая суть исчезла в мгновение, как капля в море. Не была съедена, не была вырвана — просто перестала существовать, растворилась, как сахар в тёплой воде. Но оболочка осталась. Теперь у неё была идеальная маска — та, что создана вызывать улыбку. А под ней можно было скрыть что угодно. Бездну. Голод. Вековую тоску по живому, трепещущему мясу.

Он поднялся. Отряхнул колени. Улыбнулся — шире, чем обычно, так, что накрашенный рот треснул у уголков.

Запах изменился. Вместо кисловатого страха, который исходил от него самого, теперь он чувствовал запахи со всего городка: жареное мясо из таверны, парное молоко из коровника за окраиной, духи жены мэра, смешанные с пылью и потом. И — самое сладкое, самое острое, то, от чего сводило скулы, — запах страха.

Сотни людей. Детей, взрослых. Страх как предчувствие, как тень, только-только коснувшаяся сознания.

Он вышел к людям.

Цирк гремел. Внутри шатра горели газовые лампы, освещая публику жёлтым, неверным светом. На арене уже выступали акробаты, но Карл — существо в оболочке Карла — не смотрел на них. Он стоял у входа, привалившись плечом к шесту, и медленно сканировал лица. Взрослые смотрели сквозь него, дети — пялились, тараща глаза. Но Оно искало не просто взгляды. Оно искало тот особый, электрический трепет, когда ребёнок видит не клоуна, а что-то, что не должно быть человеком.

Вот он. Мальчик лет семи. Светлые волосы, грязные коленки. Смотрит на клоуна широко раскрытыми глазами, и в них — не восхищение, не любопытство, а ровно то, что нужно.

Страх. Старый, добрый, первобытный. Кисловатый, как свежая кровь, только что выпущенная из вены. Солоноватый на вкус. Оно облизнулось — внутри, там, где раньше был Карл, сейчас зияла пустота, и в ней ворочался голод.

Клоун наклонился к мальчику. Красный рот растянулся в улыбке, белая краска на скулах треснула, обнажая тонкую, грязную кожу.

— Привет, — сказал он. Голос был мягким, почти нежным. — Как тебя зовут?

Мальчик молчал. Его руки вцепились в скамейку, маленькие пальцы побелели у суставов.

— Не бойся, — сказал клоун и положил руку на спинку скамьи, рядом с мальчиком, не касаясь. — Я просто хочу показать тебе фокус.

— Д-да? — выдавил мальчик. Голос дрожал.

— Да. Иди за мной. Это секрет.

Мальчик оглянулся на взрослых — отец курил в стороне, мать разговаривала с соседкой. Никто не смотрел.

— Ну же, — сказал клоун. — Я не кусаюсь. Только смеюсь.

И он улыбнулся. Улыбка была доброй. Но в глубине белых зрачков, под серой радужкой, плескалась темнота, которую мальчик уже не мог не заметить.

Он встал.

Они вышли из шатра. Клоун взял его за руку — маленькую, тёплую, с влажной ладонью. Мальчик не сопротивлялся. Он был как кролик, который замирает перед удавом, когда тот уже раскрыл пасть и качает головой, гипнотизируя.

За шатром — тишина. Слышно только, как где-то вдалеке лает собака. Пахнет мокрой травой и лошадиным навозом.

— Смотри, — сказал клоун и поднёс свободную руку к лицу, изобразив, что что-то прячет. Пальцы сухие, шершавые, пахнут гримом и табаком. — Сейчас я покажу тебе, как исчезают люди.

И он разжал пальцы. В ладони — ничего.

Мальчик сделал шаг назад.

— Я хочу к маме.

— Твоя мама придёт, — сказал клоун и наклонился ниже, почти касаясь носом его щеки. — Но сначала я покажу тебе мой настоящий дом. Хочешь?

Мальчик мотнул головой. Но ноги уже не двигались. Колени дрожали. Он чувствовал, что должен бежать, но тело не слушалось.

Клоун обхватил его за плечи — крепко, сухо, пальцы впились в мягкую детскую плоть через тонкую рубашку. И мальчик, наконец, закричал. Коротко, тихо — как выдох. Потому что клоун вдруг перестал быть человеком. Его лицо — белое, с красным ртом — начало меняться, расплываться, как воск на свече. Глаза стали чёрными, без зрачков. Рот открылся шире, чем мог открыться человеческий рот, и из него пахнуло сырой землёй и гнилым мясом.

Он забрал трофей. Всего лишь одну душу, одну маленькую жизнь. Но этого оказалось достаточно, чтобы насытиться на годы.

Пещера, в которую Оно прятало свою добычу, со временем обрушилась — земля осела, камни съехали вниз, заполнив вход. Пришлось искать новый дом. Оно нашло его в центре растущего города Брукфилд — заброшенный особняк на холме, старый, облупившийся, с битыми окнами и скрипучими половицами. Люди видели странного клоуна, бредущего по улицам с пустыми глазами, и отводили взгляды. «Городской сумасшедший», — думали они. «Бродяга». Они не знали, что под особняком зиял подвал — не уступающий размерами той древней пещере, где Оно спало миллионы лет. Идеальное место. Для коллекции. Для ожидания.

Особняк «Генезис» всё ещё стоит. В его подвале пахнет землёй, старой кровью и гримёрной краской — сладковатой, приторной, той, что используют в дешёвых цирках, чтобы скрыть запах пота и страха.

И если ночью вы услышите тихий, скрипучий смех со стороны холма — не смотрите. Не оглядывайтесь. Не останавливайтесь.

Оно уже выбрало следующую игру.

А она всегда начинается со страха.

ГЛАВА 1.

25 мая 1985 года. Среда. 3 часа дня.

Дом Волкеров стоял на тихой улице Брукфилда — большой, двухэтажный, с облупившейся белой краской на ставнях и покосившимся почтовым ящиком, который отец всё обещал починить, но так и не собрался. Дом казался вымершим, как корабль, брошенный экипажем в открытом море.

Родители ушли на работу ещё утром. Отец хлопнул дверью в семь — тяжело, с хрустом старого замка, оставив в прихожей запах кофе и табака. Мать задержалась на пять минут: поправила шторы в гостиной, чтобы мебель не выгорала, вытерла раковину на кухне, глянула на часы и ушла, оставив детей вдвоём. Солнце било в окна, но в гостиной стоял холодок — лучи пробивались сквозь ткань бледными, больными полосами и ложились на паркет, как линейки, как решётка.

Артур сидел на подоконнике в своей комнате на втором этаже, прижавшись спиной к холодному стеклу. Смотреть на улицу было невыносимо скучно — тоска разъедала изнутри, медленно и въедливо, без надежды на противоядие. Глаза скользили по знакомому пейзажу: соседский забор, старая «Тойота» напротив, серый асфальт, по которому никто не ходил. Четырнадцать лет. Высокий, под метр восемьдесят, худой, с широкими плечами, которые только-только начали проступать под старой серой футболкой, в которую он влез ещё в прошлом году, а теперь она сидела на нём как на вешалке. Чёрные волосы торчали в разные стороны — он не притрагивался к расчёске с утра. Глаза зелёные, как те изумруды, что отец привёз из командировки и прятал в сейфе за картиной с оленями. Артур иногда подглядывал: в темноте приоткрытого сейфа камни пульсировали холодным, живым огнём. Но сегодня ему было плевать на камни. Хотелось что-нибудь разбить.

Внизу, у себя, возилась Лиза. Тринадцать лет. Метр пятьдесят два, худенькая, с длинными волнистыми волосами — то распустит, то стянет в тугой хвост, по настроению. Глаза цвета океана, говорила мать. Лиза любила это сравнение, хоть и не видела океана ни разу — только на картинках в журналах, которые мать покупала в ларьке и потом выбрасывала, когда они надоедали. Сегодня она была в настроении и возилась с макияжем перед зеркалом в ванной. Густо, с девичьим усердием, не жалея туши и теней. Пахло от неё фруктовым шампунем — тем, что продавали в универмаге в больших зелёных бутылках. Периодически отвлекалась на куклу с оторванной рукой — мать так и не пришила, забыла, замоталась. Лиза не играла. Просто держала. Для тепла. Пластмассовое тельце в её ладонях грелось, как живое.

— Артур! — крикнула она снизу. Голос звонкий, колючий, как осколки. — Ты не видел мою тушь?

— Не трогаю я твою тушь! — голос сорвался на петушиный фальцет. Ломка. Артур ненавидел это чувство, когда слова вылетают совсем не такими, как задумал. Он стиснул челюсти и уставился в потолок, разглядывая трещину, похожую на карту материков.

Он спрыгнул с подоконника. Надо было что-то делать. Сидеть дома с сестрой, которая только и умеет, что краситься да таскать облезлую куклу, — не самое весёлое занятие. Артур считал себя взрослым. Вполне взрослым, чтобы решать, как убить день без родительского присмотра. Он вышел в коридор, и под ногами заскрипели половицы — дом старый, с характером. Артур знал каждую: третья от лестницы стонала, как раненый зверь, предпоследняя у дальней стены издавала сухой треск — будто ломается кость. Мать сто раз просила отца починить. Отец обещал. Три года.

Телефон — чёрный, дисковый, на тумбочке с кружевной салфеткой, которую мать вышивала ещё до замужества. Артур снял трубку, покрутил диск. Длинные гудки, гулкие, как пустота в колодце. Потом щелчок.

— Приходи, — выдохнул Артур, прижимая трубку к уху. Пахло от неё пластиком и пылью. — Скучно.

— Через десять минут, — отозвался Макс и бросил трубку. Коротко, без лишних слов, как всегда.

Артур вернулся в комнату, сел на кровать. Пружины скрипнули, вспоминая, как он прыгал на них в детстве — до того, как отец запретил, сказав, что мебель не для акробатов. Часы показывали три десять. Время ползло, как улитка по стеклу, оставляя за собой мокрый, липкий след скуки.

Макс явился ровно через десять минут. Пунктуальность — это в нём бесило и восхищало одновременно. Ниже Артура — метр шестьдесят, худой, с узкими плечами и короткими кудрявыми русыми волосами, вечно взъерошенными, будто он только что встал с кровати. Глаза янтарно-карие, с вечным авантюрным блеском — как у человека, который всегда что-то замышляет. Обычно он одевался, как маленький старичок — рубашки, брюки, — но сегодня нацепил толстовку с логотипом рок-группы, которую не слушал, и джинсы с потёртостями на коленях. На ногах — старые кеды, шнурки развязаны.

— А кто ещё будет? — Макс стянул кеды в прихожей, поставил их носком к носку, аккуратно, как солдатиков.

— Джек, — Артур уже стоял у двери, опершись плечом о косяк. — Сейчас подойдёт.

— А Лиза?

— Красится. Не лезь.

Макс пожал плечами, прошёл на кухню. Налил воды из-под крана — мать Волкеров не разрешала пить некипячёную, но её же не было дома. Глотнул, поморщился. Вода пахла хлоркой и ржавчиной, оставляла на языке металлический привкус. Он поставил кружку на стол и оглядел кухню: чистый, вымытый до блеска стол, салфетки в плетёной корзинке, на подоконнике — герань, которую София поливала каждое утро. Пахло хлебом и лёгкой сладостью, как в доме, где любят и не ссорятся. У Макса дома было по-другому.

Джек ввалился через пять минут — запыхавшийся, с рюкзаком, из которого торчал угол скейтборда. Метр семьдесят, худой, широкие плечи, короткие светлые волосы, прилизанные на прямой пробор, как у мальчика с обложки учебника. Но самое удивительное — глаза. Правый зелёный, как летний лес после дождя. Левый голубой, как льдинка, в которой застыло небо. В школе над ним смеялись. «Циклоп», «мутант», «фотошоп». Джек привык. Не отвечал. Просто сжимал зубы и молчал, уходя в себя.

— Есть что новенькое? — Джек скинул кеды и швырнул их в общую кучу. Макс покосился на беспорядок, но промолчал — только дёрнул бровью.

— Приставка, — Артур уже шагал к лестнице, перепрыгивая через ступеньку. — Отец из города привёз.

В комнате Артура приставка оказалась старой, японской, с облезлым корпусом и потёртыми кнопками. Джойстики заедали, если давить слишком сильно, но работали исправно, стоило дунуть в щели — там скапливалась пыль, и контакты окислялись. Артур вставил картридж — пластиковую коробочку с потёртой наклейкой, на которой почти не разобрать рисунок. Экран телевизора замигал, и на нём возникли пиксельные человечки под примитивную, монотонную, гипнотическую музыку. Для них — лучшую в мире.

Макс с Джеком схватились за джойстики. Артур уселся на край кровати и орал, подбадривая Макса, который сливал уже третью партию.

— Левее! Левее! Ты куда прёшь, осёл?!

— Да вижу я! — Макс вдавливал кнопку так, что пластик скрипел, жалуясь. Его персонаж разбежался, споткнулся и врезался в стену. Пиксельный герой замер, мигнул и растворился в воздухе.

— Ничего ты не видишь! — Артур захохотал, запрокинув голову.

Джек молчал. Нажимал на кнопки плавно, размеренно, уклонялся от препятствий, собирал бонусы, перепрыгивал пропасти с точностью, которая не снилась ни Максу, ни Артуру. Он всегда выигрывал. Может, из-за глаз — болтали, что гетерохромия даёт особое чувство движения. А может, просто не отвлекался. Не обращал внимания на вопли Макса, на подсказки Артура, на скрип кровати и гул холодильника внизу. Играл так, будто от этого зависела его жизнь.

— Ты жулик, — выдохнул Макс, отбрасывая джойстик. — Я с тобой больше не играю.

— Не умеешь — не ной, — Джек усмехнулся — коротко, уголками губ.

Внизу, у себя, Лиза красила ресницы и слушала радио. Старый «Панасоник» на тумбочке шипел, пробиваясь сквозь помехи, и голос диктора то появлялся, то исчезал, как свет маяка в тумане. Диктор рассказывал про погоду: солнечно, до двадцати, ветер юго-западный, дождей не ожидается. Лиза не слушала. Она думала об Эрике Прескоте из восьмого класса, который нравился всем девочкам. Высокий, светловолосый, с ямочками на щеках, когда улыбался. Шансов у неё не было — она понимала. Слишком младшая, слишком простая. Не из его лиги. Но мечтать-то никто не запрещал. Мечты не пахнут, не красятся, их не отнять.

Она подвела глаза, глянула в зеркало. Красиво. Тени легли ровно, тушь не осыпалась. Может, завтра в школе он заметит. Помашет. Скажет «привет». Она улыбнулась своему отражению, наклонила голову, разглядывая себя с разных ракурсов, и в этот момент кто-то постучал в дверь.

Три удара. Громких, уверенных. Бум-бум-бум — кулаком по дереву, с оттяжкой. Лиза замерла. Рука с тушью застыла в воздухе. Радио играло весёлую песенку — старый хит, который крутили по всем станциям. Сверху доносились крики Артура и Макса — они что-то орали друг на друга, заливаясь смехом. Не слышат. Или не хотят слышать.

Она встала, подошла к двери ванной, приоткрыла её, вслушиваясь. Тишина в коридоре — густая, тягучая, как патока. Может, показалось? Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в висках глухим, ритмичным стуком.

Стук повторился. Громче. С нажимом — так стучат, когда уже не ждут и теряют терпение.

Мамины слова всплыли сами собой, холодные и чёткие: «Никому не открывай, если нас нет. Слышишь, Лиза? Даже если звонят — не открывай. Мы всегда звоним дважды, помнишь?». Лиза на цыпочках, стараясь не дышать, миновала предательскую половицу — вторую от лестницы, которая стонала как живая, — скользнула к себе, закрыла дверь на замок и залезла под одеяло. Натянула его до глаз, до самого носа. В комнате пахло её дешёвыми фруктовыми духами — приторными, сладкими, как конфета, — и сейчас этот запах казался единственной нормальной, живой, настоящей вещью в мире.

Она лежала и слушала. Стук больше не повторялся. Только радио внизу — песня закончилась, и теперь диктор что-то говорил про новые поступления в универмаге. И крики сверху: кажется, Артур снова обзывал Макса ослом, а тот в ответ кидал подушку.

Через десять минут в дверь комнаты постучали. Тихо, осторожно — костяшками, без нажима. Не так, как в дверь дома.

Лиза вздрогнула, сжалась в комок под одеялом, но узнала шаги.

— Лиза, открой, пожалуйста, — голос Артура звучал приглушённо, через дверь. Он нажал на ручку — замок не поддался. — Лиза, ты там?

Она отперла замок. Артур стоял на пороге нахмуренный, с джойстиком в руке — пластиковым, замызганным, с потёртой резиновой насадкой. Позади маячили Макс и Джек с одинаково встревоженными лицами — даже Джек, который вообще-то ничего не боялся, стоял с напряжёнными плечами и сжатыми губами.

— Что стряслось? Ты чего напуганная?

— Там кто-то стучал в дверь, — голос Лизы чуть дрогнул, на глаза навернулись слёзы, но она сглотнула, прогоняя их. — Вы не спускались, и я хотела глянуть, но вспомнила, что мама говорила, и закрылась.

Артур помрачнел ещё сильнее. Он глянул на Макса, потом на Джека.

— Слушай, — сказал он, опускаясь перед ней на корточки, чтобы оказаться на одном уровне. От его футболки пахло потом и стиральным порошком — запах старшего брата, который она знала с пелёнок. — Если что-то такое опять будет — сразу меня зови. Неважно, чем я занят. Неважно, что я делаю. Это наша с тобой безопасность, особенно когда родителей нет. Поняла?

— Да, Артур, поняла.

Он обнял её — коротко, порывисто, как делал, когда не знал, что ещё сказать. Пахнул ей в макушку. От его рубашки пахло жарой и тем старым домом, и этот запах был как спасательный круг.

— Пошли чай пить? — спросил он и чуть улыбнулся.

— Конечно, пошли!

На кухне было светло и безопасно. Солнце уже клонилось к закату, и оранжевый свет заливал стол, делая кожу тёплой, как у поджарившихся на пляже. Макс с Джеком уже сидели за столом, пили чай и хрустели «Юбилейным» печеньем, которое мать Волкеров прятала в верхнем ящике, чтобы дети не смели всё за раз. Не помогло. Ящик был нараспашку.

— Привет, Лиза! — Макс вытянул ладонь.

— Привет, ребят. — Лиза шлёпнула по его ладони — громко, почти хлопком. Телесный разговор, который заменял слова.

Все расселись. Парни пили зелёный чай — Артур настаивал, что он полезнее, хотя на вкус тот напоминал скошенную траву, горьковатый и странный. Лиза взяла чёрный, с двумя ложками сахара, как любила мать. На столе стояли тарелки с печеньем, конфетами «Красная шапочка», твёрдыми, как камушки, и зачерствевшими мармеладными мишками, которых всё равно можно было есть. Лиза откусила печенье. Хрустнуло. Вкусно. Почти как в детстве, когда они с Артуром сидели на кухне и слушали дождь за окном, а мать гладила бельё и напевала что-то старое, забытое.

Артур пододвинул к ней кружку. Чёрный чай пах мёдом и лимоном.

— Слушайте, — Джек хрустнул печеньем и замер, глядя в стол, — а вы слышали про случай с Эриком Прескотом?

Все замерли. Артур поставил чашку на стол — дерево глухо отозвалось на удар. Макс перестал жевать, застыл с открытым ртом.

— Что с ним? — Лиза почувствовала, как внутри сжалось что-то холодное и липкое, похожее на тот страх у двери. Она прижала кружку к груди, согревая ладони.

— В прошлую пятницу, после школы, все ушли, а он остался доклад дописывать. — Джек перевёл дыхание, и голос его стал тише. — Говорят, услышал шорох в коридоре, вышел — и кто-то набросился на него из темноты. Он побежал в мужской туалет, но тот тип нашёл его. От Эрика только кроссовки и остались. А на полу кровью была выведена цифра один.

Лиза прижала ладони ко рту, сдерживая крик. Глаза защипало, и она заморгала быстро-быстро, чтобы не разреветься при них. Пахло от кружки мятой и лимоном, и этот запах казался сейчас единственной реальностью.

— Что за чёрт... — выдохнул Артур и откинулся на спинку стула.

— Я сам в шоке, когда мне рассказали. — Джек потёр лицо. Ладони у него стали влажными, не то от пота, не то от страха.

— Да ладно, — фыркнул Макс, но голос дрогнул. — Может, это просто страшилка? Где доказательства? Полиция?