Будни психолога для нечисти. Хроники отдела межвидовой коммуникации

— Абушинов, — закончил за него гость, швырнув на стол для посетителей кожаный портфель. Звук был глухим и тяжёлым — таким же, как его взгляд.

Он сел в кресло. Не так, как Женя — уверенно и расслабленно, а как завоеватель, который осматривает новые владения. Кресло жалобно скрипнуло, но выдержало. Гриша мысленно похвалил его за стойкость.

— Слушайте, доктор, у меня нет времени на эти ваши танцы с бубном. У меня люди в отделе зашиваются. У меня проверка сверху на носу. А я сижу здесь.

— Что привело? — спокойно спросил Гриша, закрывая планшет.

Евгений подался вперёд, уперев огромные кулаки в колени. От этого движения кресло снова скрипнуло — на этот раз жалобнее.

— Она привела. Бывшая. То есть начальство и меня тоже отправило с ней на пару. На всякий случай.

Гриша внутренне напрягся, но лицо его осталось бесстрастным. Только бровь чуть приподнялась.

— И что же она?

— Она мешает мне работать! — рявкнул Евгений так, что мухомор в углу испуганно сжался. — Я профессионал! У меня отдел! Я обучаю людей! Я отвечаю за безопасность активов корпорации! А я не могу провести банальную проверку лояльности сотрудника, потому что мой чёртов полиграф начинает показывать, что этот ворюга — мать Тереза!

Он вскочил и начал ходить по кабинету, как тигр в клетке. Гриша следил за ним взглядом, отмечая, что каждый шаг Евгения ложится на паркет с неожиданной лёгкостью — как у человека, который привык ходить по минному полю.

— Вчера «Око Ра»... Треснуло! Платы! От холода! В помещении плюс двадцать пять! — он развернулся, и Гриша успел заметить, как дёрнулась его челюсть. — Я потратил три часа на отчётность! Три часа жизни коту под хвост! А до этого? Детектор лжи! Я допрашиваю человека, а прибор пищит как бешеный, потому что эта... эта... — он запнулся, подбирая слово, но так и не нашёл, — ...ведьма думает обо мне!

Он остановился и ткнул пальцем в сторону Гриши. Палец был толстым, с крупным ногтем — такой палец привык нажимать на курок, а не на кнопки телефона.

— Ваше дело — прочистить ей мозги. Сделать так, чтобы она думала о цветочках и котиках, а не о том, как сломать мне карьеру!

Гриша молчал, давая ему выговориться. Евгений выдохнул и сел обратно. Кресло снова скрипнуло, но уже как-то примирительно.

— Я не понимаю... Почему нельзя просто дружить? — вдруг спросил он почти жалобно. — Все нормальные люди после развода могут остаться друзьями. Почему она не может быть нормальной?

Гриша внимательно посмотрел на него. В голосе Евгения, помимо раздражения, послышалась странная нотка — что-то вроде обиды .

— Вы хотите с ней дружить?

Евгений фыркнул.

— Конечно! Мы же древние цивилизованные сущности!

Внезапно он полез в карман пиджака. Гриша внутренне приготовился к худшему.

— Вот! — Евгений с грохотом вывалил на стол Гриши предметы: новенький айфон последней модели (экран пересекала глубокая трещина), золотые часы Rolex (стекло помутнело и пошло сеткой трещин), дорогой планшет (корпус деформировался), беспроводные наушники (пластик пожелтел и стал хрупким). — Вот цена нашей не «дружбы»!

Он обречённо махнул рукой. Жест был такой, будто он сдаётся.

— Я задолбался тратить зарплату на айфоны! Я близок к тому, чтобы купить сотню кнопочных телефонов и выкидывать их как одноразовые платки после каждой встречи с ней в коридоре!

Гриша смотрел на разбитую технику. Это было физическое воплощение их разрушенных отношений.

— Давайте по порядку, — сказал он спокойно, возвращаясь в профессиональное русло. — Расскажите, почему она на вас злится?

Евгений замер. На секунду его лицо потеряло выражение воинственной уверенности. Гриша заметил, как дёрнулся кадык — Евгений сглотнул.

— Я полюбил другую, — сказал он, пожимая плечами. Жест был наигранно-небрежным, но Гриша видел, что плечи у него напряжены. — И что? Такое бывает в жизни.

— Бывает, — согласился Гриша. — Бывает, что люди расходятся. Бывает, что находят новое счастье. Но не каждый раз после этого у бывшего мужа ломается дорогостоящая техника на расстоянии.

Евгений молчал. Его лицо начало медленно наливаться краской — не от гнева, а от осознания. Гриша видел, как эта краска поднимается от шеи к щекам, как напрягаются желваки.

— Она... она делает это специально! Чтобы меня позлить!

Гриша откинулся в кресле. Взял паузу — так, чтобы Евгений успел почувствовать вес своих слов.

— А вы бы простили человека, который так с вами поступил? Который разрушил вашу жизнь и требует «просто дружбы», чтобы ему было комфортно?

— Я... я не знаю, — он запнулся, и Гриша заметил, как дёрнулась его рука — будто хотел схватиться за что-то, но не нашёл. — Я живу своей жизнью. У меня новая семья. Работа. Всё.

— И вы хотите, чтобы она тоже жила своей жизнью?

— Конечно! Чтобы она была счастлива. Чтобы не злилась. Чтобы мы могли спокойно здороваться в коридоре и не ломать при этом оборудование на миллионы.

Гриша кивнул. Медленно, как учитель, который видит, что ученик почти понял, но ещё сопротивляется.

— То есть вы хотите, чтобы она была счастлива... для вашего удобства?

Евгений открыл рот. Закрыл. На секунду его лицо стало растерянным — как у человека, который только что понял, что всё это время смотрел не в ту сторону.

— Ну... не то чтобы...

Он замолчал. Гриша ждал.

— И что мне делать? — спросил Евгений, и в его голосе не было привычной командирской нотки. Только усталость. Та самая, которую он, наверное, никогда не показывал своим подчинённым.

— Для начала — перестать требовать от неё дружбы. Она не обязана быть вам другом. Она вообще вам ничего не обязана.

— Но...

— И перестать думать, что она делает это специально, чтобы вам насолить. Может, она просто живёт. А техника ломается потому, что вы оба ещё не отпустили друг друга.

Евгений смотрел на свои разбитые часы. Гриша заметил, как его пальцы — крупные, сильные — осторожно, почти невесомо погладили треснувшее стекло.

— А вы... вы правда думаете, что мы когда-нибудь сможем просто здороваться в коридоре? Без фейерверков?

— Не знаю, — честно сказал Гриша. — Но если вы оба перестанете ждать друг от друга того, что вы не можете дать... может, и сможете.

Евгений молчал. Долго. Гриша не торопил. В кабинете было слышно, как тикают настенные часы — и как тяжело дышит этот большой, сильный, растерянный мужчина.

Потом он медленно поднялся. На этот раз — без резких движений.

— Я подумаю, — сказал он, и это прозвучало почти как обещание.

Развернулся и вышел. На этот раз — тихо. Дверь закрылась без обычного грохота.

Гриша посмотрел на мухомор.

— Ну что, — сказал он, — ещё один. Который не знает, как попросить прощения, и поэтому требует дружбы.

Мухомор молчал, но Грише показалось, что он чуть покачнулся — осуждающе. Или сочувственно — не разобрать.

Гриша открыл планшет, дописал:

«Клиент: Абушинов Е.А. Проблема: неспособность признать свою ответственность за разрушенные отношения, проекция вины на бывшую жену, требование «дружбы» как способа снять с себя чувство вины. Рекомендовано: прекратить требовать от бывшей жены удобства для себя. Начать с признания: она имеет право злиться. Имеет право не прощать. Имеет право ломать технику. Технику — списать. Отношения — не восстанавливать. Просто жить дальше. По отдельности».

***

Звонок, возвещающий обед, прозвенел как спасение. Гриша с облегчением выдохнул, закрывая планшет. Утро выдалось тяжёлым: три сессии подряд, горы теории по МКБ для нечисти и постоянное ощущение, что он ходит по тонкому льду.

Он знал, что должен идти в столовую. Нарэк бы его туда буквально за шкирку притащил, приговаривая что-то про «хашламу для укрепления духа». Но Гриша остался сидеть в учебном кабинете. Идти туда в одиночку было всё равно что нырять в бассейн с акулами, не зная, хищник перед тобой или просто большая рыба.

Его иммунитет был нестабилен. Это сводило с ума. Он мог идти по коридору и видеть всё как обычный человек: снующих менеджеров, мигающие лампы, пыль на подоконниках. А потом моргнуть — и воздух вокруг коллеги из бухгалтерии идёт рябью, а над головой другой появляется едва заметный нимб офисной нимфы.

«Нет, — решил он. — Сегодня я пас. Обойдусь без столовой».

Дверь кабинета тихо скрипнула. Гриша поднял голову и улыбнулся. На пороге стояла Светочка — секретарь отдела адаптации. В руках у неё был поднос, накрытый стальной крышкой-куполом, от которого шёл умопомрачительный пар.

— Я подумала, ты не пойдёшь, — сказала она, ставя поднос на стол. — Без Нарэка ты там как слепой котёнок.

— Спасибо, — искренне поблагодарил Гриша. — Ты спасла меня от голодной смерти.

Он снял крышку. Под ней оказалась тарелка горячего борща, от которой поднимался ароматный пар, и салат с ростбифом. Рядом стоял стакан компота.

Гриша взял ложку и начал есть. Вкус был божественным. Он на секунду прикрыл глаза от удовольствия.

— Светлана, — начал он с набитым ртом, но тут же спохватился. — Простите. Я хотел сказать... У меня что-то происходит.

— С клиентами? — она присела на край стола.

— Со мной. Кажется... у меня проявился иммунитет.

Светочка замерла. Её взгляд стал острым и внимательным, как у врача, услышавшего необычный симптом.

— Так быстро? — её брови поползли вверх. — Гриш, это же... неделя ещё не прошла.

— Я знаю! — он отставил тарелку и подался вперёд, понизив голос. — Вчера ночью я проснулся от жажды. Пошёл на кухню, а там... На подоконнике сидел домовой. Маленький такой, коренастый. Я с ним даже поговорил.

Светочка слушала, не перебивая.

— А сегодня в коридоре я видел через раз сущностей. И я... я это видел. Не через очки! Просто так!

Светочка медленно кивнула. Её лицо стало задумчивым.

— Да... Это бывает очень редко. Обычно такой быстрый скачок бывает у тех, у кого в родне были сущности, маги. Кровь помнит.

— Нет у меня никого! — отрезал Гриша так резко, что чуть не опрокинул стакан с компотом. — Я знаю свою родню до седьмого колена! Все инженеры-строители, врачи, один правда профессор истории. Никаких ведьм! Никаких леших!

Светочка примирительно подняла руки.

— Я тебе верю. Бывают, конечно, исключения из правил. Редко, но бывают. Иногда дар просыпается у обычных людей под сильным стрессом или при резком погружении в среду.

Она внимательно посмотрела на него.

— Хотя... У нас просто не было времени на ритуалы. Обычно мы проверяем кандидатов специальными заклинаниями на крови перед приёмом на работу. Но Соломон Давидович подписал приказ о твоём найме так быстро... Мы просто не успели провести полный цикл инициации и проверки родословной.

Гриша замер с ложкой в руке. Внутри что-то ёкнуло.

— То есть... ты всё-таки сомневаешься, кто я?

— Мы знаем, что ты психолог с красным дипломом МГУ, — улыбнулась Светочка, но её глаза оставались серьёзными. — А остальное... Возможно, ты просто особенный человек с очень быстрой адаптацией.

Гриша хмыкнул и вернулся к борщу. Ложка почему-то дрожала в руке.

— Особенный... Звучит как диагноз.

— Это звучит как рабочая версия, — поправила она.

Она встала и направилась к двери. На пороге обернулась.

— Доедай борщ, ведающий Гриша.

Дверь закрылась. Гриша остался один на один с тарелкой супа и новой, пугающей мыслью: а что, если он не просто быстро адаптируется? Что, если он действительно другой?

Он посмотрел на мухомор в углу. Тот молчал, но Грише показалось, что он смотрит на него с каким-то новым выражением. То ли с интересом, то ли с пониманием.

****

Группа под руководством Антона Алексеевича обходила отделы один за другим. И с каждым новым этажом становилось ясно: этот человек получал искреннее, почти болезненное удовольствие от своей работы.

— Почему наклейка на системном блоке смещена на два миллиметра влево? — спросил он у программиста, который три ночи не спал, закрывая важный релиз.

Программист открыл рот, закрыл, посмотрел на наклейку, потом на Антона Алексеевича, потом на свои руки — видимо, проверяя, не снятся ли ему кошмары наяву.

— Это... это была практикантка, — выдавил он наконец.

— Практикантка? — переспросил Антон Алексеевич, делая пометку в папке. — У вас есть должностная инструкция для практикантов? График контроля?

Программист посерел лицом и начал медленно сползать под стол.

Диоген, наблюдавший эту сцену, едва сдерживал торжествующую улыбку. Она расползалась по его лицу, как масло по горячему хлебу, — широкая, почти неприличная, с намёком на то, что он давно ждал этого момента и сейчас наслаждается каждой секундой.

«Аааа, — читалось в его довольном прищуре. — Вы на меня доносы писали? Жаловались, что я невыносим? Что довожу людей до белого каления? Получите теперь. Получите по полной».

Он даже плечи расправил. И походка стала легче. Словно он не с проверкой ходил, а по красной ковровой дорожке под овации.

— Антон Алексеевич, — подал он голос с самым невинным видом, — а вы посмотрите у них шкафчик для верхней одежды. Мне кажется, там вешалки висят на разной высоте. Это же нарушение эргономики трудового пространства!

Антон Алексеевич немедленно переключился на шкафчик.

Программист, воспользовавшись моментом, окончательно сполз под стол и сделал вид, что ищет запасную мышь.

Светлана Ивановна дёрнула Диогена за рукав.

— Диоген Винсентович, — зашипела она ему в ухо и сверля его взглядом, который должен был напомнить, зачем они вообще здесь ходят. — Мы ищем богатырей. А не наблюдаем за тем, как Антон Алексеевич доводит людей до нервного тика.

— А я и ищу, — так же шёпотом, но с искренним возмущением ответил Диоген. — Среди пострадавших. Может, у кого-то от стресса откроется второе дыхание и богатырский дух. Это научный метод. Наблюдение в естественной среде обитания.

Светлана Ивановна закрыла глаза и принялась считать про себя. До десяти. До двадцати. До ста.

— Богатыри, — процедила она сквозь зубы, — это те, кто не ломается под давлением. А эти уже сломались. Причём ещё до того, как вы открыли рот.

— Ну значит, не судьба, — философски пожал плечами Диоген и снова уставился на Антона Алексеевича с нескрываемым обожанием.

Следующим был бухгалтерский отдел по начислению заработной платы. Антон Алексеевич, войдя туда, почувствовал себя в родной стихии.

— У вас оборотная ведомость не сходится на три копейки, — сказал он, даже не заглянув в документы. Просто остановился у порога и принюхался. — Три копейки. За прошлый месяц. Я чувствую запах округления.

Главный бухгалтер, женщина лет пятидесяти с лицом человека, который видел четыре перехода на новые версии 1С и остался в живых, медленно подняла голову.

— Это вы к чему?

— К тому, что округление должно быть документально подтверждено. Иначе это не округление, а манипуляция с отчётностью.

Главный бухгалтер побледнела. Потом покраснела. Потом сжала кулаки так, что заскрипели суставы.

Диоген, стоявший за спиной Антона Алексеевича, прикрыл рот рукой, чтобы не рассмеяться в голос. Плечи его тряслись. Глаза слезились.

— Диоген Винсентович, — снова прошипела Светлана Ивановна, — прекратите. Мы здесь не за этим.

Диоген мгновенно посерьёзнел.

— Работаем. Ищем богатырей.

Но едва Антон Алексеевич открыл рот, чтобы спросить у главного бухгалтера, почему её стул стоит не под прямым углом к столу, кот снова расплылся в блаженной улыбке.

Светлана Ивановна вздохнула. Безнадёжно.

В отделе кадров Антон Алексеевич устроил разнос из-за того, что в личных делах сотрудников скрепки были разных цветов.

— Это недопустимо, — сказал он, раскладывая их по кучкам. — Единый стандарт делопроизводства утверждён приказом номер семь-Б. Скобы должны быть стальными, без цветного напыления. Цветные скрепки — это отвлекающий фактор. Сотрудник отвлекается на яркое пятно и может пропустить важную информацию.

Кадровик, немолодая женщина с огромным опытом работы и низкой стрессоустойчивостью, заплакала.

Диоген немедленно протянул ей носовой платок. С вышитым котом. И покосился на Светлану Ивановну с выражением «ну посмотри, как он их, ну посмотри».

Светлана Ивановна сделала вид, что не заметила.

В отделе снабжения Антон Алексеевич заинтересовался канцелярскими кнопками.

— Почему кнопки разных размеров? — спросил он у заведующего складом, здоровенного мужика с руками-лопатами. — Это же нарушает эстетику рабочего пространства. Кнопки должны быть одного диаметра. И желательно одного цвета. Белого. Белый цвет не отвлекает.

Мужик с руками-лопатами посмотрел на свои кулаки. Потом на Антона Алексеевича. Потом снова на кулаки.

— Вы мне угрожаете? — спросил Антон Алексеевич, даже не повысив голоса.

— Нет, — честно ответил мужик. — Я просто представляю.

— Что именно?

— Как я сейчас засуну эти кнопки — он запнулся, подбирая слово, — в статистическую отчётность.

Диоген, стоявший за спиной, тихо заржал. Светлана Ивановна схватила его за локоть и с силой дернула.

Кот мгновенно притих. Вытянулся по струнке.

— Работаем, — сказал он деловито. — Ищем богатырей. Сканирую. Визуально. Прямо сейчас.

И уставился на мужика с руками-лопатами. Тот как раз пытался незаметно спрятать разноцветные кнопки в ящик стола.

— Нет, — прошептал Диоген через секунду. — Не богатырь. Богатырь не стал бы прятать кнопки. Богатырь сказал бы: «Это мои кнопки, и я буду колоть ими кого хочу».

— Это вы про себя? — уточнила Светлана Ивановна.

— Это я про идеал, — обиженно ответил Диоген.

Они вышли из отдела снабжения. Антон Алексеевич шёл впереди, размахивая папкой и что-то бормоча про стандарты. Диоген — за ним, с видом паладина, который наблюдает за работой инквизитора и получает от этого процесса эстетическое удовольствие. Светлана Ивановна — замыкающей, с блокнотом, в котором вместо записей о потенциальных богатырях красовался жирный вопросительный знак.

— Ни одного, — сказала она себе под нос, когда они остановились перед лифтом. — За целый день — ни одного.

Глава 14

Дверь открылась без стука. В кабинет вошёл мужчина. Гриша мгновенно отметил контраст: лицо, которое когда-то, несомненно, было очень красивым (правильные черты, волевой подбородок), сейчас несло на себе печать усталости и житейской мудрости. Но глаза глаза были живыми, цепкими и с той самой хитринкой, которая бывает только у людей, повидавших жизнь.

— Игорь, — представился он, проходя и тяжело опускаясь в кресло. Кресло под ним жалобно скрипнуло. От мужчины пахло хорошим табаком и чем-то домашним — жареным луком и свежим хлебом.

Гриша открыл планшет.

Игорь Анатольевич Патути. Должность: заместитель председателя профсоюзного комитета по вопросам социального обеспечения. Мифологический статус: домашний дух — Овинник. Проблема: не указано.

— Здравствуйте, Игорь. Проходите. Что привело?

Игорь усмехнулся, достал из кармана мятую пачку сигарет, повертел её в руках, но курить не стал.

— Знаете, доктор Пришёл вот. Жена заставила. Говорит: «Игорь, ты же со всей душой к людям, а потом ходишь три дня чернее тучи». А я не знаю, что со мной.

Он говорил медленно, с лёгкой хрипотцой.

— Я ж по путёвкам работаю. Распределяю. Кому в санаторий, кому на базу отдыха. У меня там кабинет — как склад добра. Папки, заявления, списки Это мой овин-амбар. Люди ко мне идут Да я с любым общий язык найду! Хоть с алкашом соседом, хоть с директором с пятого этажа. Я им и про погоду расскажу, и анекдот к месту вставлю. Они всегда посмеются и с хорошим настроением уходят. Коллегам завсегда выделю путёвку, кому какая по душе. Если что — уговорю кого хочешь.

Он замолчал, глядя на мухомор в углу так, будто тот был старым знакомым.

— А потом потом я сижу один. И такая тоска накатывает Будто я им путёвки эти даю, со всеми поговорю, а сам как в клетке. Как будто весь урожай рано роздал, и в амбаре — пусто, и скотину теперь нечем кормить. И мыши бегают.

Гриша внимательно слушал.

— Вы чувствуете себя использованным? Как будто ваша доброта — это просто работа?

— Да! — Игорь хлопнул ладонью по колену. — В точку! Я им улыбаюсь, решаю их проблемы А для чего? У меня жена болеет. Я ей говорю: «Потерпи, вот премию дадут — поедем лечиться». А сам понимаю: не поедем. Некогда. Надо вот этому помочь, тому помочь А на себя — наплевать.

Он вздохнул, и в этом вздохе была вся тяжесть мира.

— Я ведь не всегда таким был В молодости-то я ого-го был! Меня уважали, подношения в амбаре оставляли, чтобы я не злился. Задобрить все пытались. А потом жизнь помотала. Теперь я всех задабриваю. Но я же не жалуюсь! Я справляюсь! Только вот пусто внутри. Как в том амбаре.

Гриша отложил планшет. Он видел суть проблемы: Игорь был Овинником до мозга костей. Его магия требовала, чтобы он хранил порядок и распределял «урожай» среди обитателей своей «территории». Но он забыл про самого главного «жителя» — себя.

— Игорь, — начал Гриша мягко. — Скажите, а когда вы в последний раз делали что-то для себя? Не для жены, не для просителей. Для Игоря?

Игорь задумался. Так глубоко, что, казалось, пытался вспомнить цвет своих детских ползунков.

— Не помню Давно это было.

— Ваша доброта — это не клетка, — сказал Гриша уверенно. — Это ваш дар. Но даже самый щедрый хозяин должен иногда запирать ворота амбара и отдыхать. Иначе кто будет следить за запасами и распределять их по справедливости, если хозяин упадёт от усталости? Амбар придёт в запустение.

— Амбар придёт в запустение, — тихо повторил Игорь, словно пробуя эти слова на вкус. — Вы это про меня?

— Про вас, — кивнул Гриша. — Вы Овинник. Дух, хранитель запасов. Ваша природа — заботиться о других, следить, чтобы у всех было тепло и сытно. Но если вы не будете заботиться о себе, кто позаботится о вас?

— Жена, — машинально ответил Игорь и тут же поморщился. — Она болеет. Ей не до меня.

— А дети? Родственники?

— Сын вырос, уехал. Звонит редко. Родственники — он махнул рукой, — у них свои заботы.

Гриша сделал пометку в блокноте.

— Игорь, скажите, а что вы любите делать? Не для других. Для себя.

— Я? — он растерянно посмотрел на Гришу. — Ну я раньше любил вечерами в гости ходить, на завалинке посидеть. К домовым, к кикиморам, к лешим, и в баню к банным. Мы с ними самогонку попьём, поговорим о том, о сём. О хозяйстве. О мышах. О людях.

— И что случилось?

— А некогда стало. Работа, люди, просьбы Сначала я думал: вот управлюсь с путёвками — и поеду, туда к себе в деревню. Потом: вот премию дадут — и куплю хорошего самогону, чтоб угостить. Потом — он замолчал, — потом я забыл, когда в последний раз на завалинке сидел.

— А сейчас?

Он поднял глаза, и в них Гриша увидел то, чего не замечал раньше. Усталость. Пустоту. И что-то ещё, похожее на стыд.

— Я и так пью. Каждый вечер. Самогон. Дорогой, дешёвый — всё равно. Один. На кухне. Потому что не на завалинке. Потому что на душе — пусто.

Гриша отложил планшет. В блокноте появилась новая запись: «Алкоголь как анестезия, а не как удовольствие. Клиент не пьёт для компании — пьёт для забвения».

— Игорь, — сказал он мягко. — А вы пробовали не пить? Хотя бы один вечер?

— Пробовал. — Игорь посмотрел на него. — На третий день купил удочку.

— И?

— И поставил в угол. Там и стоит. Потому что рыбачить некогда. А пить — всегда есть время.

Гриша кивнул. Помолчал. Потом спросил:

— А если я вам предложу не бросать пить?

Игорь поднял бровь.

— В каком смысле?

— В прямом. Не бросайте. Но вместо того чтобы пить на кухне в одиночестве — пригласите соседа. У вас, я думаю, полно соседей-домовых. Сядьте на лавочку. Не для того, чтобы напиться, а чтобы поговорить.

— О чём?

— О мышах. О хозяйстве. О том, что на душе. Может, ему тоже не с кем поговорить.

Игорь задумался. Гриша видел, как его лицо — усталое, изрезанное морщинами — медленно разглаживалось, будто он вспоминал что-то очень давнее.

— Раньше у меня сосед был, — тихо сказал Игорь. — Домовой с нашего подъезда. Мы с ним и на кухне сидели, и по хозяйству советовались, и в карты играли. А потом он переехал со старыми хозяевами в другой город. Не смог их одних отпустить, сказал: пропадут без меня.

— И вы остались один?

— Один, — кивнул Игорь. — Сначала я думал: ну, переживу. Потом: ну, привыкну. А потом потом я привык. К одиночеству. К тишине. К тому, что не с кем слова сказать.

Гриша кивнул, делая пометку: «Социальная изоляция, утрата привычных связей, замещение общения алкоголем».

— Игорь, а вы пробовали найти нового соседа?

— Как это — найти? — удивился он. — Они же не собаки, чтобы их искать. Они сами по себе.

— А вы попробуйте. У вас в доме много подъездов? Значит, много домовых.