Будни психолога для нечисти. Хроники отдела межвидовой коммуникации

— Звёзды ей раскладывали, — фыркнула Елена Владимировна. — Каждый вечер: «Наталья, посмотри, твой путь ведёт к пропасти!» А она: «Зато какая пропасть! С видом на горы!»

— Но это в прошлом, — отрезала Светлана Ивановна. — Теперь у неё кафе. А сын — отдельная песня.

Все посмотрели на Дато. Тот как раз забирал пустые тарелки с соседнего столика и с кем-то пересмеивался. Весь из себя такой лёгкий, красивый, но в каждом движении чувствовалось: этот парень себе на уме.

— Дато родился примерно в 1740 году, — сказала Наталья Михайловна. — Наталье тогда было двадцать. Только-только Каджи исчез, оставил её с младенцем и с ощущением, что жизнь кончена.

— И тут выяснилось, что младенец — тот ещё подарок, — добавила Елена Владимировна.

— В каком смысле?

— В прямом. Он с рождения был трудным. Орал так, что соседи крестились и требовали от Натальи, чтобы она «уняла беса». В год, когда научился ходить, умудрился поджечь колыбель. Свою. Пока в ней лежал. Наталья вовремя подоспела, затушила, а он сидел в ней и улыбался.

— В три года он уже пускал искры из пальцев, — продолжила Светлана Ивановна. — Не специально. Просто когда злился. А злился он часто. Особенно когда ему не давали то, что он хотел. А хотел он всегда всего и сразу.

— И как его воспитывали?

— Да никак, — вздохнула Наталья Михайловна. — В три года их выгнали из села. Дато устроил такой пожар, что соседи сказали: «Или вы уходите, или мы вас камнями забьём». Наталья плакала, прижимала к себе орущего мальчишку и не знала, куда податься.

— Вот тогда её и услышала Лена, — добавила Наталья Викторовна. — Жалко стало. Молодая мать, ребёнок — полымя из него так и прёт, а она одна. Взяла Лена его за шкирку — тогда ещё маленький был, тощий, весь в искрах — и отнесла к одному своему знакомому. У неё, как у птицы из подземного мира, знакомств много. На любой вкус и цвет.

— И что тот знакомый?

— Набил ему тату, — просто сказала Елена Владимировна. — Сдерживающие руны. Чтобы огонь не вырывался наружу. Чтобы не спалил себя и всё вокруг. До сих пор они на нём. Видишь, как работают?

Гера кивнул. Дато, проходя мимо, как раз закатал рукав, и под тканью мелькнули тяжёлые, плотные узоры. Не просто рисунки — схема. Работа.

— Потом они скитались, — продолжила Наталья Михайловна. — Где только не жили. То кузнецу его отдадут — думали, хоть ремеслу научится. Не захотел. Кузницу спалил. То к кожевеннику — тот от него сам сбежал, сказал, что у него от одного взгляда этого парня кожа тлеет. То к плотникам — те продержались дольше всех, потому что работали с сырым деревом. Но и там не ужился.

— А потом вырос, — вздохнула Светлана Ивановна. — И стало ещё хуже. Ему всё время было мало. Мало места, мало денег, мало свободы.

— Один князь, которого Дато обманул на крупную сумму, пригрозил его повесить, — вспомнила Елена Владимировна. — Дато тогда улыбнулся, сказал: «Попробуй», — и исчез в клубе дыма. Князь три дня крестился и пил чачу, чтобы забыть этот кошмар.

— А когда советская власть пришла и заставила всех паспорта делать, а отделы по нечисти зверствовать, — продолжила Светлана Ивановна, — сидели мы как-то у своей подруги. Наталью успокаивали. Дато как раз в этот отдел попал. Думали, как его вытащить.

— Подруги муж как раз тогда дома был, — добавила Наталья Михайловна. Вещуньи почему-то глянули на Диогена. —Он сидел, слушал нас. «Полукаджи, говорите? — переспросил он тогда. — Люблю горячие хачапури».

И исчез.

— А на другой день привёл Дато к матери, — сказала Светлана Ивановна. — И всучил им это кафе. Новая власть, знаешь, нуждалась в месте, где можно поговорить с сущностями с глазу на глаз. В приятной обстановке. Чтобы и поесть, и секретность соблюсти.

— И Дато?

— Дато притих после отдела. Видно, там ему хорошо объяснили, что бывает, если слишком сильно выделяться. И кажется, ему здесь нравится.

— И потому что он всё-таки любит мать, — тихо добавила Наталья Михайловна. — По-своему. По-полукровски. Иногда этого не видно, но она знает.

Нарэк, Гоша и Гера, переваривая информацию, глянули на Дато.

Парень как раз проходил мимо, и на секунду их взгляды встретились. В глазах у Дато была усмешка. И какая-то странная, диковатая свобода, как у человека, который давно решил, что ему всё равно, что о нём думают. Даже если этот человек — его собственная мать.

Спустя минуту Дато уже нес еду. Тарелки задымились, запахло хинкали и хачапури, и все, как по команде, уткнулись в свои тарелки.

Гера же сидел неподвижно и смотрел на Гошу. Взгляд был вопросительный, требовательный и немного растерянный — как у человека, который понял, что его втянули во что-то очень серьёзное, а объяснять никто не торопится.

Гоша вздохнул. Отодвинул от себя тарелку с недоеденным хачапури — не потому, что не хотел есть, а потому, что совесть заела. Все жуют, а человек мучается.

— Ладно, — сказал он. — Вижу, что все заняты.

Он откинулся на спинку стула и начал рассказывать. Коротко. По делу. Как умел только он — бывший физик-ядерщик, а ныне маг-теоретик, который привык, что от его слов иногда зависит жизнь.

— В общем, у нас проблема. У всей страны проблема. Раз в семь веков просыпается мега сущность, которая устраивает экзамен. Восьми мужчинам среднего возраста. Ведающим.

— Если ей что-то не нравится, она стирает память у народа. Люди в ускоренные сроки забывают, что они цивилизованные. Потом теряют простейшие когнитивные способности. Как итог — овощ и смерть.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Сущности, лишившись своей манны, подпитки, тоже растворяются в этом бытии и исчезают. Прецеденты уже были. Та же Атлантида. Гиперборея. И ещё много всего, чего никто не помнит. Потому что некому помнить.

Гера молчал. Нарэк перестал жевать. Даже Дато, который опять проходил мимо, замер с подносом.

— Дух проснулся, — продолжил Гоша. — Проводник, который должен был подготовить богатырей, не исполнил своих должностных обязанностей. По причине полной безответственности и забывчивости.

Диоген поморщился, но ничего не сказал. Только бокал в руке сжал чуть крепче.

— Теперь ускоренный набор кадров, — Гоша кивнул в сторону вещуний. — Ты подошёл. Всевидящее око подтвердило. Ты перешёл на новый уровень. Теперь у тебя звание — богатырь.

Он помолчал секунду, потом придвинул к себе тарелку с хачапури, взял кусок и принялся есть. Спокойно. Деловито. Как человек, который только что сказал всё, что должен был сказать, и теперь имеет полное право на горячий ужин.

Гера помолчал. С минуту. Может, две. Он смотрел куда-то в стену, но видел, наверное, последние полгода. Командировки. Прорывы. Пентаграммы, которые он рисовал на стенах, на полу, на потолке, на броне, на чём угодно — лишь бы успеть. Лица тех, кого он не успел. И тех, кого успел.

В принципе, удивляться и паниковать в этой жизни он практически разучился. Слишком много странного он видел. Слишком много раз мир переворачивался с ног на голову, и он просто привык. Привык, что реальность — это не то, что кажется. Привык, что его рисунки оживают. Привык, что завтра может не наступить, а если наступит — то, скорее всего, снова с прорывом.

Поэтому он не закричал. Не схватился за голову. Не сказал «я не могу».

Он задал вопрос. Совершенно спокойный, почти будничный, но такой, от которого Нарэк подавился и закашлялся, а вещуньи замерли с вилками на полпути ко рту.

— А коня дадут?

Тишина.

— Какого коня? — прохрипел Нарэк. — Какие кони? Я коней только в зоопарке видел!

Гера пожал плечами.

— Ну, богатыри же. На конях обычно.

Все застыли над тарелками. Даже Дато, который проходил мимо с подносом, замер на секунду и с интересом уставился на Геру.

Диоген отложил вилку. Посмотрел на Геру с уважением.

— Интересно, — сказал он. — Обычно первый вопрос: «Я меч в глаза не видел, не умею». Или «Зачем это мне?». Или «А зарплата будет?». А ты про коня. Неожиданно.

— Я меч в глаза видел, — спокойно ответил Гера. — И умею.

Диоген приподнял бровь.

— Я со школы на фестиваль «Русборг» езжу. Каждый год. У меня там — Гера чуть смутился, но продолжил, — звание «Лучшее владение мечом». Уже несколько лет подряд.

Диоген медленно повернулся к вещуньям.

— Вы слышали?

— Слышали, — кивнула Светлана Ивановна.

— Художник, который дерётся на мечах!

— Художник, который дерётся на мечах, — подтвердила Наталья Михайловна.

— А вот лошадями проблема, — честно признался Гера. — В «Русборге» в основном пешие турниры. Так что верхом я ну, не то чтобы не умею, но

— Но?

— Но если дадут коня, придётся учиться .

Диоген откинулся на спинку стула и с чувством глубокого удовлетворения посмотрел на вещуний.

— Этот мир опять начинает меня радовать, — сказал он. — Художник, который дерется на мечах. Психолог, который в строю богатырей. Надо не забыть у Светы извиниться за психологов .

Гера отвлёкся от воспоминаний и, вздохнув, сказал:

— А всё-таки жалко, что меча с конём не будет.

Нарэк хотел было возмущённо ответить, но тут зазвонил телефон. Диоген поднял трубку, послушал несколько секунд, коротко бросил:

— Понятно. Выдвигаемся.

Он отключился и обвёл всех взглядом.

— Так, Антон готов к работе. Со мной идут Хумай. Нарэк, Гоша и Алконост. Нарэк, ты главный в своей группе. Со своими штуками психолога выясни подходящую кандидатуру.

— А как?! — возмутился Нарэк. — В тестах по психологии нет вопросов, выявляющих богатырей!

— Ничего, — отрезал Диоген. — Сам адаптируешь свою науку. Как-нибудь.

— А если я не справлюсь? — не унимался Нарэк.

— Справишься. Ты же психолог. Психологи всё могут. — Диоген подтолкнул его к выходу.

Нарэк хотел возразить, но кот уже переключился на других.

— Сирин, Гамаюн, Гера — вы в другое крыло. Главный в группе

Он снова посмотрел на них. Елена Владимировна с вызовом поджала губы. Наталья Михайловна закатила глаза. Гера просто ждал.

— Ладно, — сказал Диоген. — Главное — не забудьте, для чего вы вообще там ходите.

Он начал выталкивать всех из архива, не обращая внимания на возмущённые возгласы.

— Все, — сказал он. — Пошли работать. Богатыри сами себя не найдут.

***

Гриша сидит за столом, перебирает бумаги.

В дверь стучат. Коротко. Уверенно. Почти требовательно.

— Войдите.

Дверь открывается, и в кабинет входит женщина. Маленькая, худенькая. Тёмные волосы, огромные глаза — такие, что, кажется, видят всё и сразу. На ней строгий, идеально сидящий костюм. Но с первого взгляда понятно: костюм здесь не главное. Под ним не скрыть фигуру, которую не стыдно показать хоть на Олимпе, хоть на подиуме.

Она садится в кресло. Нога на ногу. Руки на подлокотниках. Вся — уверенность, вызов и лёгкое возмущение тем, что вообще приходится здесь сидеть.

— Галина Александровна, — представляется сухо. — Можно просто Галина.

— Что привело? — спрашивает Гриша.

— Начальство послало, — она пожимает плечами.

Гриша вздыхает. Открывает планшет.

Экран мигнул. Он читает про себя:

Галина Александровна Пятикопова — Кавэ. Финно-угорская богиня луны, небесная повелительница. Должность: ведущий специалист отдела корпоративной защиты. Особенности: агрессивность, импульсивность, недоверие к людям, трудоголизм. Не прощает обид. В конфликтах переходит к физическим действиям быстро, о последствиях не думает. Рекомендуется: не провоцировать, не спорить, не предлагать «успокоиться».

Гриша поднимает глаза.

— Рассказывайте, что случилось.

Галина подаётся вперёд. Глаза горят.

— Что случилось? Письмо пришло начальству. На меня. С жалобой.

Гриша вопросительно смотрит на неё.

— Из-за драки. В фитнес-клубе. — Галина пожимает плечами с видом человека, который не привык оправдываться, но вынужден. — Пошла я в свой фитнес-клуб. Кстати, очень дорогой. Не для всякой шпаны.

— И что там случилось?

— Перед раздевалкой слышу — визг. Залетаю, а там девчонка лет пятнадцати орёт. А рядом стоит мужик. Ну, как мужик Сверху — баба, а снизу — мужик. Трансвестит, как потом оказалось. Девчонку перепугал.

— И вы

— И я ему — хук. Потом в живот. Потом об коленку — мордой. — Она усмехается. — Я, понимаешь, когда среди людей жить стала, себе стараюсь породистых мужчин выбирать. Были у меня и тхэквондисты, и самбисты, и ещё бог знает кто. В общем, драться по-людски я умею мастерски. Не чета всяким там

Она не договаривает, машет рукой.

— Короче, англичанин он оказался. Из этих правозащитников. Приехал в Россию расследовать, как у нас гнобят меньшинства. А рядом дружок стоял , на камеру снимал. Для прессы.

Гриша делает пометку.

— И что дружок?

— А дружок тоже получил. — Галина почти гордится. — Ногой в солнечное сплетение. Я быстро.

— И чем кончилось?

— Приняли меня менты. Пришлось в обезьяннике ночевать. Потом майор приходит, бывший мой. Полукровка. Тоже из наших, из нечисти. Заводит в кабинет и говорит: «Пятикопова, ну кто тебя с твоих дремучих лесов вытащил? Сидела бы там уже старая на заслуженном отдыхе». — Галя зло щурится. — Представляешь? Богине — такое.

— И вы

— А я ему ответила. — Галина усмехается, и в этой усмешке столько презрения, что хватило бы на целую роту. — Сказала: «Ты чё, подругу во мне увидел? Укачало по ходу? Если я когда-то с тобой была, то просто из интереса. Как это — с лохом».

Гриша молчит.

— И добавила: «Ещё одно такое горбатое слово и ты всю жизнь будешь передвигаться рывками».

— И он

— А он обиделся! — Галина разводит руками, изображая искреннее недоумение. — Представляешь? Обиделся! Письмо накатал в организацию. Сволочь мстительная.

Она замолкает, сверкая глазами. В кабинете становится тихо. Даже мухомор в углу притих.

Гриша смотрит на неё.

— А трансвестит?

— А трансвестит — Галина отмахивается. — Да ничего. Майор морок на них навёл , не помнят ничего. Зачем пришли, как оказались — всё забыли.

— Галина Александровна, — осторожно спрашивает Гриша. — А вы замужем?

— В смысле — замужем? — она смотрит на него как на дурака. — Я хоть и забытая, но всё же богиня. Зачем богине быть замужем? Ты не думай, я ни какая-то там развратная курва. У меня всё по честноку. Не больше трёх мужчин возле себя держу, они друг о друге не знают. Каждого люблю, да как их не любить? Говорю же , породистых всегда выбираю.

Галина откидывается в кресле, вспоминает.

— Константин Коровко. Ах, какой мужчина был. Красавец, весельчак, всегда в центре внимания. Костя-инженер, душка, каких поискать. Умел себя подать, умел девок удивить. Знаешь, на какую собаку похож? На пуделя. Такой же умный, элегантный, шерсть кудрявая. Вечно им любуются, а он только и ждёт, чтобы его похвалили. Умный, но... не для серьёзных дел. Как почуял, что я его раскусила , сразу сдулся. Не тот калибр.

Гриша делает пометку.

— Янька Кошельков. — Галина усмехается. — А вот это зверь. Отчаянный, наглый, с ножом на любого пойдёт. Его банда всю Москву держала в страхе. Настоящий волк, вожак стаи. Немецкая овчарка. Преданный, умный, но если его разозлить — берегись. И вожака в нём сразу видно. С ним было весело, но... слишком непредсказуемый.

— Лёнька Пантелеев. — Галина вздыхает мечтательно. — Ах, Лёнька. Настоящий артист. Художник, грабитель, красавчик. Мог быть милым, мог быть зверем. Никогда не знаешь, чего от него ждать. Вылитый доберман. Такой же элегантный, поджарый, опасный. И взгляд умный, пронзительный. За ним бы любая пошла, даже если бы знала, что это в последний путь.

— Виктор Баранов. — Галина усмехается. — А вот это уникум. Гениальный фальшивомонетчик. Сам себе Гознак в сарае устроил. Деньги печатал , лучше настоящих. На хаски похож. Такая же умная, артистичная, себе на уме. И бегает, куда хочет, не догонишь. Свою нору знает. И ничего ему не указ. Гениальный, но... себе во вред.

Галина молчит. Смотрит в окно.

— А Саша... — она замолкает надолго. — Был похож на ротвейлера. Сильный. Надёжный. Верный. Думала, навсегда. А он... — она резко выпрямляется.

— Значит, вы собак любите?

— Да, — Галина кивает, и лицо её впервые становится чуть мягче.

— А сейчас у вас есть собаки?

— Есть, — мрачно говорит она. — Три чихуахуа.

Гриша сдерживает улыбку. Представить эту грозную богиню с крошечными собачками на руках... Он делает пометку.

— Лабрадор ещё был. Ушёл с бывшим. — Она почти сплёвывает. — Ну как ушёл , забрал он его. Через суд забрал. Ещё одна тварь мстительная.

— Из-за чего?

— Подумаешь, поругались. И он первый начал. Ляпнул мне: «Галинка, что-то ты разжирела на моих харчах». Я же почти не обиделась даже. Подумаешь — один выбитый зуб. Всего один, заметьте.

Гриша открывает рот, потом закрывает.

— Так нет же. Устроил этот процесс деления имущества. И знал же, что деньги для меня — дело наживное. А собаку отсудил.

— И вы

— Я как услышала это в суде, представляете, что со мной было?

— Что?

— Встала я и сказала. Прямо так, судье с прокурором. Сказала: «Такого не бывало, чтобы овца волка » — она замолкает, смотрит на Гришу. — Ну, в общем, ты понял.

— И?

— И что? Люди из Московского отдела по борьбе с нечистью под локотки меня вывели. Объяснили в очередной раз, что я не права. Влепили мне пятнадцать суток исправительных работ.

— И вы

— Я вот только освободилась. Пошла в фитнес расслабиться. А тут этот трансвестит. И письмо это очередное.

— Галина Александровна, — осторожно спрашивает Гриша. — А вы не боитесь работы лишиться?

— Я? — она смотрит на него как на умалишённого. — С какого перепугу? Я ценный работник. Я эти фирмы-однодневки и схемы контрагентов, где они фирму кинуть хотят, с пол оборота вижу. Половину из них я ещё сама разрабатывала.

Она замолкает, смотрит в окно.

— Ты лучше, психолог, вот что мне скажи. Может, и правда мне как в этих тупых людских сериалах — пилюли антидепрессанты попить? Может, у меня депрессия какая? Расстройство? Всё-таки лабрадошку моего увели. Да и не комфортно мне, что на меня из-за пустяков обижаются.

Гриша смотрит на неё долго, но спокойно. Без жалости, без осуждения. Просто , как на человека, который сам загнал себя в угол и теперь удивляется, почему вокруг одни стены.

— Галина Александровна, — говорит он наконец. — Антидепрессанты не лечат одиночество. И не возвращают собак.

Галина хмурится.

— Вы не больны. Вы — богиня, которая тысячу лет жила по своим правилам. А теперь оказалась среди людей, которые обидчивы, мстительны и не умеют прощать выбитые зубы. Вас это бесит. Но дело не в зубе. И даже не в лабрадоре.

— А в чём?

— В том, что вы привыкли: всё решается силой. А здесь нет. Здесь приходится договариваться. Прощать. Иногда уступать. Вы этого не умеете. И не хотите учиться.

— И что, по-твоему, мне теперь стать тряпкой?

— Нет. Стать человеком. Хотя бы на время. Потому что люди, Галина Александровна, не собаки. Их нельзя просто приручить и кормить. Они хотят, чтобы их слышали. Даже когда они не правы.

Галина молчит. Глаза её горят, но теперь в них не ярость, а что-то другое. Может быть, растерянность.

— И что мне делать?

— Для начала — перестать бить всех, кто вам не нравится. Хотя бы на неделю. В качестве эксперимента. А потом , попробовать не отвечать на обиду обидой. Посмотреть, что из этого выйдет.

— А если не выйдет?

— Тогда вернётесь к старому. Но хотя бы узнаете, что есть другой путь.

Галина смотрит на него долго. Потом медленно кивает.

— Ладно, психолог. Подумаю.

Она встаёт. Поправляет костюм. Идёт к двери. Останавливается.

— А ты ты ничего.

— До свидания, Галина Александровна.

— Галина.

Дверь закрывается.

Гриша смотрит на мухомор.

— Ну что, — говорит он, — ещё одна. Которая бьёт, сидит в обезьяннике, но переживает из-за лабрадора. И не понимает, почему люди обижаются. Может, поймёт.

Мухомор молчит.

Гриша открывает планшет, дописывает:

«Клиент: Пятикопова Г.А., Кавэ. Проблема: импульсивная агрессия, неспособность к эмпатии, трудности с доверием. Прогноз: при условии, что попробует не бить людей хотя бы неделю, осторожно-оптимистичный. Рекомендовано: продолжать любить собак. Людей не бить. И не ждать, что они будут вести себя как собаки. Потому ,что собаки лучше ».

Глава 13

Следующего клиента кабинет психолога встретил запахом озона и старой бумаги. Гриша поднял голову от планшета, на экране которого мигала заставка «Межвидовая классификация. Том 1».

Дверь закрылась плавно, без хлопка. На пороге стояла женщина. Гриша мысленно отметил: смесь азиатских и славянских черт дала тот самый результат, который в народе называют «все мужики твои». Пышные формы, длинные волосы, глаза, в которых одновременно читались и доброта, и усталость, и лёгкая насмешка над тем, что она вообще здесь делает.

— Проходите. Присаживайтесь, — он указал на кресло для клиентов.

Она села. Не рухнула, не присела на краешек — именно села, заняв собой всё пространство, предназначенное для посетителя. В её позе читалась уверенность женщины, которая знает себе цену. И лёгкое недоумение: как её вообще сюда занесло?

— Евгения Ефремова, — представилась она. — Можно просто Женя.

— Что привело? — спросил Гриша.

— Начальство, — вздохнула она. — Сказали, что если я не схожу к психологу, то они меня уволят. А я, знаете ли, работать люблю. И зарплату — тоже.

Гриша кивнул, открыл планшет. Экран мигнул:

Евгения Ефремова. Должность: ведущий специалист отдела по связям с общественностью и КСО. Мифологический статус: Цаган Увгин — дух-хранитель домашнего очага (монгольский). Энергетический потенциал: высокий (нестабильный). Особенности: в моменты эмоциональных всплесков (гнев, обида, раздражение) превращает тёплый очаг в «холодный», что приводит к порче дорогостоящего оборудования. Пик активности приходится на воспоминания о бывшем муже.

Гриша поднял глаза.

— Рассказывайте, что случилось.

Евгения усмехнулась. В этой усмешке было что-то родное, человеческое — не злое, а скорее усталое.

— Вы знаете, Григорий Владимирович, я сущность мирная. У меня муж, работа, собака, дача. Я счастлива. Правда. — Она сделала паузу, и в этой паузе повисло что-то тёплое. — Но есть одна проблема. Мой бывший муж работает в отделе корпоративной безопасности. У них там техника — полиграфы, системы слежения, «Око Ра»...

— «Око Ра» — это?

— Система сканирования ауры и намерений. Импортная. Стоит как три годовых зарплаты вашего отдела.

Гриша присвистнул про себя.

— И что с ней?

— А то, что она ломается. Не всегда, но когда я... ну, вспоминаю прошлое. Не то чтобы я думаю о нём постоянно, — она поправила волосы, и жест этот был таким привычным, будто она делала его тысячу раз, — у меня сейчас другая жизнь. Хорошая. Муж любит меня такой, какая я есть. Не требует, чтобы я была удобной, молчала, варила борщи. — Она улыбнулась, и от этой улыбки в кабинете стало светлее. — Он сам, между прочим, борщи варит. Лучше меня.

— И в чём проблема?

— В том, что иногда я всё равно вспоминаю. Как он меня бросил. Как я жила, заглядывая ему в рот. Как теряла себя. И в этот момент... — она развела руками, и воздух вокруг неё будто дрогнул, — у него в отделе что-нибудь ломается. Вчера, например, «Око Ра» замёрзло. Платы треснули от перепада температур, которого не было.

Гриша посмотрел на неё с интересом. И с лёгким уважением.

— И вы хотите от этого избавиться?

— Начальство хочет, — поправила она, и в её голосе послышалась едва заметная горечь. — А я... не знаю. С одной стороны, жалко технику. С другой... — она задумалась, и на её лице промелькнуло что-то сложное, — мне нравится, что он знает. Что я где-то там, в его жизни, всё ещё существую. Не как удобная бывшая жена, а как... напоминание.

— О чём?

— О том, что не всё можно просчитать. Не всё можно купить. Не всё можно контролировать. — Она произнесла это так, будто выдохнула.

Гриша кивнул. Записал.

— А прощать вы его не пробовали?

— Пробовала, — Евгения посмотрела в окно, и в её взгляде мелькнуло что-то далёкое, почти забытое. — Не получается. И знаете... я не хочу. Не потому, что злая. А потому, что он не заслужил, чтобы его прощали. Он заслужил, чтобы помнили.

— Что именно?

— Что он был мудаком, — спокойно сказала Евгения. В этом «спокойно» было столько выстраданного, что Гриша невольно зауважал её ещё больше. — И что я теперь счастлива. Не благодаря ему, а вопреки.

Гриша сдержал улыбку. Но не потому, что ему было смешно, а потому, что в этой фразе было столько силы, что улыбнуться хотелось от гордости за неё.

— И как вы думаете, что будет, если вы его простите?

— Не знаю. Наверное, техника перестанет ломаться. Начальство будет довольно. Он, наверное, вздохнёт с облегчением. — Она повернулась к нему, и в её глазах вспыхнул огонь. — А я не хочу, чтобы он вздыхал с облегчением. Я хочу, чтобы он помнил. Чтобы знал: есть вещи, которые не исправить полиграфом.