Генезис.

— Там группа неудачников пришла, — пискнула какая-то девочка в розовом платье, указывая пальцем на ребят.

Дженни прошла сквозь толпу, расталкивая гостей локтями.

— Разошлись! — крикнула она, и голос её перекрыл музыку. Люди расступились, и она оказалась перед ребятами. — А они что тут забыли? — высокомерно спросила она у Эммы.

— Пришли к тебе на день рождения. Ещё и с подарками!

Дженни подошла к Лизе, окинула её взглядом с ног до головы, задержавшись на туфлях.

— И что ты мне принесла? — лицемерно спросила она почти шёпотом, наклоняясь к уху Лизы. От неё пахло духами и шампанским.

Лиза протянула красивый серебряный пакет с бантом — лента была атласной, и она развязалась, когда Лиза передавала его. Дженни открыла и достала дорогую французскую сумку из мягкой кожи — ту самую, что вырезала из каталога, с золотой фурнитурой, — и коробочку с жемчужными серьгами.

Дженни с шоком посмотрела на Лизу, приподняв бровь.

— Паль? — усмехнулась она, но в голосе зазвучала неуверенность.

— Нет. В сумке чеки от всего, — уверенно сказала Лиза.

Дженни проверила чеки — подорожные, с названием бутика в городе, с печатями и суммами, — и лицо её дрогнуло. Удостоверившись, она положила подарки на комод и повернулась к парням с лёгкой улыбкой — первой искренней за вечер.

Джек протянул дюжину белых роз. Лепестки свежие, с каплями воды — он держал их в руках так аккуратно, будто это было что-то хрупкое.

— Это от нас с Максом, — улыбнулся он, притягивая друга в объятия, и от роз пахло утром и влажной землёй.

— Приятно пахнут. Спасибо, мальчики, — Дженни понюхала розы, прижав их к лицу, и поставила в вазу на комоде.

Потом подошла к Артуру. Артур протянул коробочку с дорогими французскими духами — «Анаис-Анаис», теми самыми, что пахли цветами и приторной сладостью. Дженни открыла, распылила немного на запястье — аромат разнёсся вокруг, смешиваясь с табачным дымом.

— Вкусные, — сказала она, глядя на Артура. В голосе её было что-то новое — признательность. Она поставила духи на комод рядом с розами.

Повернулась ко всем, подняла руки вверх и крикнула:

— ЗАЖИГАЕМ!

Музыка врубилась снова — всё тот же бас, всё тот же синтезатор, но громче, и пол задрожал. Все бросились танцевать — кто-то кричал, кто-то подпрыгивал.

— Развлекайтесь спокойно, — бросила Дженни ребятам с улыбкой.

Макс посмотрел на Артура и побежал в толпу, размахивая руками. Артур — за ним, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Влились в танцующих — неуклюже, но с азартом, стараясь не наступать на ноги.

Джек с Лизой сидели на кухне и пили лимонад. Кухня огромная, с мраморной столешницей, холодной на ощупь, и барной стойкой, за которой стояли бутылки с алкоголем. На столе — канапе с икрой, оливки, сырная тарелка, нарезанная тонкими ломтиками. Лимонад холодный, с пузырьками, приятно щипал язык, и на стакане оседала влага.

Рядом сидела Эмма — уже успевшая выпить что-то покрепче, судя по покрасневшим глазам и запаху, который исходил от неё.

— Ну как вам вечеринка? — нехотя спросила она ради приличия.

— Всё нравится, — Джек вертел стакан, но не пил — смотрел на пузырьки, поднимающиеся со дна.

— Классная! — воскликнула Лиза, хотя голос её прозвучал натянуто.

Эмма достала сигарету и закурила прямо на кухне, хотя Дженни запрещала. Она выдохнула дым в сторону открытого окна.

— Развлекайтесь, — буркнула она недовольно и вышла на улицу, хлопнув дверью так, что звякнуло стекло.

Джек с Лизой присоединились к Артуру и Максу. В гостиной было душно, пахло духами, потом и дешёвым алкоголем, смешанным с потом. Ребята веселились, пили разное — Артур колу, Макс спрайт, Лиза сок, Джек воду — и хорошо проводили время, стараясь не думать о том, зачем они здесь.

В какой-то момент Лиза отвлеклась и в толпе заметила Дерека. Он стоял у выхода в сад, с полным стаканом в руке — в нём плескалась тёмная жидкость, — с кем-то разговаривал, ухмыляясь. Лиза ударила пацанов по плечам и пальцем указала на него. Все переглянулись.

Неожиданно Дерек пропал. Просто исчез — как сквозь землю, будто его проглотила темнота, оставив только пустой стакан на подоконнике.

Ребята двинулись туда, где его видели в последний раз. Обшарили угол у выхода. Никого. Только запах табака и чужого одеколона.

— Чёрт, — шёпотом сказал Джек, и голос его сорвался.

— Значит так. Нам надо разойтись по дому и попытаться его найти, — скомандовал Артур. Голос его был твёрдым, но руки дрожали.

Разбежались. Артур — на второй этаж, перепрыгивая через ступеньки. Лиза — в гостиную, лавируя между танцующими. Макс — в сад, где было темно и сыро. Джек — к подвалу, который был закрыт на засов, но он всё равно проверил дверь, дёрнув ручку.

Обыскали весь дом — каждую комнату, чулан, даже гардеробную Дженни, где пахло нафталином и старой кожей. Дерека нигде не было. Вернулись на место, тяжело дыша.

— Его нигде нет! — возмущённо крикнул Макс. Лицо его было красным, на лбу выступил пот.

— И куда этот говнюк делся?! — с истерикой спросила Лиза. Голос сел от крика, и она закашлялась.

— Плохи дела. Если мы его не найдём, можно спокойно ждать объявление о пропаже на доске почёта, — спокойно сказал Джек, но голос его дрогнул на последнем слове.

— Пошлите ещё раз посмотрим, — с надеждой предложил Макс.

Нехотя согласились и снова разошлись.

28 мая 1985 года. Суббота. 7 часов вечера.

Дом Дженни. Ванная комната.

Через пятнадцать минут поисков Артур зашёл в ванную на первом этаже. Маленькая, с розовыми обоями в цветочек и зеркалом в форме сердца, в котором отражался его уставший, бледный силуэт. Пахло розами и дешёвым освежителем, который раздражал нос.

Он включил холодную воду — она потекла с шумом, — облокотился на раковину и взглянул на своё отражение. Бледное лицо, уставшее, с тёмными кругами под глазами, которые он не замечал раньше.

— Дерек, надеюсь, ты жив, — без надежды прошептал он. Голос прозвучал глухо в маленькой комнате.

Наклонился, умылся. Вода ледяная, обожгла щёки, и на коже выступили мурашки. Он выпрямился, вытирая лицо тыльной стороной ладони, и в этот момент краем глаза заметил, что на зеркале, которое было чистым, когда он зашёл, проступила надпись — кровь, или что-то на неё похожее, стекала по стеклу, складываясь в буквы: «ДЕРЕК». Но теперь буквы были в другом месте, и одна из них, «Р», была длиннее, будто кто-то дописал её прямо сейчас.

— Артур! — раздался откуда-то голос Лизы, и он вздрогнул, чуть не ударившись головой о кран.

Он выключил воду и выбежал к ребятам. Дерека никто не нашёл.

— Пошлите тогда домой, — безнадёжно выдохнул Джек.

Они направились к выходу. У двери догнала Дженни. Она успела переодеться в другое платье — чёрное, с блёстками, — но туфли всё ещё были на шпильке, и она слегка покачивалась, держась за косяк.

— Эй, что вы такие кислые? — спросила она с улыбкой, но в глазах была тревога.

— Ничего такого. Просто устали. Мы, наверное, пойдём домой, — ответила Лиза со слабой улыбкой, чувствуя, как ноги гудят от долгого стояния. — Спасибо тебе большое за эту прекрасную вечеринку.

— Да, я понимаю. Я хотела кое-что вам сказать, — голос Дженни дрогнул, и она отвела взгляд. — Извините меня, пожалуйста, за мои глупые выходки и подколы.

Ребята переглянулись. Артур молчал, сжав челюсти. Макс смотрел в пол, рассматривая рисунок на паркете. Джек — в стену, где висела картина с лошадьми в галопе.

— Прощаете? — спросила Дженни, и голос её был почти умоляющим.

Лиза кивнула первой, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы.

— Конечно, — сказала она, но в голосе не было прежней теплоты. Только усталость.

Артур посмотрел на Дженни долгим взглядом. В зелёных глазах застыло что-то тяжёлое.

— Посмотрим. Время покажет.

Дженни кивнула, опустив глаза, и её плечи поникли.

— Спасибо и на том, — сказала она и ушла к толпе, оставив после себя запах духов.

Ребята вышли из дома и увидели на крыльце Эмму. Она докуривала, пуская дым в багровое закатное небо, в котором уже зажигались первые звёзды.

— Я случайно подслушала ваш разговор с Дженни, — сказала она, не глядя, и раздавила окурок о перила. — И тоже хотела извиниться. Простите меня, ребят. Я дурочка, могу не со зла грубить.

Она протянула руку — тонкую, с обкусанными ногтями, на одном из которых был чёрный лак, уже облупившийся.

Макс не взял.

— Ладно, — сказал он холодно, и голос его был как лёд. — Но это не значит, что мы друзья.

— Я знаю. — Эмма отдёрнула руку, и на её лице мелькнула тень. — Может, когда-нибудь.

Развернулась и ушла в дом, хлопнув дверью.

Ребята двинулись к дому Джека. По пути всё время смотрели в сторону особняка «Генезис». Особняк стоял на холме чёрный, молчаливый, как огромный зверь в засаде. Окна тёмные, но Артуру показалось, что в одном из них вспыхнула спичка — и погасла. Он моргнул. Ничего.

— Пока, ребят, — Джек обнял всех — крепко, по-мужски, — и зашёл на территорию дома. Калитка скрипнула, закрылась за ним.

Остальные решили не проходить мимо особняка и двинулись обходным путём — через парк, мимо старых дубов, под которыми было темно и сыро. Проводили Макса до его дома. У калитки он задержался, глядя на тёмные окна своей комнаты.

— Удачи, Макс, — сказал Артур.

Макс кивнул — молча, одними глазами, — и зашёл внутрь. В окне зажёгся свет: мать ждала с ужином, и оттуда потянуло запахом жареной картошки.

Артур и Лиза пошли к себе. На улице стемнело, зажглись фонари — старые, тусклые, с жёлтым светом, который выхватывал из темноты мокрые листья на тротуаре. Родители уже накрыли стол: суп с фрикадельками, жареная курица, компот. Пахло домашним, уютным, живым.

— Вы где были? — спросила София, ставя тарелки.

— У Дженни на дне рождения, — ответила Лиза, садясь за стол.

— А… той самой? — Марк отложил газету и поднял брови.

— Да, пап, той самой.

— И как?

— Нормально, — сказал Артур. — Они извинились.

Отец хмыкнул, но ничего не сказал. Просто подвинул сыну тарелку, на которой парил суп.

Артур и Лиза сели за стол. Вкусный ужин, горячий, домашний. Артур не чувствовал вкуса. Он механически подносил ложку ко рту, жевал, глотал, но еда была как картон. Потому что надо. Потому что это нормально. Потому что хотелось, чтобы хоть что-то было нормально.

Над Брукфилдом опускалась ночь, и в особняке на холме зажглась свеча. Кроули сидел в своём кресле и смотрел на новую фотографию. Дерек Мартин, улыбающийся, с полным стаканом в руке. Клоун провёл пальцем по его лицу, стирая пыль, и улыбнулся.

— Скоро, — прошептал он. — Скоро.

ГЛАВА 5.

28 мая 1985 года. Суббота. 9 часов утра.

Дом Свон.

Эмму разбудило солнце — оно било сквозь немытое окно, жёлтое и настырное, как софит, забытый на сцене. Она зажмурилась, перевернулась на спину, прикрываясь ладонью, и попыталась вспомнить, закрывала ли вообще шторы вчера. Кажется, нет. Вчерашний вечер возвращался обрывками, как плёнка, которую перематывают слишком быстро: вечеринка, странные ребята Волкеров, Дерек, растворившийся в толпе — она видела, как они носились по дому, выискивали что-то, их лица были напряжёнными, будто они искали не человека, а бомбу. Потом она и Дженни извинялись, и голос её звучал чуждо, не своим. Как она шла домой одна, потому что Дженни осталась разбираться с гостями, — Эмма помнила, как ветер дул в лицо, и как она куталась в тонкую куртку, хотя ночь была тёплой.

В комнате было душно, пахло пылью и остывшим чаем — на тумбочке стояла кружка, на дне которой размокшая заварка осела коричневым осадком, а на стенках засохли чайные разводы. В углу — вчерашняя одежда, скинутая кучей: джинсы, чёрный топ, туфли на низком каблуке, которые она стянула не глядя, даже не расшнуровав. Эмма села на кровати, потёрла лицо — кожа сальная, липкая от вчерашнего макияжа, который она забыла смыть. И тут память подбросила странный кадр: когда она входила в дом, ей почудилось, что кто-то смотрит со стороны улицы. Она обернулась — никого. Только красный шарик, привязанный к почтовому ящику, покачивался на ветру. Она тогда подумала — дурацкая шутка, сняла его, хотела выбросить, но почему-то оставила на крыльце, на ступеньках, прямо у двери. Зачем? Она не помнила, зачем. Просто оставила.

Она встала. Пол под босыми ногами оказался холодным — мать экономила на отоплении, выкручивала батареи на минимум, и даже в конце мая в доме было зябко. Эмма подошла к окну, одёрнула занавеску — выцветшую, с цветочным узором, который уже почти не разобрать. Ни шарика, ни бечёвки. Только мокрая трава, блестящая от утренней росы, и соседский рыжий кот, уставившийся на неё с забора жёлтыми, немигающими глазами.

— Я же его вчера видела, — прошептала она, обращаясь к коту. Голос прозвучал сипло, как после долгого молчания.

Кот моргнул — медленно, как в замедленной съёмке, — и спрыгнул с забора, исчезнув в траве.

Эмма спустилась на первый этаж. Ступени скрипели — третья снизу издавала звук, похожий на мышиный писк, который раздражал мать, но та так и не починила. Дом был пуст. Мать ушла на вторую смену ещё вчера вечером и вернётся только к вечеру сегодня, когда Эмма уже, возможно, будет спать. На кухонном столе — холодная кружка кофе, в которой на поверхности плавала маслянистая плёнка, и записка, придавленная солонкой с отбитым уголком: «Деньги на столе. Не шали. Ужин в холодильнике». Мамин почерк — торопливый, с вылетающими за строки буквами.

Эмма вылила кофе в раковину — коричневая жидкость с шумом ушла в слив, оставив на дне кружки темный след, — налила воды из-под крана. Пахло хлоркой и ржавчиной — старые трубы давали о себе знать. Она сделала глоток и замерла. Стакан в руке дрогнул.

За окном, в центре заднего двора, висел красный шарик. Ровно посередине, на высоте человеческого роста, слегка покачиваясь, хотя ветра не было. Трава под ним была примята — круглой, ровной вмятиной, как если бы кто-то поставил туда ведро. Эмма поставила стакан на стол — он звякнул о деревянную столешницу, — и медленно подошла к задней двери. Ручка была холодной, влажной от утренней сырости. Она повернула её и вышла на крыльцо.

Воздух пах мокрой землёй и прелой листвой. Ступни мгновенно покрылись мурашками, и по коже пробежал холод, который не имел отношения к погоде.

— Есть тут кто? — спросила она. Голос прозвучал громче, чем она хотела, и эхо отскочило от стен дома и забора.

Тишина. Только капли с крыши падали в лужу — кап-кап-кап, как метроном.

Она сделала шаг, другой, босиком по мокрой траве, которая колола ступни. Протянула руку к шарику — и в тот самый миг, когда пальцы почти коснулись латекса, он резко дёрнулся в сторону, как живой, как будто его дёрнули за невидимую нитку. Эмма отдёрнула руку, и сердце забилось где-то в горле, отдаваясь в висках.

— Это не смешно, — сказала она, и голос дрогнул. — Выходи.

Никого. Тишина. Только шарик завис на месте, покачиваясь, но теперь в такт её дыханию — или ей только казалось, и это совпадение заставляло кровь стыть в жилах.

Она быстро вернулась в дом, захлопнула дверь, заперла замок — щелчок прозвучал оглушительно громко в пустом доме. Посмотрела в окно. Шарик всё ещё висел. Неподвижно. Как ждал.

Она убедила себя, что виной всему недосып и те идиотские разговоры про клоуна, подслушанные в школе за обедом: обрывки фраз, которые она пропускала мимо ушей, но они засели в подсознании. Глупость. В реальной жизни дети пропадают, потому что сбегают из дома или попадают под машину, а не потому, что их забирают клоуны из заброшенных особняков. В реальной жизни полиция находит всех рано или поздно. Эмма в это верила. Должна была верить.

Она переоделась во вчерашние джинсы, вытряхнув из карманов скомканную жвачку в серебристой обёртке, и чёрный топ, который она уже носила два дня подряд. Наспех расчесалась — провела расчёской по спутанным волосам раз, другой, третий, — и в зеркале прихожей на неё глянуло бледное, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами. Она взяла со стола деньги — две помятые десятки и мелочь, — вышла через переднюю дверь, даже не глянув на задний двор, но чувствуя его на затылке.

По дороге к Дженни она постоянно оборачивалась. Никого. Только редкие машины — старая «Волга», проехавшая с грохотом, и белый «фольксваген», который она видела уже третий раз, но он просто проехал мимо, не остановился. Старушка с сумкой на колёсиках, скрипевшей на всю улицу, месила тротуар, и колесо застревало в каждой трещине. Рыжий кот на заборе — тот же или другой? Эмма не помнила, и это беспокоило.

28 мая 1985 года. Суббота. 10 часов утра.

Дом Дженни Брукс.

Дом Дженни прятался в конце тихой улицы, за аккуратными, подстриженными кустами и двумя старыми дубами, чьи корни вздыбили тротуар. На лужайке ещё валялись следы вчерашнего — скомканные салфетки, пластиковые стаканчики, чья-то бейсболка с логотипом рок-группы, повисшая на кусте роз, и пустая бутылка из-под колы, наполовину залитая дождевой водой. Эмма нажала звонок. Внутри заиграл мелодичный перезвон — бабушкин подарок из Швейцарии, который Дженни включала только для важных гостей.

Дверь открыла Дженни. Без макияжа, в простой белой футболке и старых джинсах, которые она обычно носила только дома. Волосы собраны в небрежный пучок — несколько прядей выбились и свисали на лицо. Под глазами залегли тени, глаза красные — то ли не спала, то ли плакала. Дженни не выглядела как та гламурная королева школы, которую все знали.

— Ты чего такая? — Эмма шагнула внутрь, в запах кофе и ванильных свечей, которые Дженни всегда зажигала на кухне. Ноги её были босыми, и она наступила на холодный кафель, поёжившись.

— Заходи, — тихо сказала Дженни, и голос её был глухим, будто она говорила сквозь вату. — Мне нужно кое-что показать.

Они прошли на кухню. Дом с высокими потолками и дорогой мебелью сегодня казался пустым, будто все вещи прижались к стенам, сжались, боясь лишнего звука. На столе лежала школьная газета — «Брукфилдский старшеклассник», которую издавал школьный клуб. Дженни развернула её и ткнула пальцем в маленькую заметку на второй странице, рядом с рекламой репетиторов:

«Пропажа без вести: Дерек Мартин, 14 лет, не вернулся домой после школьной вечеринки. Родители обратились в полицию. Если вам что-либо известно, просьба звонить по указанному номеру».

— Это он? — Дженни подняла на неё глаза, и в них плескался страх. — Тот самый Дерек? Который был у меня на вечеринке?

— Да. Но он же просто ушёл. Мы все видели. — Эмма взяла газету, и пальцы её дрожали, бумага шелестела в руках.

— Ты видела? — Дженни посмотрела в упор, и её взгляд был тяжёлым, как камень. — Я — нет. Я помню, он был, а потом исчез. Эти неудачники бегали по дому, искали, а потом ушли, и Дерека всё не было. А я думала, он просто слинял через чёрный ход, чтобы не прощаться.

— Дженни, ты думаешь, тот клоун, о котором они говорили… это правда?

— Я не знаю, что думать. — Дженни села на стул, обхватив себя руками, и Эмма заметила, что её ногти обкусаны до мяса — с ней такое редко, обычно она ходила с идеальным маникюром. — Но Эмбер пропала. Дерек пропал. А они знали. Они не притворялись вчера.

Эмма хотела возразить, сказать, что это совпадение, что ребята просто ищут внимания, но перед глазами стоял красный шарик посреди двора, покачивающийся без ветра. Она промолчала, и молчание было тяжелее слов.

Дженни вдруг подняла голову, и в глазах её мелькнула мольба:

— Ты останешься сегодня? Мама с папой уехали к бабушке. Я одна. В доме так тихо, что слышно, как мыши в стенах шебуршатся.

— Конечно, останусь. Куда я денусь.

28 мая 1985 года. Суббота. 12 часов дня.

Дом Дженни. Гостиная.

День тянулся медленно, как патока, как та самая засохшая заварка на дне кружки. Телевизор не спасал: мыльная опера, которую они смотрели не отрываясь, но не запоминали ни имён, ни сюжета; потом новости — без единого упоминания Дерека, только налоги и новый торговый центр за городом; потом передача про собак, где ведущий с неестественной улыбкой гладил овчарку; потом снова новости. Эмма ловила себя на том, что постоянно смотрит в окно — на лужайку, на дорогу, на дубы, на всё, что могло скрывать чей-то силуэт.

Дженни сидела на полу, перед журнальным столиком, перебирала украшения — кольца, браслеты, серьги, которые она обычно носила с гордостью. Она двигала их механически, без обычного удовольствия, просто перекладывала с места на место, создавая бессмысленные узоры.

— Эмма, — тихо позвала она.

— М? — Эмма не отвела взгляда от окна.

— Ты боишься?

— Чего?

— Того, что они сказали. Про клоуна.

Эмма выключила телевизор — щелчок, и тишина ударила по ушам, такая плотная, что можно было потрогать. Она повернулась к Дженни и села на диван, поджав ноги.

— Я не знаю, чему верить. Но шарик я видела. Красный. Висел у меня во дворе утром.

Дженни подняла голову, и её брови поползли вверх:

— Какой шарик?

— Привязанный к почтовому ящику. Я его сняла, оставила на крыльце. А утром он висел посреди двора. Без нитки.

Они замолчали. За окном проехала машина — шум мотора на секунду заполнил комнату, потом стих, оставив после себя только тишину, в которой было слышно, как бьётся собственное сердце.

— Давай поедим, — предложила Эмма, чувствуя, как в желудке засосало от голода, хотя еда не казалась нужной. — Голод не тётка.

На кухне Дженни достала сыр — швейцарский, с дырочками, который она любила, — хлеб, колбасу. Резала аккуратно, как учила мать: сыр тонкими ломтиками, хлеб — ровными квадратами. Эмма заварила чай в двух кружках — «Липтон», бледный, почти прозрачный, потому что заварка кончилась. Ели молча. Сыр был хорошим, с приятным ореховым привкусом, но Эмма не чувствовала вкуса — она жевала и глотала механически, как робот.

Около четырёх раздался звонок в дверь. Дженни вздрогнула, вилка звякнула о тарелку, и сыр упал на стол.

— Ты кого-то ждёшь? — спросила Эмма, прислушиваясь.

— Нет.

Они подошли к двери. Дженни глянула в глазок — маленький, мутный, в котором всё искажалось, как в кривом зеркале.

— Там этот. Друг Волкера.

Эмма отодвинула её, посмотрела сама. На крыльце стоял Макс — кудрявый, в оранжевой майке-поло, которая была ему велика, и в белых кедах, которые он переминал с ноги на ногу. Он нервно оглядывался через плечо, будто ждал, что кто-то появится из-за кустов.

Эмма открыла дверь, и он вздрогнул, когда замок щёлкнул.

— Вы чего? — спросил он, переводя взгляд с одной на другую. — Мы к вам полчаса назад стучались. Думали, нет никого.

— Не слышали, — ответила Дженни из-за плеча Эммы. — Что тебе надо?

— Нам надо поговорить. Это важно. Про клоуна.

У Эммы внутри всё сжалось, будто кто-то сжал её внутренности холодной рукой. Хотелось захлопнуть дверь, отмахнуться, сказать, что он ошибся адресом. Но вместо этого она спросила, и голос её прозвучал ровнее, чем она думала:

— Какого клоуна?

Макс посмотрел на неё. В его глазах стоял настоящий страх — не наигранный, не сценический, а глубокий, засевший где-то в груди и пульсирующий оттуда.

— Того, который убил Эмбер. И который теперь охотится на вас.

28 мая 1985 года. Суббота. 4 часа дня.

Дом Дженни. Гостиная.

Они сидели в гостиной. Дженни на диване, поджав ноги, обхватив себя за плечи. Эмма в кресле напротив, подавшись вперёд, локти на коленях. Макс на пуфике — маленьком, неудобном, — ёрзал, не находил места, то пересаживался, то снова садился. За окном сгущались ранние для мая сумерки — небо затянуло серой пеленой, и свет стал желтее и тусклее.

Макс рассказал всё. Начал с Джека и особняка «Генезис», потом про свою красную нитку, которую он всё ещё не мог снять с запястья, про надпись на окне, про то, как Кроули назвал себя.

— Джек видел клоуна у особняка. Я видел надпись на своём окне. Кроули — так он назвался — вывел кровью имя Эмбер. На следующий день она пропала. Потом в библиотеке на зеркале появилось имя Дерека, и он тоже исчез. — Он помолчал, сглотнул, и кадык его дёрнулся. — А вчера, после вечеринки, я зашёл домой и увидел новые имена на стекле.

— Какие? — спросила Эмма, и голос её был сухим.

Макс перевёл взгляд с неё на Дженни и обратно.

— Ваши. Дженни и Эмма. Он написал их кровью. Следующие — вы.

В комнате повисла звенящая тишина. Дженни побелела как мел — даже веснушки на её лице, которые она обычно скрывала тональным кремом, стали ярче. По спине Эммы пробежал холод от поясницы до затылка, словно чужая ледяная ладонь легла на кожу.

— Это розыгрыш, — выдохнула она, но голос прозвучал слабо, как у ребёнка. — Вы с Волкером решили нам отомстить за все насмешки, да?

— Мне плевать на насмешки, — отрезал Макс. Голос у него стал твёрже, и он перестал ёрзать. — Я видел этого клоуна. Он стоял у моего окна, смотрел на меня и писал ваши имена. Это не шутка. Я бы не стал вам врать, чтобы вы над нами снова посмеялись.