Крест и ключ

И Бондарева даже нельзя было обвинить в небрежности: с того места, где стремянка недавно стояла, перебраться в мансарду не представлялось возможным. Потребовался бы немыслимой длины прыжок. Или мощное внешнее воздействие, как при запуске из пушки в небеса героини Любови Орловой в фильме «Цирк».

Николай пожалел, что его личный набор отмычек остался на Лубянке: в кабинете, в ящике стола. И собрался уже крикнуть, чтобы муровцы высадили дверь дома – под ответственность ГУГБ. Однако не успел.

Одно из боковых окон дома – то самое, в котором Скрябину давеча померещилась лишняя тень, – даже не распахнулось: разлетелось фонтаном стеклянных брызг. Его вдребезги разбила вылетевшая наружу большая эмалированная кастрюля синего цвета. А дальше случилось то, чему старший лейтенант госбезопасности не мог отыскать впоследствии объяснения, как ни пытался.

Из окна – следом за кастрюлей – даже не выпрыгнул, а как бы вылетел на невидимой лонже человек, облачённый во что-то черное. Лишь это Николай и сумел понять при взгляде на него. Двигался летун с такой скоростью, что силуэт его выглядел смазанным, будто крутящийся пропеллер самолёта. И наземь он опустился метрах в пяти от дома. Там, где снежную гладь не проминали рваные овалы многочисленных мужских следов.

Тут летун слегка замедлился: стал обычным мужчиной в чёрном драповом пальто и цигейковой ушанке. Но и после этого он с изумительной резвостью побежал в сторону забора: туда, где белел крестообразный знак, возле которого никто уже больше не суетился. Скрябин смог увидеть чёрного только со спины, однако готов был поклясться: даже затылок этого человека выражал злобное бахвальство.

Николай рванул с места: устремился за беглецом вдогонку. Зато все остальные, кто был во дворе, будто обратились в библейские соляные столпы – или в участников немой сцены из гоголевского «Ревизора». Никто и шага не сделал в сторону удиравшего преступника.

Но даже не это поразило старшего лейтенанта госбезопасности более всего. Бегун, за которым он помчал, оказался хромым: заметно припадал на правую ногу. И при этом сам Николай – бывший центрфорвард футбольной команды МГУ! – не сумел нагнать хромого, прежде чем тот пружинисто, будто кенгуру, сиганул через забор. Становилось ясно, каким образом этот субъект попал в высокую мансарду!

Скрябин в прыжке и сам перемахнул через ограду, выскочил на Глебовскую улицу следом за беглецом. Однако тот чудесным образом успел уже отдалиться шагов на тридцать, не меньше. И теперь стремительно перемещался кособокой побежкой в сторону Черкизовского вала.

– Стой! – закричал Николай. – Стрелять буду!..

И действительно выхватил из кобуры, из-под полушубка, свой табельный «ТТ».

Быть может, он и вправду выстрелил бы. Однако свет милицейского прожектора до улицы не доставал. А в той стороне, куда удирал хромой, почему-то не горел ни один фонарь. Даже Николай, хорошо видевший в темноте, не мог позволить себе нажать на курок: не имея возможности толком прицелиться, с риском угодить в случайного прохожего. И, держа пистолет дулом вниз, старший лейтенант госбезопасности со всех ног припустил за хромым беглецом.

Глава 4. Погоня, слежка и провокация

1 декабря 1939 года. Пятница

5 июля 1936 года. Воскресенье

Москва

1

Пока они мчались по неосвещённой Глебовской улице, Николай пытался припомнить, какую ногу он сломал Фурфуру три с половиной года назад: правую, левую? Но память отказывалась ему помогать. На том месте, где должно было находиться воспоминание об эпизоде с чёрной чашей, возникло что-то вроде помутнения. Так мутнеет порой хрусталик глаза, отказываясь воспроизводить чёткую картинку. И Скрябин всё никак не мог решить: хромой прыгун, что удирал сейчас от него с неимоверной скоростью, и давний гость Глеба Ивановича Бокия – одно лицо или нет?

«По крайней мере, этот не носит очков», – подумал Николай.

Тут беглец резко мотнулся влево на пересечении Глебовской с какой-то другой улицей. И старший лейтенант госбезопасности, повторив его маневр, обнаружил: за поворотом горели фонари! Не ярко и не все подряд, но всё же их свет своим охристым оттенком слегка разбавлял декабрьские сумерки.

«Мне бы приблизиться к нему хоть чуть-чуть! – мелькнуло в голове у Скрябина. – Тогда я смог бы прицелиться!» И он крепче сжал свой «ТТ», который холодил ему ладонь и будто сам напрашивался, чтобы его пустили в ход.

Однако, вопреки логике и здравому смыслу, расстояние между преследователем и беглецом не только не сокращалось, но как будто всё увеличивалось. И Николай ещё прибавил ходу, рискуя поскользнулся подошвами сапог на заледеневшем тротуаре и растянуться во весь рост. Справа от себя он увидел огороженную хоккейную площадку, на которой по серебристому льду с азартными возгласами носились игроки с клюшками. И позавидовал хоккеистам: ему бы сейчас коньки – и он этого хромого ублюдка моментально догнал бы!

Вскинув пистолет, Николай попробовал на бегу прицелиться в хромоногого. Но нет: вдоль ограды стадиона сновали люди, которые с недоумением оборачивались на них двоих. И молодому человеку пришлось опять оружие опустить.

Они миновали хоккейную коробку, и беглец, не сбавляя скорости, повернул вправо. Николай на миг потерял его из виду, а когда совершил поворот и сам, хромой скороход успел уже пробежать метров тридцать, не меньше, по довольно широкой, чуть загибавшейся в отдалении улице. Дома здесь стояли сплошь одноэтажные, прямо-таки деревенские на вид, но зато в них горел свет, делавший уличное освещение вполне сносным. У кого-то работал патефон, доносились звуки танго и голос Утесова проникновенно выводил: «Для того, кто любит, трудных нет загадок...» На табличке с номером одного из домов Скрябин прочёл полукруглую надпись: Алымов переулок.

Прохожих рядом не было, и Николай поднял «ТТ» уже с непоколебимым намерением выстрелить. Впрочем, для порядка он крикнул ещё раз:

– Стой, стрелять буду!

Но делать предупредительный выстрел в воздух не стал. Не хватало ещё, чтобы жители близлежащих домов, услышав стрельбу, стали выскакивать на улицу! Москвичи – народ любопытный и бесшабашный. Им ничего не стоит сунуться туда, где стреляют, чтобы оказаться как раз на линии огня.

Шустрик в чёрном пальто, припадавший на правую ногу, был уже на мушке у Николая, который приостановился, чтобы уж точно не промазать. И задержал дыхание, перед тем как нажать на спусковой крючок.

Однако тут произошло непредвиденное.

Впереди, по левую руку от них, взъерошилось крестами старинное кладбище. Николай вспомнил его название: Богородское. По таким местам в Москве он был спец. За деревьями промелькнула приземистая белая часовня, похожая на древнерусский шлем-шишак. А в сером небе возникли силуэты галдящих воронов, летящих на ночевку. И вот, когда хромой беглец поравнялся с кладбищенской оградой, дымное зимнее небо у него над головой вдруг вспыхнуло.

Именно это слово пришло Скрябину на ум в первый момент. Точнее, ему почудилось: в небесах засияла сама собой некая световая промоина. Лишь потом до него дошло: возникшее сияние было отражённым – исходило отнюдь не из заоблачных высей. Это силуэт беглеца, не замедлившего своей кособокой побежки, начал мерцать зеленоватым светом – как новомодная радиевая статуэтка. И диковинное свечение оказалось настолько ярким, что уличный снег отразил его, будто зеркало, и послал – наподобие солнечного зайчика – вверх. К чёрно-белым, заснеженным кронам деревьев. К беспокойным чёрным птицам, нарезавшим круги в небе. У Скрябина перед глазами поплыли зелёные пятна, и он едва сдержал крик разочарования: ему снова, в который раз, пришлось опустить свой «ТТ».

Но одним лишь сиянием дело не ограничилось. Драповое пальто на беглеце внезапно вздыбилось, образовав подобие коротких крыльев, как если бы хромоногий шустрик и сам уподобился кладбищенскому ворону: в чёрных, с зелёным отливом, перьях. А в следующий миг зеленоватое свечение приподняло его над землёй. И неудержимо повлекло вперёд, в сторону Яузы – как поезд метрополитена увлекает за собой в воздушном потоке мелкий мусор с платформы.

2

Николай Скрябин осознавал, что отстал от летуна безнадёжно, но всё равно продолжал бежать. Жар охватывал его, и дыхание сбивалось. Он скинул бы отяжелевший полушубок, но на это ушли бы драгоценные секунды. Не мог он себе позволить их потерять.

Беглец выбрал для передвижения Богородский – бывший Камер-Коллежский – вал, по которому прежде пролегала граница Москвы. И Николай догадался, куда именно шустрик направляется. Даже сумел слегка порадоваться: палач-имитатор всё-таки не выбрал то место для своей акции. А ещё – радовало, что и эта улица оказалась пустынной. Ни один прохожий не вышагивал здесь под снегом. Не приближалось ни одного автомобиля и ни одной подводы.

Впрочем, понять это Скрябин сумел только потому, что хорошо видел в темноте. Здесь, на Богородском валу, как давеча – на Глебовской улице, не горели фонари. И ни в каком из близлежащих домов Николай не мог разглядеть светящихся оконец. Сумерки вокруг были густыми, пепельно-серого цвета. Лишь впереди себя старший лейтенант госбезопасности мог разглядеть переливавшийся зеленоватым светом силуэт – всё более отдалявшийся.

«Да какого чёрта?.. – подумал Николай. – Хуже-то всё равно не будет!» Отсутствие электрического света играло ему теперь на руку: по единственному сияющему пятну легче было стрелять именно в темноте.

Он прекратил бежать и опустился на одно колено, чтобы мышечная вибрация не сбила ему прицел. Светящийся силуэт в дальнем конце улицы удалялся сверхъестественно быстро, и ни мгновения нельзя было медлить. Иначе не осталось бы даже теоретических шансов достать беглеца пистолетным выстрелом. Скрябин задержал дыхание и нажал на курок.

«ТТ» коротко и отрывисто тявкнул. И вороний грай за спиной Николая – там, где находилось Богородское кладбище – моментально усилился. А декабрьская метель завертела снег спиралью, словно бы в раздражении. Скрябин ругнулся мысленно: решил, что он всё-таки промазал. И хотел уже выстрелить снова – сделав поправку на силу западного ветра, бывшего ему в лицо. Но тут зеленоватый силуэт впереди покачнулся, замерцал и – погас.

Из-за сумерек на сетчатке глаз у Николая ещё пару секунд отображался световой контур. Но молодой человек уже вскочил на ноги, снова помчал вперёд: понял, что не промахнулся.

3

Место, где беглеца настигла пуля, Николай обнаружил сразу – как только добежал до конца Богородского вала. Во-первых, там было чуть светлее: на мосту через Яузу, к которому вал выводил, горели фонари. А, во-вторых, свежевыпавший снег в том месте пачкали пятна крови. Их оказалось не очень-то и много – как если бы на землю бросили женский головной платок в крупный красный горошек. Однако просматривались они совершенно отчётливо, хоть и на ограниченном участке: через один шаг исчезали.

– Зажал рану рукой... – пробормотал Николай, чуть задыхаясь от быстрого бега.

При виде кровавых пятен он не остановился – лишь сбавил немного темп. До «платка в горошек» на снегу не видно было никаких следов, кроме тех, что принадлежали самому Скрябину. Зато дальше, в сторону Яузы, вела цепочка чётких оттисков мужских ботинок. И, судя по тому, что одна нога мужчины впечатывалась в снег глубже, чем другая, был он хромоногим.

– Попался! – прошептал Николай. – Теперь не уйдет!..

Какое бы колдовство ни помогало беглецу, попадание пули явно свело эту помощь на нет. И, даже если полученная рана оказалась лёгкой, Николай рассчитывал настичь хромого беглеца раньше, чем тот перейдёт мост. Что представлялось старшему лейтенанту госбезопасности критически важным.

«Этот мост совсем не прост!» – мысленно срифмовал Скрябин. И мысленно же издал короткий, лишённый всякой весёлости смешок.

4

Старший лейтенант госбезопасности не знал точно: мост ли дал название улице, или улица – мосту? Глебовский мост был деревянным, однопролётным, а ещё – общеизвестный факт – обозначал ту веху на Яузе, до которой река являлась судоходной. Освещаемый электрическими фонарями, мост оказался таким же пустынным, как до этого – Богородский вал. Но всё же Николай снова подумал: повезло, что имитатор не стал устанавливать ужасающую каланчу здесь! Устроить такое на мосту – это было бы как создать на Яузе новое Лобное место, открытое взорам охочей до зрелищ публики.

Но сейчас по дощатому настилу Глебовского моста лишь одиноко семенил, скособочившись, давешний шустрик. Прежнюю резвость он подрастерял. И прижимал правую ладонь к боку – чуть пониже пояса.

Николай не стал тратить время, чтобы кричать «Стой!» Да и не та складывалась ситуация, чтобы проявлять джентльменство: предупреждать врага о своём присутствии. Старший лейтенант госбезопасности вскинул пистолет, намереваясь нажать на спуск. И он моментально смог бы сделать прицельный выстрел, если бы метил в корпус беглеца. Однако теперь, когда тот находился почти у него в руках, Скрябин решил: надо стрелять по ногам. Не мог он упустить шанс побеседовать с этим шустриком по душам.

Вероятно, это была правильная идея. Точнее – была бы правильная. Если бы хромой беглец не отколол свой следующий номер.

Яуза ещё в девятнадцатом веке стала для Москвы подобием сточной канавы. И зимой река эта не замерзала. Её мутные воды катились под мостом, не покрываемые даже самой тонкой ледяной коркой. Так что у беглеца не возникло никаких препятствий для реализации его замысла. Резвость внезапно вернулась к нему: он вскочил на парапет моста, будто вздернутый прежней невидимой лонжей.

Движение это оказалось столь молниеносным, что Скрябин не сумел его уловить: спустил курок, когда преследуемый уже сменил дислокацию. Так что пуля угодила не в голень беглеца, как рассчитывал Николай, а в деревянную балясину парапета. А уже в следующий миг человек (Или не человек?) в чёрном пальто прыгнул в воду: вытянув руки по швам и не сгибая ног, «солдатиком».

Скрябин, метнувшись к ограждению моста, успел увидеть: грязная речная вода как будто расступилась перед прыгуном. И он вошёл в неё, даже не взметнув брызг.

Николай выстрелил в воду пять раз подряд – положив пули веером. С таким расчетом, чтобы они покрыли весь сектор, где мог очутиться беглец. Тот, как ни странно, выбрал для прыжка левую от Скрябина часть парапета – находившуюся ниже по течению реки. Хотя, казалось бы, разумнее было прыгать с противоположной стороны, чтобы вода увлекла беглеца под мост, в «слепую» для стрелка зону. И теперь старший лейтенант госбезопасности, свесившись с перил, напряженно глядел вниз: вынесет или не вынесет Яуза на поверхность тело хромоногого? И не приобретет ли её мутный поток красноватый оттенок?

Однако ни того, ни другого не происходило. Либо беглец утонул, камнем уйдя на дно, либо...

Николай сорвался с места и ринулся к противоположной стороне моста – обращённой к истоку Яузы. И уже воображал себе картину: беглец в своём чёрном драповом пальто – и в цигейковой ушанке на голове! – плывет саженками против течения. Удирает по направлению к Лосиному острову и Сокольническому парку. Скрябин так ясно представил себе это, что секунды две или три действительно видел плывущего по реке субъекта – силуэт которого вновь приобрёл зеленоватое свечение.

Старший лейтенант госбезопасности вскинул руку с пистолетом, готовясь использовать оставшиеся в обойме заряды. Но – морок внезапно развеялся: свечение воды оказалось всего лишь зеркальным отражением электрических огней на берегу. Отраженный свет сбивал его с толку уже вторично за вечер! Стиснув зубы, Николай опустил свой «ТТ». А потом свободной рукой изо всех сил потер лоб, как если бы хотел изгнать из головы все несуразные образы.

Однако мысль о Сокольниках уже посетила Скрябина и не прошла даром. И ведь не планировал же он вспоминать тот день – совсем не ко времени это было сейчас! Но вот, поди ж ты: он вдруг словно бы очутился перед экраном огромного кинотеатра, в котором крутили удивительный цветной фильм – вроде американской кинокартины «Унесённые ветром», которую Николай не так давно посмотрел на правительственной даче своего отца. Тот позвал их в гости вдвоем с Ларой – явно хотел познакомиться с невестой сына.

Только в кинотеатре, что возник теперь в мозгу Николая Скрябина, действие разворачивалось не на американском Юге, в поместье Тара. Хотя в своем собственном цветном фильме он и вправду перенесся из студеного декабрьского вечера на Глебовском мосту в гораздо более теплое время и приятное место. И было это первое воскресенье июля 1936 года в столичном Сокольническом парке.

5

В выходной день по центральным аллеям Сокольников прогуливались толпы народу. И мало кто обращал внимание на Николая Скрябина и его друга Мишу Кедрова, облаченных в новенькую, отглаженную и блестевшую латунью пуговиц, форму Главного управления госбезопасности НКВД СССР. У Коли на рукавах гимнастерки цвета хаки красовалось по три красных усеченных треугольника; у Михаила таких треугольников на каждом рукаве имелось по две штуки.

Впрочем, различия в их статусе этим и исчерпывались. Оба молодых человека перешли на третий курс юридического факультета МГУ. Оба только что окончили курсы ГУГБ и получили специальные звания по линии госбезопасности. Обоим было по девятнадцать лет. И оба просто не смогли удержаться: захотели покрасоваться в форме во время воскресной прогулки. Тем более что уже завтра начиналась их летняя практика на Лубянке, и нужно было слегка привыкнуть к одежде, которую им предстояло носить при её прохождении. В проекте «Ярополк» они пока официально не состояли, и запрет появляться в форме за пределами здания Наркомата на них не распространялся. Хотя – их вступление в «Ярополк» являлось, несомненно, всего лишь вопросом времени. Ведь ещё год назад об особых дарованиях Николая Скрябина узнал человек, под чьим негласным покровительством проект находился. И с чьей легкой руки Скрябин и Кедров попали в кадровый резерв Главного управления госбезопасности НКВД СССР.

А сейчас, вволю нагулявшись, накатавшись на «вертикальном колесе» и аттракционе «аэропетля», друзья с мороженым в руках расположились на скамейке в одной из дальних аллей. У них имелись темы для разговоров, не предназначенных для посторонних ушей.

Николай, тогда ещё не связанный никакими обещаниями, уже рассказал Мише о своих вчерашних приключениях – на даче у Бокия. Его друг пришел в ужас от услышанного, но сам Коля к тому времени успел успокоиться. Он не сомневался: в дачной коммуне его не опознали. Будь иначе, за ним пришли бы уже сегодня утром. А, может, и до утра ждать не стали бы. Юноше повезло: единственный человек, видевший его вблизи, был слеп как крот, да ещё и пьян в зюзю. Однако друзьям следовало обсудить, как вести себя с Глебом Ивановичем завтра, когда они встретятся с ним на Лубянке. Вопрос был не из приятных, и Скрябин, не особенно желая приступать к нему, проговорил:

– И всё-таки это как-то неправильно! Мне – звание младшего лейтенанта госбезопасности, а тебе и всем остальным – сержантов. Учились-то мы на курсах ГУГБ все вместе, а никаких особых заслуг я за собой не знаю.

– Брось, Колька! – Из-за такой ерунды Михаил явно не собирался переживать. – Сержант, младший лейтенант – велика разница! Да и потом, тебя с –твоими-то способностями – можно было сразу в заместители наркома Ягоды выдвигать!

Но Коля шутку друга не поддержал.

– Не завидую я его заместителям! – покачал он головой. – Думаю, Генриху Ягоде скоро придется ох, как солоно! Не зря Хозяин сейчас осыпает его милостями. Добром для наркома это не кончится.

Когда Коля произнёс эти слова, ему показалось: позади них, за парковыми липами, произошло какое-то шевеление. То ли пробежал в траве ёжик, то ли с дерева упала отломившаяся сухая ветка. Скрябин обернулся на этот звук – и никого не увидел. Здесь, вдали от ресторана, тира и аттракционов, гуляющие не прохаживались. Миша тоже посмотрел в ту сторону. Но и ему, похоже, никого разглядеть не удалось. И он продолжил разговор:

– Ну, а проект «Ярополк»? Его-то не прикроют, как считаешь?

Скрябин хмыкнул.

– Даже если с Ягодой случится неприятность... Да что там: даже если она приключится с Бокием – нынешним руководителем «Ярополка», – самого проекта это не коснется. Помяни моё слово.

Он хотел также прибавить, что «Ярополк» – неприкосновенное детище самого товарища Сталина. И не будет ликвидирован ни при каких обстоятельствах. Но тут послышалась хлопанье крыльев: с близлежащих деревьев одновременно взлетело несколько птиц. И на сей раз Коля даже оборачиваться не стал.

– Пойдём-ка отсюда! – Он встал со скамейки, и Миша последовал его примеру.

Быстро, на ходу доедая мороженое, друзья зашагали по аллее прочь. Вполголоса, почти шепотом, они договорились между собой: завтра на Лубянке при встрече с Бокием они станут вести себя, изображая неосведомленных простецов. Но подобострастия выказывать не будут, иначе комиссар госбезопасности третьего ранга непременно заподозрит, что они ломают комедию.

А когда впереди замаячили аттракционы, и навстречу им стали попадаться беззаботные граждане, проводившие воскресный день в парке, Миша по-настоящему своего друга удивил.

– Слушай, Колька, – проговорил он, хватая его за локоть и поднося губы к самому его уху, – мне вот что показалось странным – когда ты рассказал про встречу с отцом. Я хоть и не твой отец, но и мне ясно: говорить тебе, чтобы ты не ездил на ту дачу – это было всё равно как специально подтолкнуть тебя туда поехать. Неужто ты смог бы удержаться после такого предупреждения?

Николай даже вздрогнул при этих словах своего друга. Невероятно: столь очевидная мысль ему самому в голову не пришла! Впрочем, он и после Мишкиных слов не мог поверить в такое. Да, его папа не являлся идеальным отцом. Но уж последнее, чего он хотел – это чтобы его сын вляпался в какую-нибудь историю. Неужели же он стал бы сознательно провоцировать его на ту вылазку?

Николай встряхнул головой: нет, быть такого не могло! Однако вслух он Мише ничего не сказал – вместо этого оглянулся через плечо, посмотрел назад. По липовой аллее, которую они покидали, шёл какой-то гражданин, не по сезону одетый в темную пиджачную пару. Но находился он слишком далеко, так что разглядеть его лица Коля не сумел.

6

Друзья распрощались в вестибюле станции метро «Сокольники», куда Миша зашёл вместе с Николаем и дождался, пока тот купит картонный билет и спустится к платформе. Только после этого ушёл. Кедров жил неподалёку, на одной из Сокольнических улиц, а Скрябину, чтобы попасть к себе домой, на Моховую, нужно было доехать до «Библиотеки имени Ленина».

Всю дорогу от парка до станции метро друзья крутили головами, высматривая позади себя неведомого соглядатая. Но никого подозрительного больше не увидели. То ли шпик стал маскироваться лучше, то ли никакого шпика не было вовсе, и со студентами МГУ сыграли злую шутку взвинченные нервы.

И вот теперь Коля ходил взад-вперед по черно-серым шахматным клеткам гранитного станционного пола, словно переставляя фигуры на доске. Станция была конечная, и на платформе других пассажиров не оказалось: никто, похоже, не планировал в самом начале воскресного вечера уезжать из Сокольников. А все, кто прибыл на станцию раньше, явно уже успели разойтись. И это Николаю было вдвойне на руку: единственный вход на станцию из города сейчас отлично просматривался. Так что юноша, совершая перемещения по шахматному полу, периодически бросал взгляды в сторону вестибюля: удостовериться, что давешний соглядатай за ним не последовал.

В той партии, которую Скрябин разыгрывал не на доске, а въяве, лишь с некоторыми фигурами всё было более или менее ясно. Значительная же часть из них оставалась от Николая скрытой. И возникал вопрос: а можно ли решить шахматную задачу, не зная, что находится на половине доски? Здравый смысл утверждал: конечно, нельзя. Но Коля всё равно считал, что можно. Да, впрочем, выбора-то у него не имелось. Он вступил в игру, выйти из которой до её окончания означало бы: проиграть собственную жизнь.

Черный Король – с ним сомнений не возникало: это был товарищ Сталин. И при нём состояли те, кто ему служил: пешки и фигуры, среди которых находился и отец Николая Скрябина. Он, пожалуй, мог бы считаться Черной Ладьей – фигурой сильной, но неповоротливой. Чересчур прямолинейной в своих действиях. Поэтому-то Коля и отказывался верить, что его отец додумался бы организовать такую опасную провокацию: подтолкнуть его к поездке на дачу Бокия.

А вот кто был Белым Королем – этого Коля пока понять не мог. Явно не он сам; да и то сказать, быть королем на шахматной доске – значит, не обладать правом на риск. Никогда не играть в атаке. Но уж и пешкой Скрябин себя, конечно же, не считал. Если выбирать среди шахматных фигур, он готов был ассоциировать себя с Конем – точнее, со всадником, рыцарем. Мысленно он всегда называл эту фигуру словом Knight, как принято в английском языке.