Генезис.

— Полиция не нашла ничего, — Джек глянул на Макса. Взгляд левого голубого глаза был холодным и тяжёлым. — Но Эрика нет. Его родители уже три дня ищут, объявления расклеили. И никто не знает, что за цифра.

— Цифра один, — повторила Лиза шёпотом. Это было похоже на начало счёта. Один — кто-то пропал. Если это счёт — то следующий будет.

Вдруг зазвонил домашний телефон. Пронзительно, требовательно, разрывая тишину как ножом. Все вздрогнули. Артур подошёл, снял трубку. Чёрный пластик в его руке блестел в лучах заката.

— Алло, Артур Волкер слушает.

— Артур, будь добр, скажи Джеку, чтобы шёл домой, — голос в трубке был женским, усталым, с хрипотцой.

— А кто это?

— Мама Джека. Пожалуйста, скажи ему, уже поздно. И пусть не задерживается.

— Хорошо, миссис Харрис.

Артур положил трубку. Металлический щелчок прозвучал в тишине.

— Джек, твоя мама звонила. Пора домой.

— Уже? Блин.

Джек глянул на часы. Без четверти пять. За окном уже начали сгущаться тени, и солнце опускалось за крыши, окрашивая небо в лиловый и розовый. Он залпом допил чай, не чувствуя вкуса, поднялся, сбегал наверх за сумкой, спустился, обулся — на этот раз завязал шнурки, медленно, аккуратно, а не просто впихнул ноги в кеды — и надел старую отцовскую куртку с оторванным карманом. Мать обещала зашить. Не зашила.

— Пока, Лиза!

— Пока, Джек! — она помахала ему с крыльца. Вечерний воздух пах травой и бензином с ближайшей заправки.

Артур с Максом вышли проводить друга до калитки. Трава под ногами была мокрой — кто-то из соседей переборщил с поливом, и струя воды оставила на листьях мелкие капли, сверкающие в закатном свете. Пахло влажной землёй и сыростью.

— Хорошо посидели, парни! — Джек пожал руки Артуру и Максу. Крепко, почти до боли, с хрустом костяшек. — Бывайте.

Он зашагал в сторону дома. Дорога проходила мимо старого особняка на холме — «Генезис», как его называли в городе. Говорили, там никто не живёт. Говорили, лучше не соваться. Говорили, по ночам в окнах виден свет, хотя электричества нет уже полвека, и провода давно срезали на металлолом.

Джек шёл по тротуару, стараясь не смотреть в сторону особняка. Но глаза сами скользнули туда — к массивным кованым воротам, к облупившимся колоннам, к чёрным пустым окнам, похожим на глазницы черепа. Когда поравнялся с оградой, услышал шорох. Сзади. Отчётливый, как шаги по гравию — сухой, звенящий звук, от которого мурашки побежали по спине.

Он обернулся.

На тропинке, ведущей к особняку, стоял клоун. Пёстрый костюм, когда-то яркий, а теперь выцветший до грязно-жёлтого и бурого. На рукавах — старые, бурые потёки, въевшиеся в ткань, похожие на засохшую кровь. В руке он держал цирковой билет — жёлтый, истлевший по краям, почти рассыпающийся, с нечитаемым текстом. Лицо было залито белилами, густо, неровно, как у дешёвого клоуна, а улыбка, нарисованная красным, была слишком широкой, слишком яркой — она не умещалась на лице и растягивалась куда-то за уши, как трещина на старом покрытии. Глаза — две чёрные дыры, в которых не отражался закатный свет. Там была пустота. Там, за пустотой, ворочалось что-то голодное.

— Привет, Джек! — голос тихий, вкрадчивый, каким привыкли шептать на ухо. — Я клоун по имени Кроули. Будем знакомы.

Он поклонился — медленно, неестественно, с громким хрустом в позвоночнике, будто ломались позвонки, — и резко выпрямился. Билет в его пальцах вспыхнул синим на секунду — ярко, беззвучно, — и погас, оставив на коже копоть и обугленные края. От пальцев пахло озоном и старой бумагой.

— Пошли со мной? Я покажу тебе представление, которое ты никогда не забудешь!

Клоун засмеялся. Смех был скрипучим, демоническим — как несмазанные качели на детской площадке или ржавая дверь, которую открывают раз в столетие. Он эхом разнёсся по пустынной улице и замер, оставив после себя только тишину и холод.

Джек закричал. Крик вырвался из него сам собой, грубый, рваный, как раздираемая ткань. Развернулся и побежал так быстро, как никогда в жизни. Ноги скользили по мокрому асфальту, сердце колотилось где-то в горле, воздух кончился через десять метров, но он бежал, не чувствуя ни жжения в лёгких, ни боли в боку. Он не оглядывался. Боялся снова увидеть эту улыбку. Боялся, что клоун уже рядом, уже дышит в затылок.

Влетел в калитку своего дома, захлопнул её и привалился спиной к холодному металлу. Железо звякнуло, принимая его вес. Дышал тяжело, с хрипом, как загнанная лошадь после долгой скачки. Пот заливал глаза, и он вытер их рукавом — куртка пахла потом и страхом, кислым, резким.

В доме горел жёлтый уютный свет, из окон тянуло жареной картошкой и луком. Мать вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук — выцветший, в мелкий цветочек, который она носила уже лет пять.

— Ты чего такой? — она обняла его, прижала к себе. В объятиях пахло луком и стиральным порошком. — Бледный как смерть.

— Ничего, мам. Устал.

Он долго тёр руки в ванной, смотря в запотевшее зеркало. Собственное лицо — бледное, с разноцветными глазами — казалось чужим, незнакомым. Он смотрел на отражение и не узнавал себя. Переоделся и лёг в кровать. От ужина отказался. Мать удивилась, но настаивать не стала — только оставила тарелку с картошкой на плите, накрыв полотенцем, чтобы остывала медленнее.

Джек лежал в темноте и глядел в потолок. Шторы были задёрнуты плотно, до пола, но ему казалось, что за окном кто-то стоит. Он не проверял. Боялся. В комнате пахло пылью и старыми книгами, и этот запах казался единственной защитой. Он лежал, сжавшись, считая удары собственного сердца. Засыпал под утро, когда за окном начало светлеть и запели птицы — их голоса пробивались сквозь утренний туман.

А в доме Волкеров тем временем Артур, Макс и Лиза смотрели фильм ужасов. Телевизор гудел, картинка рябила — антенна на крыше ловила паршиво, и полосы мелькали поверх лиц актёров. В гостиной было темно, только экран освещал лица, делая их похожими на восковые маски. Ребята вздрагивали от каждого резкого звука, кричали, когда монстр выпрыгивал из темноты. Даже Макс, который клялся, что его не напугать, пару раз вцепился в подлокотник так, что побелели костяшки.

В самый напряжённый момент — герой заходил в подвал, и скрип двери заглушал зловещая музыка, нарастающая, как пульс — в дверь громко постучали.

Все трое замерли.

Ручка начала опускаться. Медленно, плавно, как в кино. Замок щёлкнул. Дверь открылась.

В проёме стояли два силуэта — высокий и пониже, размытые светом уличного фонаря, падающим в щель.

Ребята закричали. Лиза вцепилась в Артура, Макс уронил подушку.

— Да тихо вы! — рявкнул знакомый голос.

Щёлкнул выключатель. Свет залил коридор, ударил по глазам, заставив щуриться. На пороге стояли Марк и София Волкер. Марк в пальто, с кожаным портфелем, раскрасневшийся от ветра — щёки горели красными пятнами. София в плаще, с авоськой, из которой торчала буханка хлеба и зелёный пучок петрушки.

— Миссис и мистер Волкер? — голос Макса сел от неожиданности. — Это вы?!

— А кто ещё? — проворчал Марк, снимая пальто и вешая его на крючок. Позвоночник у него хрустнул, когда он потянулся, разминая плечи после долгого дня. — Нам уже и домой нельзя?

— Макс? — София улыбнулась, и глаза её засветились. — Здравствуй. Ты как?

— Отлично. А вы?

— Тоже неплохо. У нас с ночёвкой или как?

— Если вы не против, то да.

— Конечно, не против! Оставайся.

Макс обнял её — порывисто, по-детски, уткнувшись носом в её плечо. София засмеялась, взъерошила ему кудри, и от её рук пахло мятным мылом.

Лиза уже стояла у лестницы. Спать хотелось, но глаза после фильма ещё горели — сухие, как после долгого плача.

— Доброй ночи всем! — крикнула она и убежала наверх, по пути щёлкая выключателем — мать не любила, когда в темноте шлёпают.

София ушла в спальню, скинула туфли, тяжело вздохнула, снимая колготки. Марк задержался в гостиной, глянул на экран, где уже шли титры фильма ужасов — чёрные буквы на белом фоне, как надгробные плиты. Покачал головой, но смолчал. Просто выключил телевизор, нажав кнопку с твёрдым щелчком, и ушёл следом.

Макс заглянул к Артуру, который на кухне ел виноград прямо с грозди — отщипывал по ягоде и выплёвывал косточки в пустую кружку, с хлюпающим звуком. Виноград был кислым, но освежал.

— Твоя мама разрешила остаться.

— Отлично! — Артур проглотил ягоду, облизал губы. — Переночуешь у меня. Я себе на полу постелю.

Он достал чистую простыню, пахнущую лавандой — мать вечно совала саше между бельём, — одеяло и подушку. На полу расстелил старый армейский спальник, который отец привёз из командировки и ни разу не использовал. От спальника пахло кожаным салоном и бензином, как от новой машины.

Макс долго плескался в душе — вода была горячей, с сильным напором, здесь не экономили воду, в отличие от его дома, где мать орала про счётчик и требовала выключать кран, когда намыливаешься. Вытерся полотенцем с вышитой буквой «В» и надел пижамные штаны, которые дала София. Они были велики на два размера, но мягкие, как облако, из тонкого хлопка.

Вернувшись, он увидел, что на кровати его ждали простыня и одеяло, аккуратно заправленные, а на полу в спальнике уже лежал Артур, подложив под голову свёрнутую куртку вместо подушки.

— Доброй ночи, — зевнул Макс, падая на подушку. Подушка пахла мятой — София прыскала на неё каким-то спреем от бессонницы, и запах был свежим, успокаивающим.

— Доброй, — отозвался Артур.

В доме настала тишина. Только часы на кухне тикали — старые, с маятником, доставшиеся от бабушки. Ровное, успокаивающее тиканье, как пульс большого спящего зверя. Где-то наверху скрипнула половица — Лиза ворочалась во сне. Потом всё стихло.

А где-то в центре города, в старом особняке, горел одинокий огонёк.

Кроули сидел в глубоком бархатном кресле, продавленном чужими телами, — красный бархат выцвел до бурого, и в некоторых местах ткань протёрлась до дыр, обнажая пожелтевший поролон. Перед ним на низком столике лежала фотография Джека, вырезанная из школьной газеты — чёрно-белая, с неровными краями. Он взял её, провёл пальцем по лицу, стирая пыль. Разноцветные глаза мальчика глядели с бумаги без всякого выражения. В комнате пахло пылью, старым деревом и сладковатым запахом гримёрной краски.

— Игра началась, — прошептал Кроули.

В пальцах он всё ещё сжимал старый цирковой билет. Жёлтый, истлевший, с нечитаемым текстом, обгоревший по краям. Клоун поднёс его к губам, поцеловал — и билет вспыхнул синим пламенем, обжигая пальцы, оставляя на коже кровяные разводы, пульсирующие в такт сердцебиению старого дома.

Он улыбнулся. Улыбка была красной в темноте.

За окном спал Брукфилд. Никто не знал, что на холме проснулся голод.

ГЛАВА 2.

26 мая 1985 года. Четверг. 6 часов утра.

Дом Волкеров.

Утро началось с запаха жареного бекона и оглушительных басов. Артур открыл глаза и застонал — подушка, натянутая на голову, не спасала. Низкие частоты пробивали вату и перья, заставляли зубы вибрировать, отдавались где-то в челюстях тупой, пульсирующей болью. Снизу, из ванной, сквозь шум воды рвался пронзительный, визгливый голос Мадонны — «Like a Virgin», которую Лиза слушала на повторе третье утро подряд. Радио орало так, что половицы дрожали, а на кухне позвякивала посуда в буфете — тонко, тревожно, как предупреждение.

На соседней раскладушке завозился Макс. Он сел, сонно моргая — светлые кудри торчали в разные стороны, как солома после бури. Поежился. Мать Артура всегда проветривала спальню перед сном, и к утру воздух выстывал градусов до пятнадцати. Он зябко обхватил себя за плечи, потирая предплечья, на которых уже выступили мурашки.

— Она издевается, — пробормотал Артур, отбрасывая одеяло. В комнате пахло мятой от спрея на подушках и лёгкой затхлостью старого дома.

Он спустился на первый этаж. Ступени скрипели под его тяжестью — третья снизу особенно выламывалась, издавая тот самый сухой, дробный треск, который мать ненавидела. В коридоре уже стоял запах кофе и ванили: мать включила кофеварку, и горячий пар с шипением рвался из носика. Артур с силой стукнул кулаком в дверь ванной — костяшки заныли от удара о крашеное дерево.

— Лиза, выруби! Мы вообще-то спим!

Вместо ответа щёлкнул тумблер громкости. Мадонна заорала вдвое громче, басы загудели так, что задрожали стены. Из-за двери донёсся ехидный смешок и ритмичный стук каблуков — сестра явно танцевала прямо на кафеле, отбивая чечётку своими новыми туфлями.

Артур сжал кулаки, пнул косяк. Ногу заломило до колена, толку — ноль. Он выругался сквозь зубы, поплёлся на кухню. Макс, понимая, что в гостях права качать не принято, тихо спустился следом — ступал осторожно, стараясь не скрипеть, чтобы не добавлять шума.

На кухне царила идиллия, совершенно не вязавшаяся с грохотом из коридора. София Волкер ловко переворачивала яичницу на чугунной сковородке — масло шипело, пузырилось, разлеталось мелкими каплями, оставляя на руках матери следы от ожогов, которые она не замечала. Марк, не отрываясь от кроссворда («Брукфилдский вестник», страница семь), цедил чёрный кофе из любимой кружки с надписью «World's Best Dad». К чашке на блюдце прилипла крошка вчерашнего печенья — жёлтая, маслянистая.

— Доброе утро, сонь, — бросила София, не оборачиваясь. В голосе звенела привычная бодрость, будто она не спала уже полдня. — Лиза уже встала.

— Слышно, — буркнул Артур, плюхаясь на стул. Дерево глухо отозвалось на его вес. Он потёр глаза, стараясь прогнать остатки сна.

Через десять минут явилась Лиза — при полном параде. Яркие розовые тени на веках — такие густые, что казалось, она наносила их шпателем. Подведённые глаза, ресницы в таком количестве туши, что они слиплись в паучьи лапки. Новое пышное платье — синее, с белыми горошками, — которое она получила на прошлый день рождения и берегла «для особого случая». Случай, похоже, настал.

Она плюхнулась на стул, сияя так, будто выиграла в лотерею. София тут же поставила перед ней самую большую тарелку с двойной порцией бекона — хрустящего, поджаристого, с золотистой корочкой, жирно поблёскивающей в утреннем свете. От тарелки поднимался пар, смешанный с ароматом копчёного мяса.

Артур скрестил руки на груди. Косточки на запястьях выпирали от напряжения.

— Мам, это нормально вообще? Она перебудила весь дом, специально выкрутила радио, а ты ей лучший кусок кладёшь?

София замерла с лопаткой в руке — масло стекало с металла на пол каплями, с шипением. Она посмотрела на сына с искренним недоумением, подняв бровь.

— Артур Волкер. Ты что, забыл, какой сегодня день?

Артур нахмурился, переводя взгляд с матери на сестру. Лиза демонстративно хрустнула беконом, не переставая улыбаться. Во рту у неё что-то хрустело и скворчало, пахло жареным и счастьем. Она прикрыла глаза от удовольствия, облизнула жирные губы.

— Блин… — Артур потёр переносицу двумя пальцами, чувствуя, как загорелись уши, наливаясь краской. — Лиз, прости. С днём рождения.

— То-то же, — проговорила она с набитым ртом, и голос прозвучал сдавленно, как у хомяка.

Остаток завтрака прошёл спокойно. София подложила Артуру ещё яичницы — молча, без комментариев, просто пододвинула тарелку ближе к его локтю. Марк поднял голову от кроссворда, хрустнул шеей.

— Слово из пяти букв, «большая вода».

— Океан, — ответил Артур, не глядя.

Отец кивнул, вписал буквы карандашом — твёрдым, с отточенным грифелем. В семь утра родители уехали на работу — Марк завёз Софию к её офису, а сам двинул на стройку. Хлопнула входная дверь, щёлкнул замок, и в доме повисла та особенная тишина, которая бывает только когда взрослые уходят.

В половине восьмого ребята вышли из дома.

Утро выдалось зябким. Над мокрым асфальтом висел лёгкий туман, такой плотный, что фонарные столбы на углу казались призраками, плавающими в молоке. Запах мокрых листьев мешался с выхлопами редких машин и сыростью, проникающей сквозь одежду. Возле старого дуба, у которого кора была вся в глубоких трещинах, как морщины на лице старика, их уже ждал Джек.

Он стоял ссутулившись, вцепившись побелевшими пальцами в лямки рюкзака. Рюкзак был расстёгнут — молния зияла на двадцать сантиметров, и оттуда торчал угол тетради — так и шёл, не замечая. Один глаз зелёный, другой голубой, взгляд нервно бегал по кустам и теням между домами. Он облизывал пересохшие губы, и на нижней уже выступила тонкая розовая полоска — трещина от холода и напряжения.

— Джек, ты чего трясёшься? — спросил Макс, протягивая руку. Ладонь его была раскрыта, готовая к рукопожатию.

Джек вздрогнул, будто его ударили током, и резко обернулся. Руку не пожал — просто уставился на неё, как на незнакомый предмет, потом перевёл взгляд на лицо Макса.

— А? Нет. Ничего. Всё нормально.

Он быстро пожал ладонь Макса — сухо, торопливо, будто хотел поскорее закончить, — но Артур заметил, как влажно блестит у него лоб. Волосы на висках слиплись от пота, хотя утро было холодным, и изо рта шёл пар при каждом выдохе.

Никто не стал допытываться. До школы дошли в напряжённом молчании. Только Лиза раз сказала: «Смотри, жёлтые листья уже падают», — но никто не ответил. Джек смотрел под ноги, пересчитывая трещины на асфальте. Артур — в спину Джека, изучая, как напряжены его лопатки под курткой. Макс кусал губу, прикусывая кожу до белого следа.

26 мая 1985 года. Четверг. 8 часов утра.

Школа Брукфилда.

В холле пахло хлоркой и старым паркетом — уборщица мыла полы слишком усердно, и запах отбеливателя щипал глаза, заставляя их слезиться. У шкафчиков, как всегда, дежурила местная «элита». Три совершенно разные девушки, объединённые лишь популярностью и презрением к остальным.

Дженни Брукс, рыжая, высокая, затянутая в дорогое платье с чужого плеча (но никто не знал, что с чужого — она купила его на распродаже в комиссионке и перешила на свой размер, идеально подобрав). От неё за метр несло приторно-сладкими духами «Эйфель» — они оседали на волосах липким облаком, от которого першило в горле. Рядом — Эмма Свон в потёртых джинсах и чёрном топе с глубоким вырезом. Она жевала жвачку, безуспешно пытаясь перебить запах дешёвых сигарет, который въелся в кожу и волосы — пачка «Мальборо» лежала в кармане, выпирая прямоугольником. Третьей стояла Эмбер Чейз, альбиноска. Белые волосы, белая кожа, белые кроссовки — она казалась выцветшим призраком на фоне подруг, почти невидимой в ярком свете ламп. Водянисто-голубые глаза смотрели на мир с ленивым презрением, как у кошки, которая знает, что её покормят.

Ребята попытались пройти мимо, глядя в пол. Лиза сжала лямку рюкзака до хруста пальцев. Макс сунул руки в карманы так глубоко, что локти вывернулись. Артур выпрямил спину, насколько позволяла подростковая сутулость, и попытался придать лицу безразличное выражение.

— О, цирк приехал, — громко хмыкнула Дженни, поправляя волосы. Она провела пальцами по рыжим прядям, и те рассыпались по плечам с тихим шелестом.

— Смотри, разноглазый сегодня вообще на грани обморока, — Эмма выдула пузырь из жвачки и лопнула его с сухим, громким хлопком. — Что, Джек, клоуны ночью снились?

Эмбер просто тихо засмеялась — коротко, как звон разбитой чашки, с металлическим оттенком. Её белое лицо не дрогнуло, только глаза чуть сузились.

Джек сжался, втянул голову в плечи, будто ожидая удара, и ускорил шаг. Артур дёрнулся в их сторону, но Макс потянул его за рукав — за серую, выцветшую ткань куртки.

— Не связывайся.

— Почему? — Артур развернулся к нему, и в голосе зазвенела злость.

— Потому что нас выгонят, а им только пятёрку за поведение исправят. Они этого ждут. Не дай им повода.

Артур выдохнул сквозь зубы — горячий воздух обжёг губы — и пошёл дальше. В спину летел смех — высокий, визгливый, как звон колокольчиков на похоронной процессии.

Уроки начались отвратительно. На алгебре их поджидали Дерек и Брайс — главные кошмары восьмого класса. Дерек сидел на последней парте, закинув ноги на стул впередистоящего, нагло, с вызовом. Брайс, коренастый, с квадратной челюстью, ковырял в носу и смотрел на дверь в ожидании добычи — его глаза блестели скучающим хищным блеском.

— Эй, мутант! — крикнул Дерек, когда Джек проходил мимо. — Ты каким глазом сегодня списывать будешь? Правым или левым?

Класс грохнул от смеха. Кто-то заржал в голос, кто-то хихикал в кулак, прикрывая рот. Учительница алгебры миссис Флеминг даже не подняла головы от журнала — она давно сдала этот класс, устав от его неуправляемости, и теперь просто ставила тройки всем подряд, лишь бы отстали.

Джек рухнул за свою парту и уронил голову на руки. Парта пахла старыми чернилами и жвачкой, приклеенной снизу — вязкой, сладковато-мятной. Он закрыл глаза, но сквозь веки всё равно видел смеющиеся лица и пальцы, указывающие на него, как оружие.

Когда прозвенел звонок, вошедший учитель — мистер Харрис, история, он вёл и алгебру по совместительству — остановился у его стола.

— Харрис, тебе плохо? — спросил он, и в голосе проскользнула лёгкая тревога. — Может, в медкабинет?

Джек резко вскинул голову. Глаза его покраснели от сдерживаемых слёз, которые так и не вылились — застряли где-то в горле комком, жгли изнутри.

— Нормально всё! Отстаньте уже от меня!

Голос прозвучал громче, чем он хотел, сорвался на хрип. Слова ударились в потолок, отразились от стен, повисли в воздухе. Класс затих — даже Дерек перестал ухмыляться. Миссис Флеминг подняла голову, удивлённо моргнув за толстыми стёклами очков. Мистер Харрис поджал губы в тонкую нитку, но промолчал и вернулся к доске, где начал выводить уравнение мелом — мел скрипел так, что сводило зубы, оставляя белую пыль на пальцах.

Джек снова уронил голову. Рядом кто-то прошептал: «псих», — и это слово впилось в спину иглой.

После уроков, в столовой, день окончательно покатился в пропасть.

Лиза взяла поднос с макаронами — пластмассовый, серый, с выщербленными краями и трещиной на углу — и подошла к столику, где уже сидели Артур, Макс и Джек. Макароны плавали в бледно-жёлтом соусе, пахли картоном и тоской по домашней еде, по маминому борщу и горячим пирожкам.

— Свободно? — спросила она, кивая на пустой стул.

— Садись, — буркнул Артур, не поднимая головы от тарелки.

Он жевал куриную ножку — сухую, серую, с синими прожилками в местах, где жилы не проварились. Мясо отставало от кости с трудом, рвалось волокнами, и в нём хрустели мелкие косточки. Макс ковырял пюре вилкой, накручивая его на металл, как пасту, и глядя на бледную массу без всякого аппетита. Джек не ел вовсе. Сидел, сжимая стакан с компотом — компот был тёплым, кислым, с мутным осадком на дне — и смотрел в одну точку на стене, где кто-то когда-то написал чёрным маркером «ЗДЕСЬ БЫЛ ВАСЯ».

Лиза только начала наматывать макароны на вилку, как мимо пронеслась Дженни Брукс с подносом, переполненным салатами и пирожными — целая башня из трёх тарелок. Артур, возвращая свой поднос на раздачу, засмотрелся на Джека и случайно задел плечом Дженни. Она пошатнулась, поднос накренился, но она устояла, вцепившись в край стола.

— Смотри, куда прёшь, придурок! — выплюнула она, стряхивая невидимую пылинку с рукава, будто прикосновение Артура оставило грязь.

— Да там глаза только для того, чтобы в комиксы пялиться, — скривилась Эмма, проходя мимо с пачкой сигарет, спрятанной под учебником биологии. От неё пахло табаком и дешёвым лаком для волос.

Эмбер молча показала Артуру средний палец и отвернулась. Жест вышел грациозным, почти театральным — рука описала плавную дугу, как у дирижёра. Пальцы у неё были тонкие, бледные, как у пианистки, с коротко стриженными ногтями, покрытыми бесцветным лаком.

Артур хотел что-то сказать — резкое, обидное, взрослое, — но слова застряли в горле, застряли где-то там же, где у Джека застревали слёзы. Рядом тяжело дышал Макс, его дыхание было шумным, с присвистом. Джек отвернулся к стене, зажмурился.

— Они просто дуры, — тихо сказал Джек, когда троица ушла в конец столовой. — Не слушай.

Артур глубоко выдохнул. Воздух в столовой пах жиром, подгоревшим маслом и дешёвыми духами Дженни — сладковато-ядовитыми, от которых першило в горле. Он кивнул, сглотнув.

Сели за свой столик. Лиза отодвинула макароны — аппетит пропал, и в животе заворочалось что-то холодное. Макс умял пюре за две минуты, как обычно, когда нервничал, — ложка мелькала, соус разлетался в стороны. Джек так и не притронулся к еде. Только компот глотнул — кислый, с мутным осадком, оставивший на языке металлический привкус.

— Артур, — сказала Лиза, — у тебя соус на футболке.

— Плевать.

26 мая 1985 года. Четверг. 4 часа дня.

Дом Макса Робинсона.

Макс возвращался домой один. Артур и Лиза пошли за хлебом — мать дала им деньги на полкило батона и булку с отрубями. Джек сказал, что ему на почту, к тёте, которая работала в отделении с восьми до восьми. Макс не проверял. Он устал от школы, от алгебры, от смеха Дерека, от белых кроссовок Эмбер. Ноги гудели от долгого сидения за партой, шея затекла.