Будни психолога для нечисти. Хроники отдела межвидовой коммуникации

— Зачем вы пришли? — спросил Гриша у первого.

— Начальство сказало, — буркнул тот. — Бесплатно же.

— А вы?

— А я пришёл, потому что устал.

— От чего?

— От него. — Он кивнул в сторону двери, за которой, наверное, всё ещё сидел второй.

— От напарника?

— А вы попробуйте с ним в одной командировке месяц. В горах.

Гриша кивнул, записал: «Конфликт территорий, отсутствие диалога, общая усталость от людей и друг от друга. Плюс длительная совместная работа без возможности отдыха. Прогноз — неблагоприятный, если не разъедутся или не научатся разговаривать».

Когда второй ушёл, Гриша закрыл планшет и посмотрел на мухомор.

— Ну что, — сказал он, — ещё двое. Которые ненавидят людей и друг друга, но приходят к психологу, потому что начальство сказало.

Мухомор молчал.

***

В холле корпорации вымотанные за целый день они остановились перевести дух.

— Да-а-а, как-то не срастается у нас, — вздохнул Нарэк.

Гоша хотел что-то добавить, но его окликнули.

— Гошан! Привет!

Высокий темноволосый парень с бородкой — аккуратной, но с лёгкой небрежностью, — и весь в татуировках. Они выглядывали из-под ворота рубашки, спускались по запястьям, терялись под одеждой. Даже на шее виднелись тонкие линии — то ли руны, то ли сложные геометрические узоры. Диоген сразу оценил: работа не для красоты.

— Гера! Привет, — обрадовался Гоша, хлопнув парня по плечу. — Срочно вернули. А ты как? Всё нормально? Долго ж ты на больничном был.

— Да ничего, — искренне рассмеялся Гера. — Заживает как на собаке. Всё в порядке.

Диоген, до этого молча рассматривавший татуировки, вдруг шагнул ближе. Так близко, что Гера инстинктивно отступил на полшага — не из страха, а из уважения к личному пространству, которое этот тип явно не признавал.

— А кто у нас Гера? — спросил Диоген с подозрением следователя, нашедшего главную улику.

Гоша повернулся к остальным:

— Знакомьтесь. Гера у нас недавно, но уже легенда. Талантливый художник и специалист высочайшего класса. — Он чуть понизил голос, хотя в холле никого не было. — Пентограммист. Рисует с точностью чертежника сложнейшие пентаграммы, наносит защитные руны на бойцов. В прошлом месяце спас целый отдел от прорыва — успел за доли секунды нанести защитную пентаграмму прямо на стену. Много жизней спас. Сам, правда, с ожогами загремел в больницу.

— И давно ты в корпорации? — спросил Диоген, чуть прищурившись.

— Полгода, — ответил Гера, чувствуя себя мышью, которую сцапали за хвост, но пока не едят.

— Полгода, — протянул Диоген.

Он повернулся к Гоше:

— Слушай, а почему мы о нём не знали? — вопрос прозвучал почти обиженно.

— Он был на больничном, — пожал плечами Гоша. — Я в командировке. Не пересеклись.

— А сейчас пересеклись, — сказала Наталья Михайловна, сканируя его вещим оком и глядя на Геру уже совсем другим взглядом — таким, от которого хочется немедленно рассказать всё о себе, включая то, чего не было. — И это, знаешь, очень вовремя.

— Ну что, — спросил Диоген, не сводя глаз с Геры, — Это он?

— Он, — кивнула Наталья Михайловна, и в её голосе прозвучала уверенность судьи, выносящего приговор.

— Точно он, — подтвердила Светлана Ивановна. Её глаза загорелись таким интересом, будто перед ней был не человек, а новый блестящий артефакт.

— Сканирование показало, — добавила Наталья Викторовна, делая пометку в блокноте. — Он. И огонь есть. И руны настоящие. Не для красоты.

— И сердце настоящее, — заметила Елена Владимировна. — Такое не симулируют. Я знаю, о чём говорю.

Гера переводил взгляд с одного на другого, явно не понимая, о чём речь. Его рука непроизвольно легла на татуировку на предплечье — старый рефлекс, когда чувствуешь себя слишком заметным.

— А в чём дело? — осторожно спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Ни в чём, — слишком бодро ответила Елена Владимировна. — Познакомиться решили. Ты, Гера, оказывается, очень нужный человек.

— Нужный? — переспросил Гера, и в его голосе послышались нотки обречённости. — Для чего?

— А вот это мы обсудим сейчас за ужином, — довольно улыбнувшись, объявил Диоген. Улыбка была широкая, почти хищная — такое удовольствие, с которым кот приносит хозяину пойманную мышь.

— Прошу всех в грузинское кафе. Там бесподобная кухня. И хачапури, и хинкали, и сациви. И, самое главное, хозяйка заведения — наша общая подруга. Она не задаёт лишних вопросов. А если и задаёт — не ждёт ответа.

Гера посмотрел на Гошу. Тот развёл руками — мол, сам в такой же ситуации, ничего не могу поделать, привыкай.

— У меня э-э-э сегодня вечером — начал было Гера, подыскивая уважительную причину для отказа.

— Отменяется, — перебил Диоген. — Всё, что у тебя сегодня вечером, отменяется. Даже если это была встреча с президентом. Особенно если это была встреча с президентом.

Гера открыл рот, закрыл, понял, что спорить бесполезно, и покорно пошёл за этой странной компанией к выходу.

— Добро пожаловать в команду, — сказал ему Нарэк, проходя мимо. — Будут кормить. Не волнуйся.

— Я не волнуюсь, — ответил Гера. — Я просто пытаюсь понять, во что вляпался.

— Поймёшь, — обнадёжил его Нарэк. — К пятой рюмке. Смотря как пойдёт.

Они вышли на улицу. Вечерний воздух пах весной и свободой, которой у Геры, судя по всему, сегодня уже не будет.

Глава 12

Гриша пришёл домой, безмятежно перебрал разбросанные вещи, заварил себе ароматный чай и, устроившись на диване, включил новый голливудский блокбастер про мифических существ. Смеялся до слёз, глядя, как дико мускулистый викинг сражается с двадцатиметровым огнедышащим троллем. «Какая же это чепуха», — с теплотой подумал он, засыпая с лёгким сердцем и улыбкой на лице.

А ночью, разбуженный внезапной жаждой, в полусне побрёл на кухню. Включил свет, поднёс стакан к крану и вдруг краем глаза заметил на подоконнике маленького коренастого мужичка в засаленной рубахе. Тот сидел, поджав ноги, и тоскливо смотрел в ночное окно — во всей его позе читалась многовековая скорбь забытых богов.

Пять дней назад Гриша от неожиданности взвыл бы дурным голосом и швырнул в него всем, что под руку попадётся. Сейчас же он лишь внутренне вздохнул, с наслаждением допил прохладную воду и, поставив стакан в раковину, спросил совершенно спокойно, будто так и надо:

— Зовут как?

Мужичок так сильно дёрнулся, что бухнулся с подоконника с глухим стуком. На секунду на кухне повисла тишина. Потом из-за столешницы осторожно высунулась лохматая голова, и пара круглых, навыкате глаз уставилась на Гришу с таким выражением, будто перед ними стояло привидение, а не хозяин квартиры.

— А ты... это... как? — голос был сдавленный, будто говорил через плотную ткань.— Меня взаправду видишь, что ли?

Гриша спокойно ответил:

— Да. Работа у меня такая. В большой корпорации психологом работаю. Там вас, нечисти, целый штат. Наверное, мой иммунитет уже проявился. Стал я, значит, ведающим.

Аким, казалось, был потрясён до глубины души — сильнее, чем от падения с подоконника. Он безнадёжно провёл ладонью по своей усиленно лысеющей макушке.

— Аким, я Домовой. Твой, значит, выходит. Господи... Значит, правда... А я-то думал, это я от старости силу теряю, раз меня люди вот так запросто видят... — он с внезапным проблеском надежды посмотрел на Гришу. — Оказывается, это ты просто... особенный?

— Не знаю, Аким. Вообще-то по всем канонам рановато. Я думал, может, недели через три видеть начну. Ну и ладно. — Гриша сонно провёл рукой по лицу. — Так что говори, с какими проблемами? С жильём не ладится? Я, конечно, в основном по рабочим вопросам консультирую, но для своего домового могу и исключение сделать. Хотя сейчас спать хочется...

Аким замер с открытым ртом. Предложение помощи, да ещё и от собственного жильца, было для него чем-то совершенно из ряда вон. Он несколько раз беспомощно дёрнулся, словно кузнечик, и вдруг строго нахмурился, приняв свой самый напускной, хозяйский вид.

— Какие проблемы?! Какие консультации?! — зашипел он, с неожиданной энергией размахивая руками и подталкивая Гришу к спальне. — Ты спать иди, человек! Сейчас же! Время ночное, рассветать скоро, а ты тут по кухням шляешься да несусветные вопросы задаёшь!

Гриша, не ожидавший такой бурной реакции, с лёгким удивлением позволил себя развернуть и выпроводить.

— Ладно, ладно, Аким, уже иду... — послушно пробормотал он, уступая натиску.

— То-то же! — с облегчением фыркнул домовой, стоя в дверном проёме и строго скрестив руки на груди. — А насчёт проблем... Это мы ещё успеем. Теперь, раз уж видишь... — в его голосе прозвучала сдержанная, но живая надежда, — это я теперь буду заходить. Частенько. Так что марш спать!

Дверь в спальню прикрылась сама собой. Гриша, лёжа в кровати, ещё несколько минут слышал, как на кухне успокаивающе ворчали и деловито переставлялись банки, пока наконец не воцарилась тишина. Он закрыл глаза с тёплой, смутной улыбкой, осознавая, что его личная жизнь только что стала бесконечно интереснее.

Утром Гриша проснулся и снова услышал, что в квартире кто-то есть. Из кухни доносился тихий возглас: «Ну куда же он соли-то засунул? Совсем уже, старею...» Гриша улыбнулся, накинул халат и вышел из комнаты. Аким, стоя на табуретке, копошился в верхнем шкафчике, сердито ворча под нос.

— Доброе утро, Аким, — спокойно сказал Гриша.

Домовой дёрнулся так, что чуть не слетел.

— Ох! Не пугай так, паря! Человек должен спать, а не шляться без дела!

— Утро уже. Кофе будешь?

Лицо домового выразило бурю противоречивых чувств — от желания сохранить строгость до искренней радости от предложения. Гриша едва не рассмеялся.

— Чай... я чай, пожалуй, — буркнул Аким, слезая с табуретки и усаживаясь на стул с видом важного советчика. — Место тут у тебя... неплохое. Уютное.

Его взгляд скользнул по коридору и наткнулся на массивный шкаф. Ворчание сменилось тихим, почти благоговейным восхищением.

— Ох... шкаф-то какой... Дело рук человеческих, крепкое, на века. Чувствуется, с душой делали. Не то что нынешние — из опилок да клея.

Гриша, ставя чайник, поморщился.

— Да, мамин «подарок». Без моего согласия.

— Как это — без согласия? — искренне удивился Аким. — Да такая вещь — благословение! Забота! Чтобы чадо твоё в тепле да уюте было, чтобы вещи не валялись, а по местам лежали. Это ж святое дело!

— Святое дело — уважать личное пространство, — сквозь зубы процедил Гриша, засыпая кофе в турку. — Я взрослый человек, я сам могу решать, какой шкаф мне ставить.

— Взрослый... — Аким фыркнул, и в его голосе прозвучала горькая нота. — Ты, Гриш, знаешь, что такое одиночество? Настоящее? Не когда один вечер посидел, а когда годами... тишина.

Гриша обернулся. Домовой смотрел не на него, а в стену, видя что-то своё.

— Вот Сашка... со второго этажа. Из детдома. — Аким произнёс это слово с особой тяжестью. — Хороший парень. Рукастый. Всё у него там чисто, прибрано. А шкаф старый, ветхий. Работать только после техникума стал. И некому ему новый привезти. Никто не привезёт. Никто не вломится к нему без спроса, не поставит громоздкую, наглую, мамину заботу посреди прихожей... Он бы, наверное, полжизни отдал... чтобы его кто-то так достал.

Аким замолчал. Тишина стала густой и некомфортной. Даже чайник закипал как-то приглушённо.

Гриша смотрел на домового, а потом его взгляд медленно, против воли, пополз к шкафу. И он вдруг с болезненной ясностью представил не своё раздражение, а пустую, залитую безжалостным флуоресцентным светом комнату в детдоме. И одинокого Сашку, который молча чинит дверцу на старом, никому не нужном шкафу.

Вся его праведная злость, всё кипение по поводу «границ» и «принципов» вдруг схлопнулись. Оказались нелепым, детским капризом на фоне настоящего, взрослого одиночества.

Он молча налил себе кофе. Горечь во рту была уже не от напитка.

— Ладно... — тихо сказал он больше самому себе.

Он взял чашку и пошёл в гостиную, оставив Акима с его горькой мудростью и непрошеными, но такими нужными истинами. Настроение было безнадёжно испорчено. Но в воздухе висело странное ощущение, что шкаф выиграл эту битву.

Гриша допил кофе, быстро собрался на работу и уже на выходе обернулся.

Шкаф по-прежнему стоял в прихожей. Массивный, тёмный, чужеродный. Но теперь Гриша поймал себя на мысли, что смотрит на него без прежнего раздражения. Может, потому что впервые увидел в нём не мамину диктатуру, а её страх за него. И одинокого Сашку, которому некому вломиться в жизнь.

Он задержался на секунду, взвешивая что-то в голове, и вдруг подумал: «А ведь если честно, шкаф-то не так уж и плох. Влезает много. И дверца не скрипит».

И от этой мысли стало почему-то тепло.

— Ладно, — сказал он вслух. — Живи пока.

***

В архиве с утра было тихо.Тихо настолько, что даже чай казался громким. Наталья Михайловна и Наталья Викторовна прихлёбывали из чашек чай. Светлана Ивановна зачем-то перебирала папки, которые и так лежали в идеальном порядке, просто чтобы не сидеть без дела. А Елена Владимировна, уткнувшись в телефон, делала вид, что проверяет почту, хотя на самом деле листала ленту с котами. Вчерашний вечер всё ещё висел в воздухе, как густой сироп.

Гера сидел, помешивая ложкой в кружке, и смотрел в одну точку. Ложка звякала о край — ровно, задумчиво, как будто отсчитывала что-то важное. Может, секунды до того, как он наконец перестанет тупить. А может, удары чьего-то сердца. Он и сам не понял.

Он вспоминал вчерашний вечер.

Грузинское кафе пряталось в переулке, куда случайный человек не попадёт даже с навигатором. С улицы — ничего особенного: тёплый свет в окнах, вывеска с чуть облупившейся позолотой, запах хлеба и специй, который тянул за собой, как будто обещал что-то очень важное.

Но стоило открыть дверь — и пространство менялось.Тепло становилось плотным. Живым.Как будто тебя не просто в кафе впустили, а в чей-то дом.

— Ой, пришли мои хорошие! — раздался голос ещё до того, как они успели осмотреться.

Навстречу вышла хозяйка.Наталья.Невысокая, крепкая, с живыми глазами и таким лицом, на котором одновременно уживаются и смех, и усталость, и какая-то очень земная, настоящая доброта. Вьющиеся чёрные волосы собраны кое-как, но это «кое-как» было таким, что лучше не придумаешь. Она обняла сначала вещуний, потом даже Диогена — которого вообще-то обнимать не принято. Даже по большим праздникам.

— Диоген Винсентович, живой? Ну слава богу, а то слухи ходят, — сказала она и тут же, не дожидаясь ответа, повернулась к остальным. — Так, проходите. Все места заняты, но для вас найдём.

— Не дождешься, — крякнул Диоген, но как-то без привычной язвительности. Скорее по инерции.

И тут же хлопнула в ладоши:— Дато! Проводи гостей!

Из глубины зала вышел парень.Небольшого роста, тёмный, с глазами, в которых было слишком много спокойствия для его возраста. Такие глаза бывают у людей, которые видели то, чего другим не объяснишь. Или у тех, кто просто очень хорошо выспался. Но Гера почему-то сразу понял: первый вариант.

Руки — в татуировках. Не просто рисунки — линии, знаки, переплетения, которые не сразу складывались в смысл, но от которых у Геры внутри что-то неприятно щёлкнуло.Как от правильно собранной схемы.Как от работающего контура.

Гера даже не заметил, как сделал шаг ближе. И ещё один. И чуть не споткнулся о чью-то сумку.

— Это что — пробормотал он, наклоняясь к его руке. — Это же

Дато усмехнулся краешком губ. Одним. Будто знал, что Гера так и сделает.

— Смотреть можно. Трогать — осторожно.

Гера уже почти уткнулся носом в узоры.

— Это не просто рисунок Это рабочая схема — выдохнул он. — Ты её активируешь?

— Иногда, — спокойно ответил Дато.

И в этот момент стало видно.На долю секунды.Будто воздух под ним дрогнул. Стал плотнее. Горячее.И там, где должны были быть ноги — мелькнуло что-то другое. Тяжёлое, текучее, как жар над камнями. Не форма даже — ощущение формы. Что-то, что не вписывалось в человеческое тело.И исчезло.Как будто показалось.

Гера выпрямился. Молча.

— Пойдёмте, — сказал Дато уже обычным голосом, словно ничего не произошло, и повёл их вглубь.

Зал, куда он их привёл, был отделён тяжёлой дверью. Когда она закрылась — звук снаружи исчез. Полностью. Даже собственные шаги стали звучать глуше.

— Это специальное место, — негромко сказал Диоген, когда все расселись.Он обвёл рукой пространство.— Что бы ни произошло — наружу не выйдет. Ни звук. Ни магия. Ни последствия.

— Мы помогали Наталье открывать это место, — добавила Светлана Ивановна, устраиваясь поудобнее. — На всякий случай.

— На всякий случай, — хмыкнул Диоген. — У вас же всё время «на всякий случай».

— А кто такая Наталья? — осторожно спросил Гера, когда все расселись за столом и первые бокалы наполнились.

— Наталья — хозяйка этого кафе, — сказала Светлана Ивановна. — И, скажем так, не совсем обычная женщина.

— Она из тех, кто умеет готовить так, что даже древний кот забывает, что он философ, и начинает думать только о хачапури, — добавил Диоген, с тоской глядя на дымящуюся тарелку.

— А ещё у неё сын, Дато, — продолжила Светлана Ивановна. — Тот самый, который только что нас встречал.

— Дато — полукровка, — пояснила Елена Владимировна. — Его отец из грузинской мифологии. Каджи. Дух ветра, бури и войны. Такие, знаешь, редко женятся. Предпочитают появляться из ниоткуда, очаровать женщину, а потом исчезнуть, оставив после себя только запах серы и недопитую чачу.

— И сына, — добавила Наталья Михайловна.

— И сына, — согласилась Елена Владимировна.

Гера кивнул, краем глаза заметив, как за соседним столиком Дато что-то поправлял в подсвечнике, и язычок пламени на мгновение лизнул его пальцы. Парень даже не поморщился.

— Но это только начало истории, — отмахнулась Светлана Ивановна. — Наталье 280 лет, но родилась она обычным человеком. Однако на её беду, она сильно приглянулась Каджи. Ну, как в старых легендах: он её очаровал, обещал золотые горы, а в конце концов пропал. Оставил ей сына и долголетие.

— И неуёмную тягу к опасным мужчинам, — добавила Наталья Михайловна.

— И это стало её проклятием, — вздохнула Елена Владимировна. — Она всегда стала выбирать таких, как он.

— Всегда, — подтвердила Светлана Ивановна. — Каджи был первым. И, как оказалось, задал шаблон на всю оставшуюся жизнь.

— Кого у неё только не было, — начала перечислять Наталья Михайловна, загибая пальцы. — Ифрит из Дагестана — огненный, страстный, с характером, от которого стены плавились. Пери из Узбекистана — красивый, как сон, но капризный, как павлин. Албаст, который по ночам душил её во сне, а она всё равно просыпалась с улыбкой. Дию-пэри из татарских степей — тот вообще являлся в вихре пыли.

— А последний был киргизский жин, — добавила Светлана Ивановна. — Из бездымного пламени. Тот ещё красавец. Глаза — как две угольные ямы, волосы — чёрные, в них всегда ветер гулял. Он носил кожаные штаны и сапоги с серебряными подковами, и когда шёл по улице, девушки падали в обморок. А он улыбался. Знал, что красивый. И знал, что Наталья не устоит.

— Она и пропала, — вздохнула Елена Владимировна. — За три дня забыла, как нас зовут. За неделю — где её дом. А через месяц уже ездила с ним в Киргизию, пила кумыс и училась стрелять из лука.

— И что, мы ей не говорили? — возмутилась Наталья Викторовна. — Я ей говорила! «Наталья, очнись, он из бездымного пламени, он живёт за счёт твоей энергии!» А она мне: «Зато как окрыляет!»

— Я дороги ей путала, — добавила Светлана Ивановна. — Я специально отводила её пути от этого джина, подсовывала другие варианты — достойных, надёжных, с хорошими перспективами. Водила мимо его кругами. А она всё равно выруливала к его порогу. Я потом своим оком смотрела — удивлялась: откуда эти тропы взялись? Я их не прокладывала. Нюх у неё на опасных мужчин, как у ищейки на дичь. Бесполезно. Всё равно найдёт.

— А я оком всевидящим пугала, — вздохнула Наталья Михайловна. — Показывала ей, как он с другими женщинами время проводит. А она говорила: «Это не правда, ты меня обманываешь».

— Звёзды ей раскладывали, — фыркнула Елена Владимировна. — Каждый вечер: «Наталья, посмотри, твой путь ведёт к пропасти!» А она: «Зато какая пропасть! С видом на горы!»

— Но это в прошлом, — отрезала Светлана Ивановна. — Теперь у неё кафе. А сын — отдельная песня.

Все посмотрели на Дато. Тот как раз забирал пустые тарелки с соседнего столика и с кем-то пересмеивался. Весь из себя такой лёгкий, красивый, но в каждом движении чувствовалось: этот парень себе на уме.

— Дато родился примерно в 1740 году, — сказала Наталья Михайловна. — Наталье тогда было двадцать. Только-только Каджи исчез, оставил её с младенцем и с ощущением, что жизнь кончена.

— И тут выяснилось, что младенец — тот ещё подарок, — добавила Елена Владимировна.

— В каком смысле?

— В прямом. Он с рождения был трудным. Орал так, что соседи крестились и требовали от Натальи, чтобы она «уняла беса». В год, когда научился ходить, умудрился поджечь колыбель. Свою. Пока в ней лежал. Наталья вовремя подоспела, затушила, а он сидел в ней и улыбался.

— В три года он уже пускал искры из пальцев, — продолжила Светлана Ивановна. — Не специально. Просто когда злился. А злился он часто. Особенно когда ему не давали то, что он хотел. А хотел он всегда всего и сразу.

— И как его воспитывали?

— Да никак, — вздохнула Наталья Михайловна. — В три года их выгнали из села. Дато устроил такой пожар, что соседи сказали: «Или вы уходите, или мы вас камнями забьём». Наталья плакала, прижимала к себе орущего мальчишку и не знала, куда податься.

— Вот тогда её и услышала Лена, — добавила Наталья Викторовна. — Жалко стало. Молодая мать, ребёнок — полымя из него так и прёт, а она одна. Взяла Лена его за шкирку — тогда ещё маленький был, тощий, весь в искрах — и отнесла к одному своему знакомому. У неё, как у птицы из подземного мира, знакомств много. На любой вкус и цвет.

— И что тот знакомый?

— Набил ему тату, — просто сказала Елена Владимировна. — Сдерживающие руны. Чтобы огонь не вырывался наружу. Чтобы не спалил себя и всё вокруг. До сих пор они на нём. Видишь, как работают?

Гера кивнул. Дато, проходя мимо, как раз закатал рукав, и под тканью мелькнули тяжёлые, плотные узоры. Не просто рисунки — схема. Работа.

— Потом они скитались, — продолжила Наталья Михайловна. — Где только не жили. То кузнецу его отдадут — думали, хоть ремеслу научится. Не захотел. Кузницу спалил. То к кожевеннику — тот от него сам сбежал, сказал, что у него от одного взгляда этого парня кожа тлеет. То к плотникам — те продержались дольше всех, потому что работали с сырым деревом. Но и там не ужился.

— А потом вырос, — вздохнула Светлана Ивановна. — И стало ещё хуже. Ему всё время было мало. Мало места, мало денег, мало свободы.

— Один князь, которого Дато обманул на крупную сумму, пригрозил его повесить, — вспомнила Елена Владимировна. — Дато тогда улыбнулся, сказал: «Попробуй», — и исчез в клубе дыма. Князь три дня крестился и пил чачу, чтобы забыть этот кошмар.

— А когда советская власть пришла и заставила всех паспорта делать, а отделы по нечисти зверствовать, — продолжила Светлана Ивановна, — сидели мы как-то у своей подруги. Наталью успокаивали. Дато как раз в этот отдел попал. Думали, как его вытащить.

— Подруги муж как раз тогда дома был, — добавила Наталья Михайловна. Вещуньи почему-то глянули на Диогена. —Он сидел, слушал нас. «Полукаджи, говорите? — переспросил он тогда. — Люблю горячие хачапури».

И исчез.

— А на другой день привёл Дато к матери, — сказала Светлана Ивановна. — И всучил им это кафе. Новая власть, знаешь, нуждалась в месте, где можно поговорить с сущностями с глазу на глаз. В приятной обстановке. Чтобы и поесть, и секретность соблюсти.

— И Дато?

— Дато притих после отдела. Видно, там ему хорошо объяснили, что бывает, если слишком сильно выделяться. И кажется, ему здесь нравится.

— И потому что он всё-таки любит мать, — тихо добавила Наталья Михайловна. — По-своему. По-полукровски. Иногда этого не видно, но она знает.

Нарэк, Гоша и Гера, переваривая информацию, глянули на Дато.

Парень как раз проходил мимо, и на секунду их взгляды встретились. В глазах у Дато была усмешка. И какая-то странная, диковатаясвобода, как у человека, который давно решил, что ему всё равно, что о нём думают. Даже если этот человек — его собственная мать.

Спустя минуту Дато уже нес еду. Тарелки задымились, запахло хинкали и хачапури, и все, как по команде, уткнулись в свои тарелки.

Гера же сидел неподвижно и смотрел на Гошу. Взгляд был вопросительный, требовательный и немного растерянный — как у человека, который понял, что его втянули во что-то очень серьёзное, а объяснять никто не торопится.