Крест и ключ

– И я ещё не переговорил с Ларисой Рязанцевой, если вы об этом хотели меня спросить, – сказал он.

Смышляев знал: Лариса Рязанцева – невеста Николая Скрябина, сотрудница Библиотеки имени Ленина, – готова была стать участницей проекта «Ярополк». И Валентин Сергеевич только порадовался бы этому: в таких кадрах он нуждался. А требование о недопустимости семейственности можно было бы обойти – после того, как Скрябин и Рязанцева официально вступили бы в брак. Мало ли какими официальными требованиями пренебрегал «Ярополк»! Однако Николай Скрябин уже несколько месяцев кряду пытался морочить своему шефу голову, заявляя: «Лариса Владимировна пока не приняла окончательного решения!»

Хотя Смышляев знал: дело состояло в другом. Сам Скрябин принял решение: не допустить, чтобы его невеста присоединилась к «Ярополку». И причины для этого, по правде говоря, имелись. Но сейчас Валентина Сергеевича не волновало трудоустройство Ларисы Рязанцевой – которая наверняка вскоре станет Скрябиной.

– Не переговорили – и не надо, – легко произнес он (у Николая Скрябина даже дрогнули от удивления уголки губ). – Не о Ларисе Владимировне я хотел вас спросить. Вам что-нибудь известно о жизни и, главное, о смерти Марины Мнишек?

Такому вопросу Скрябин, похоже, не удивился. Надо полагать, расследования по линии «Ярополка» заставляли его давать ответы и на более странные вопросы.

– Марина Мнишек, амбициозная польская красавица, ухитрилась побывать женой обоих Лжедмитриев, – сказал он. – От кого-то из них она родила сына. Была объявлена царицей Московской. Но всё для неё кончилось очень плохо. Ребёнка повесили прямо на её глазах, а её саму по одной версии тоже повесили, а по другой – утопили.

Он поглядел на Валентина Сергеевича, и тот коротко кивнул:

– Кое-кто явно тоже считал, что утопили. – С этими словами он подтолкнул к Николаю Скрябину через стол картонную папку-скоросшиватель, открыв её так, что на развороте оказалась вырезанная из газеты заметка.

– Тело утопленной женщины найдено в Маринкиной башне Коломенского кремля, – вслух прочёл Николай Скрябин газетный заголовок, а потом быстро пробежал глазами короткую заметку, содержание которой Валентин Сергеевич успел выучить наизусть. Знал, что говорилось в ней следующее:

Вчера, 10 сентября 1939 года, была сделана страшная находка во время экскурсии школьников в Маринкину башню Коломенского кремля. В подвале башни, где в царствование Ивана Грозного располагались пыточные камеры, школьники и их учительница наткнулись на большой чан с водой. Из чана торчали обнаженные женские ноги, тогда как тело их обладательницы находилось под поверхностью воды. И запах свидетельствовал о том, что утопление произошло много часов назад. Учительница сразу же вывела детей из подвала и послала одного из школьников за нарядом милиции.

Прибывшие милиционеры извлекли из чана утопленницу, к шее которой оказался привязан прочной веревкой мельничный жернов средних размеров. Он, по всей видимости, служил тем грузом, который не позволил несчастной выбраться из воды, а впоследствии не дал её телу всплыть. Следователь Коломенского угро сообщил, что тело, по мнению экспертов, пролежало в воде не менее недели, прежде чем было найдено. Убитую опознали: ею оказалась 37-летняя жительница города, имя которой в интересах следствия не разглашается.

Закончив чтение, Николай Скрябин не удержался: закрыл папку – посмотрел на обложку. И, увидев на ней красный штемпель МУРа, хмыкнул и чуть покачал головой. Странное дело: одновременно с этим люстра под потолком кабинета мигнула – погасла секунды на три. А снег на улице, совсем недавно – пушистый и невесомый, внезапно отяжелел, набух влагой. И начал прилипать к оконным стеклам, ложась на них плотно, как ложатся на канву крестообразные стежки.

– Не думаю, что тут существует действительная связь с гибелью Марины Мнишек. По крайней мере, такая связь, какой мог бы заинтересоваться «Ярополк». – Скрябин издал короткий, почти неуловимый вздох сожаления. – История произошла недавно, а Марину – жену двух самозванцев – умертвили больше трёх веков назад. Да и вообще, раз уж речь зашла о той башне: существует версия, что Марину там не убивали. Она будто бы сама умерла от тоски по воле. А этим преступлением, – старший лейтенант госбезопасности указал на скоросшиватель, – как я вижу, занимается уголовный розыск. Причем коломенским следователям и муровцы помогают.

– История из газеты – недавняя, вы правы, – сказал Валентин Сергеевич. – А что касается муровцев – к ним сведения об этом убийстве попали, можно сказать, случайно. Ваш знакомец, Денис Бондарев, запросил сводку по всем происшествиям определённого рода – после того, как нечто подобное произошло в Москве. И, хоть Коломна в 100 километрах от столицы, это дело тоже к нему попало.

Скрябин выпрямился на стуле и на миг стал похож на охотничьего пса, сделавшего стойку.

– Что, в Москве тоже кого-то бросили в воду с жерновом на шее?

Смышляев скривился и пожевал губами – сам себя презирая за такую стариковскую мимику.

– Не с жерновом и не в воду... Но – да: в Москве тоже кое-что случилось.

И он подвинул Скрябину через стол ещё две картонные папки с муровскими штемпелями на обложках.

3

Формально Денис Бондарев, недолгое время и сам состоявший в «Ярополке», не имел права передавать эти документы Валентину Сергеевичу. И Смышляев ловил себя на трусливой мыслишке: лучше бы его бывший сотрудник подчинился бюрократическим требованиям! Хотя отлично понимал: то была бы всего лишь отсрочка.

Ну, а Скрябин – он в эти папки так и вцепился. Однако по мере того, как он читал, на его выразительном, как у киноактёра, лице всё явственней отображалось разочарование. Что, впрочем, было и понятно: одну и ту же ключевую улику Валентин Сергеевич из всех трёх дел пока что изъял. Хотел выяснить, какое впечатление эти материалы произведут без неё.

Первую папку старший лейтенант госбезопасности изучал не без интереса: несколько раз покачивал головой, поднимал в изумлении брови. Гримаса разочарования возникла у него на лице, когда он просмотрел материалы во втором скоросшивателе. Снова хмыкнув, молодой человек поглядел на своего шефа так, будто ожидал от него разъяснений. Однако Смышляев ничего разъяснять не пожелал – спросил:

– И что вы об этом думаете?

– Ну, – Скрябин ладонью прижал к столу первую из папок, – дело о гибели женщины в подвале Детской городской клинической больницы №1 и вправду не назовешь тривиальным. Как она попала в подвал того корпуса – закрытого на ремонт ещё летом? Кто-то её туда заманил, а потом запер? Но зачем? Добивался, чтобы жертва умерла от голода и жажды? Сложный способ убийства – и без гарантированного результата. Женщину могли обнаружить не полгода спустя, а на другой же день. Или это был просто несчастный случай: погибшая сама пошла зачем-то в подвал и нечаянно захлопнулась там? Хотя – раз в МУРе завели дело об убийстве, то, стало быть, нашлись доказательства, что имел место криминал.

– Несчастным случаем там и не пахло, уверяю вас. – Валентин Сергеевич криво усмехнулся. – А что вы о втором деле скажете? Я полагал, оно вас наведёт на определённые размышления. Неужто никакие мысли у вас не возникли – в связи со всеми тремя делами одновременно?

Старший лейтенант госбезопасности насупился и потеребил бумаги во второй из папок. Смышляев, мысленно усмехнувшись, подумал: с таким видом теребила бы застиранный передник старорежимная кухарка, если бы хозяйка начала учить её, как нужно стряпать.

– Вероятно, – Скрябин изобразил, что рассматривает бумаги в папке, – я не дозрел ещё до понимания таких дел. Да, на Каляевской улице, в самом центре Москвы, обнаружили гражданина, который повесился в своей квартире. Возможно, это не было самоубийством: странгуляционная борозда на фото выглядит сдвоенной. Но, во-первых, петля могла поначалу затянуться нетуго. А, во-вторых, если даже имела место инсценировка суицида, делом этим должен заниматься МУР, а не «Ярополк».

Старший лейтенант госбезопасности выдержал паузу, коротко глянув на своего шефа. Однако тот хранил молчание, так что Скрябин сам продолжил говорить; и тон его сделался откровенно язвительным:

– Но я догадываюсь, на что вы намекаете. Да, я заметил... скажем так: топонимическую параллель. И что дальше? Ведь этак можно связать что угодно с чем угодно! Хоть Куликовскую битву с чёртом на куличиках!.. Да, эсер Иван Каляев, в честь которого назвали улицу, был повешен. Только что это доказывает? Если завтра на Ухтомской улице в Лефортове кого-то застрелят, вы станете искать связь с бессудным расстрелом революционера Ухтомского в 1905 году? Конечно, с Маринкиной башней история куда более интересная, – в голосе его промелькнуло жадное сожаление, – но опять же – не прерогатива «Ярополка» расследовать подобные дела.

Смышляев таким словам не удивился. Скорее уж – порадовался им. У Николая Скрябина имелись серьёзные недостатки, главным из которых была, несомненно, его самонадеянность, превосходящая все мыслимые пределы. Но вот легковерие в число его недостатков точно не входило. Скорее уж – он был закоренелым скептиком, прямо как апостол Фома. Потому, вероятно, он и стал к своим двадцати трем годам лучшим следователем проекта «Ярополк»: единственной в Союзе ССР структуры, занимавшейся расследованием преступлений паранормального свойства.

Но всё же Валентин Сергеевич не смог удержаться: решил слегка подначить своего подчиненного.

– Вы забыли про детскую больницу № 1! Её ведь вся Москва по сей день именует Морозовской. А Федосью Морозову, знаменитую раскольницу, уморили в своё время голодом, если вы помните.

Нефритово-зеленые глаза Скрябина вспыхнули чуть ли не гневно:

– Но так больницу же не в честь боярыни Морозовой назвали!..

– Считаете, я этого не знаю? – Валентин Сергеевич спрятал улыбку – хоть ситуация совсем не располагала к тому, чтобы улыбаться. – Да, мне не хуже вашего известно: детская больница получила своё наименование в честь московского купца Викулы Морозова, который завещал деньги на её строительство. Но для того, с чьими деяниями мы столкнулись, вряд ли это имеет значение. Для него все эти наименования – просто символы. Он вообще на символы падок...

Смышляев на полуслове умолк и вытащил из верхнего ящика своего стола ещё одну папку. Уже не картонную – из чёрного кожзаменителя, с белой бумажной наклейкой на титульной стороне обложки. Именно такие недавно стали использовать в «Ярополке», заводя дела.

Скрябин подался вперёд и прямо-таки впился взглядом в эту папку, которая вдруг сама собой трепыхнулась в руках Смышляева. И тот понял: ещё мгновение – и молодой человек просто выдернет её у него из рук, даже к ней не прикасаясь. А потому быстро произнес:

– В деле этом, видите ли, есть одна деталь, о которой вы пока не знаете. На местах всех трёх... м-м-м... происшествий обнаружился нанесенный на стену белый знак. – Валентин Сергеевич отщелкнул кнопку на папке и раскрыл её; в ней лежали одна на другой три фотографии, верхнюю из которых он взял в руки. – Рисунок явно сделали при помощи трафарета, поскольку все три символа полностью идентичны. Наш общий знакомец Денис Бондарев поначалу решил, что изображение нанесли свинцовыми белилами. Вот только – экспертиза показала: никакие это были не белила. Потому-то Бондарев и рискнул связаться со мной. Посмотрите-ка – что вы об этом скажете?

И Смышляев двумя руками, будто ценное подношение, протянул Николаю Скрябину снимок, сделанный фотографом Коломенского угро в подвале Маринкиной башни.

Глава 2. Молчать – нельзя – рассказать!

1 декабря 1939 года. Пятница

1 июля 1936 года. Среда

Москва

1

Когда Скрябин увидел эту небольшую – 10 на 15 сантиметров – фотографию, то моментально решил: он стал жертвой оптического обмана. Возможно, яркий электрический свет в кабинете вызвал короткую вспышку у него в глазах. И на его сетчатке сам собой возник белый отпечаток символа, виденного им тогда – три с половиной года назад. А на деле фотоснимок с места убийства отображает нечто иное – хоть и автограф безумца, но не выходящий за грань обыденного. Скажем, шестиконечный крест с двумя прямыми перекладинами, какой в геральдике называют «лотарингским» или «анжуйским».

Николай на пару секунд зажмурился, надеясь: вот сейчас наваждение пропадет. Но, когда он снова открыл глаза, перед ним на столе по-прежнему лежала фотография, запечатлевшая ту самую особую эмблему: то ли ключ, то ли крест.

– Вы уже видели такой символ прежде, – донесся до Скрябина – словно бы издалека – голос Валентина Сергеевича.

Вопросительной интонации в этой фразе не было. Шефу «Ярополка» трудно было отказать в проницательности: выражение лица подчиненного ему вмиг всё сказало.

Николай взял фотографию со стола и поднёс к самым глазам. Не потому, что ему захотелось ещё разок проверить собственное зрение – он пытался отыскать отличия. Тот символ – на чёрном сосуде в дачной коммуне Бокия – он созерцал меньше минуты, однако помнил его в мельчайших деталях. Ещё бы ему было не помнить – в свете всего, что произошло потом: меньше, чем через месяц после его авантюрной вылазки! Да, тот символ был чёрным, как и вся мнимая салатница, и являл собой барельеф, а не рисунок. Но никаких других расхождений Скрябин углядеть не мог.

– Чем же этот знак нанесли на стену – если не белилами? – Николай развернул фотографию лицевой стороной к своему шефу.

– Это оказалась суспензия из нескольких десятков компонентов. – Валентин Сергеевич извлек из той же папки лист бумаги с рукописным текстом, пробежал его глазами. – В неё входят золото, серебро, сера, сурьма, мышьяковистый пирит... Знаете, что это такое? – Он поднял взгляд на своего подчинённого.

– Минерал железа с примесями мышьяка и сурьмы. Что ещё?

– Да много чего! Свинец, винная кислота, калиевая селитра... Но, я думаю, вы и так уже всё поняли.

Скрябин кивнул:

– Думаю, и Денис Бондарев это понял, хоть он и недолго пробыл в «Ярополке». Все эти ингредиенты использовали средневековые алхимики в своём Великом Делании: поисках философского камня, способного, среди прочего, обращать свинец в золото. Мне другое непонятно. Каким образом смесь из этих веществ приобрела ярко-белый цвет? А ещё – уж извините за прямоту – я не понимаю, почему вы не вызвали для консультаций по этому делу нашего штатного, так сказать, алхимика: Святослава Данилова?

Валентин Сергеевич не рассердился – губы его лишь искривились в невеселой усмешке.

– А с чего вы взяли, что я его не вызывал? Он был здесь незадолго до вас. И высказал своё ответственное мнение: вещество, которым наносили на стены белый знак, продуктом Великого Делания не могло быть. То есть, могло, конечно – но лишь в качестве результата неудачного опыта. Осуществить при помощи него трансмутацию неблагородных металлов в золото невозможно. Но зато Данилов дал ответ на ваш первый вопрос. По его словам, при составлении белой суспензии использовали так называемый универсальный растворитель, открытый когда-то великим врачом и алхимиком Парацельсом. Данилов и название этого вещества упомянул: алкахест. Вот он-то – алкахест, не Данилов, – и придал получившейся субстанции белый цвет.

Николай ощутил, как тыльные стороны его ладоней будто тысячами иголок закололо. Он положил фотографию на стол и отодвинул её от себя. А потом, сам едва осознавая, что делает, вытер о бриджи руку, в которой он до этого держал снимок.

– Скрябин! – позвал Валентин Сергеевич, явно наблюдавший за ним. – Довольно вам темнить! Выкладывайте уже, что вам обо всём этом известно! Вы ведь не только видели прежде такой знак – вы и про алкахест слышали.

– Возможно... – Николай ощутил сильнейшее жжение в задней части горла; если бы можно было, он распахнул бы окно, высунул наружу голову и принялся ловить ртом хлопья снега. – Возможно, такой символ я уже видел. И, пожалуй что, слышал об алкахесте.

Тут уж даже товарищ Резонов, обычно – корректный с подчиненными, не выдержал, вспылил:

– Да вы издеваетесь, наверное, Скрябин?! А ну-ка, выкладывайте всё! Считайте, что это прямой приказ.

Николай чуть было не рассмеялся.

– Да неужто вы думаете, что, если бы я мог всё выложить, то промолчал бы? Я не могу ничего рассказать вам, в том-то и проблема. Дал слово одному человеку: хранить эту информацию втайне.

– И кто с вас такое слово взял? Уж не ваш ли отец?

– Почти угадали!.. – Скрябин издал то ли смешок, то ли кашель – он и сам не уразумел, что это было. – Мой отец в произошедшем тоже поучаствовал.

2

В первый день июля 1936 года у Коли Скрябина впервые за много месяцев состоялся серьезный разговор с отцом. Тот заехал к нему на квартиру якобы затем, чтобы проведать его перед своим отбытием на Юг, в дом отдыха Совнаркома. Но Николай не сомневался: отец решил нанести ему визит исключительно ради предстоявшего разговора. Слишком хорошо он знал отцову скрытность. И думал порой: если бы его папе каждый день предлагали расставлять знаки препинания в повелительном предложении «Молчать нельзя рассказать!», тот всегда ставил бы запятую после первого слова. Такой человек ни за что не стал бы откровенничать с бухты-барахты.

В тот день Скрябин возвращался домой сразу после торжественной церемонии, устроенной для выпускников вечерних курсов ГУГБ НКВД. Колин друг, Миша Кедров, был произведён в звание сержанта госбезопасности, а сам Скрябин, к удивлению многих, сразу стал младшим лейтенантом госбезопасности. И около десяти часов вечера он в новенькой форме вернулся в свою квартиру на Моховой улице, где, как выяснилось, его уже с полчаса поджидал гость. Об этом Николаю ещё на улице сообщили охранники, дежурившие возле подъезда его дома. Партийные и государственные деятели такого уровня, к какому принадлежал Колин отец, без охраны не ездили.1

– Здравствуй, папа, – сказал Коля, войдя в комнату, куда лишь с улицы пробивался свет фонарей: люстра под потолком не горела.

Отец кивнул ему, не вставая с дивана. И юноша мысленно усмехнулся: сумерки сыграли с его папой небольшую шутку. Сталинский сановник сидел, опираясь на тот подлокотник, который давным-давно облюбовал для себя Колин персидский кот – Вальмон. Котяра обычно спал, вжавшись в диванный валик пушистым белым боком. И теперь, когда его законное место было занято, он с оскорбленным видом возлежал на подоконнике. И бросал мстительные взгляды на незваного гостя – явно догадываясь, как будут выглядеть его отутюженные черные брюки, когда он с дивана поднимется.

Впрочем, произошло это не тотчас. Николай зажег свет в комнате, и они с отцом положенное время поговорили на малозначащие темы. А потом, словно бы спохватившись, Колин папа сказал:

– Да, и вот ещё что! Хочу тебя предупредить насчет Бокия. К сожалению, ты с ним непременно увидишься на практике в НКВД. Так вот: держись от него подальше. Сейчас он, разумеется, на коне – во всяком случае, он сам так думает. Но, уверяю тебя, в скором будущем всё изменится.

Николай не удивился, понимающе кивнул: осведомленности своего отца он привык доверять. И у юноши не возникло сомнений в том, что судьба большевика-ленинца, участника всех революций и одного из создателей ГУЛАГа Глеба Бокия в скором времени переменится. Раз отец так говорил – стало быть, знал наверняка.

– А главное, – продолжал между тем один из самых информированных в государстве людей, – не соглашайся с ним никуда ехать.

Тут он заметил на своих брюках облепившие их белые волокна, с трудом обобрал небольшую их часть с чёрной шерстяной ткани и в щепоти поднес к глазам.

– Что ты имеешь в виду? – На сей раз Коля и впрямь удивился.

– Ладно, скажу по-другому: будет Бокий звать тебя на свою дачу в Кучино – не езди. Ни под каким видом. Тьфу ты, дьявол… – Сталинский сановник, похоже, уразумел, что он держит маленький пучок белой кошачьей шерсти, и с силой встряхнул рукой, сбрасывая его на пол.

– Бокий что – какой-нибудь извращенец? – Коля попытался скрыть насмешливую интонацию в своем вопросе, но, вероятно, ему это не удалось: его отец одновременно и смутился, и разозлился.

– Да не выдумывай ты лишнего! Он просто старый… – И Колин отец в сердцах произнес непечатное слово, означающее большого любителя легкодоступных женщин, а потом пересел с дивана на стул: маневр запоздалый и явно бесполезный.

Насчет старого он, с точки зрения своего девятнадцатилетнего сына, был прав. Бокий являлся ровесником самого товарища Сталина – родился в 1879 году. Но вот нецензурный эпитет заставил Колю недоверчиво хмыкнуть. Если уж на кого не походил Глеб Иванович, так это на человека, превыше всего ставившего любовные утехи. Сомнения, должно быть, отразились на лице Коли, потому как его отец со вздохом выговорил:

– Хорошо, объясню всё подробно – дабы ты не думал, что я возвожу на него напраслину.

И он объяснил.

В подмосковном поселке Кучино Глебом Ивановичем была создана дачная коммуна. Во всяком случае, так это называли все, кто там бывал. На деле же коммуна Бокия носила характер совершенно конкретный. Колин отец, указывая её назначение, произнес ещё одно непечатное слово.

Глеб Иванович установил для своих гостей, наезжавших к нему субботними вечерами, непреложное правило: весь вечер, всю ночь, весь воскресный день и ещё одну ночь под понедельник они должны были заниматься пьянством и, культурно говоря, сексуальным развратом. Для оргий в коммуне собирались, как правило, подчиненные Бокия вместе с женами. Но порой кого-то приглашали и со стороны.

Начинался прием гостей более или менее пристойно – с общей трапезы. Правда, перед ней каждый приехавший должен был непременно выпить, не закусывая, пять стопок водки. А уж потом ему предоставлялось право решать, станет он пить дальше или нет. Затем собравшихся потчевали недурным угощением. И, пока они поглощали еду, на даче топилась баня. Туда-то – разомлевшие и размякшие – гости и направлялись всей гурьбой, едва темнело. И, конечно же, мужского и женского отделений в «парилке» Глеба Ивановича не имелось. Причем, ещё находясь в доме, гости снимали с себя одежду. И оставались, в лучшем случае, полуобнаженными. Но, в большинстве своем – в костюмах Адама и Евы.

– Ну, а в бане, – говорил Колин отец, кривя рот, – Бокий выбирает себе тех женщин, которые ему особенно приглянулись, и употребляет их первым. А затем начинается – все со всеми…

– И что же, – изумился Коля, – мужья позволяют, чтоб их жен прямо у них на глазах?..

– Ты прямо как дитя… – усмехнулся его отец. – Попробовали бы они не позволить! Да и знают они, зачем их зовут – и мужики, и бабы. Даже название для всей этой групповухи придумали: культ приближения к природе. Скажу больше: у Бокия есть две дочери, так он их тоже к этому делу подключил.

Некоторое время и отец, и сын молчали. Коля переваривал услышанное, а его отец, вероятно, наслаждался произведенным эффектом. Наконец, решив, что выдержана уже достаточная пауза, сталинский сановник проговорил:

– Теперь, я думаю, ты понимаешь, почему соваться туда не стоит. Во-первых, якшаться со всякой идеологически невыдержанной шантрапой тебе незачем, а во-вторых, ещё, чего доброго, подхватишь какую-нибудь дурную болезнь. Поэтому ты должен пообещать мне, что никуда не поедешь, даже если Бокий будет тебя уговаривать.

– Обещаю: ни в каких оргиях я участвовать не стану, – проговорил Коля серьезно, а затем, не выдержав, добавил с усмешкой: – А если Бокий будет настаивать, скажу, что мне папа запретил.

– Так и скажи, – кивнул отец, даже не улыбнувшись. – Но без нужды с Бокием на конфронтацию не иди. Хоть его дни и сочтены, он может ещё укусить. И укусить больно.

– Да, я понял, – кивнул юноша, а затем добавил без всякого перехода:

Он скошен был в цвету его грехов,

Врасплох, не причащен и не помазан.

– «Гамлет», – безошибочно определил Колин отец, получивший в свое время хорошее образование. – Только не пойму, что ты имеешь в виду.

– Что же тут непонятного? Некто хочет выяснить, прежде чем покончить с Бокием: как далеко тот собирается зайти в своих бесчинствах? Предоставить ему возможность закоснеть в грехах, выражаясь поэтически. Или, ты думаешь, тот человек ничего не знает о проделках Глеба Ивановича?

Колин отец поерзал на стуле, стоявшем возле круглого обеденного стола, и покосился на дверь. После чего внезапно вскочил, подбежал к ней и распахнул настежь: за дверью никого не оказалось. После этого странного действия он сел на место, искоса глянул на сына и тихо сказал:

– Конечно, он знает. – Ясно было, кто такой этот «он»: Хозяин, товарищ Сталин. – И остановить Бокия он мог бы в любой момент – но не останавливает же. Значит, Бокий пока ему нужен.