Крест и ключ

– Дело не в том, что нужен, – раздумчиво проговорил Коля. – Уверен, ему просто нравится искушать Глеба Ивановича – как и многих других. Он ощущает себя при этом Господом Богом. И в Бога он верует, не сомневайся. А также верует в то, что, чем сильнее погрязнут в земной трясине его оппоненты, тем в большей степени они заслужат свою кару на земле. И тем вернее отправятся в ад после смерти.

Колиного отца аж перекосило при этих словах. Но он быстро совладал с собой и с преувеличенной бодростью хлопнул Колю по колену.

– Ладно, что это мы с тобой разговариваем о всяких глупостях?.. Пусть у Бокия о таких вещах голова болит. Я удивлюсь несказанно, если этот сатир протянет ещё хотя бы год. Но всё-таки хочу тебе напомнить: будь осторожен.

– И ты тоже, – произнес Коля – почти машинально, даже не успев подумать, почему он это говорит.

Отец его заметно вздрогнул и впился взглядом в Колино лицо. Но затем отвел глаза – не задал вопроса, который явно вертелся у него на языке. И больше к теме осторожности они в тот вечер не возвращались.

3

– Это всё, Валентин Сергеевич, что я вправе сообщить вам касаемо данного дела, – промолвил Николай, закончив свой рассказ.

Обещания молчать о бокиевской коммуне с него никто не брал. Да и какой в том был бы смысл? Поздно закрывать конюшню, когда лошадь убежала. Слухи о художествах Глеба Ивановича к тому времени расползались, будто швы на старом тулупе. И никто их расползанию особенно не препятствовал.

– Понимаю. – Шеф «Ярополка» медленно опустил голову – то ли согласно кивнул, то ли просто понурился, упершись подбородком в грудь.

Минуты три или четыре они молчали, и слышалось одно лишь влажное шлепанье снежных хлопьев по оконному стеклу. А потом Валентин Сергеевич снова заговорил:

– Мне и самому кое-что известно о веществе, именуемом alkahest. Я знаю, к примеру, что это не только универсальный растворитель. При малой концентрации это ещё и универсальное лекарство. Можно сказать, панацея, эликсир жизни. Во времена Парацельса верили, что при помощи алкахеста человек может на очень, очень долгий срок продлить свое физическое существование. И как пригодилось бы сейчас такое лекарство одному нашему общему знакомому!..

Он поднял взгляд на Николая, и тот прочёл в глазах своего шефа глубокую печаль, но вместе с тем – ещё и затаенное упрямство. Конечно, Скрябин понял, о ком Валентин Сергеевич ведёт речь. Николай впервые повстречался со Смышляевым летом 1936 года, как раз перед тем, как биография актёра и режиссёра сделала сальто-мортале. И поводом для их встречи послужили события в жизни того, кто так нуждался теперь в универсальном лекарстве. «И зачем он только вернулся туда!..» – в который уже раз подумал Скрябин, и рот его наполнился горькой слюной. Он позабыл на миг о нынешнем деле, из-за которого его вызвал шеф. Да мало того: он позабыл даже о человеке, который связал его обещанием помалкивать обо всём, что произошло 4 июля 1936 года в посёлке Кучино.

– Я хотел бы снова увидеться с Михаилом Афанасьевичем, если это возможно, – проговорил Николай.

Но Валентин Сергеевич покачал головой:

– Я точно знаю: он сейчас не дома – уехал в Барвиху. Врачи в тамошнем санатории пытаются его лечить... – Он длинно вздохнул, а затем продолжил уже иным тоном: деловитым, собранным: – А вам, Скрябин, в ближайшие дни, боюсь, будет не до частных визитов. Если я правильно вас понял, вы не видите возможности обратиться с просьбой к тому человеку, чтобы он освободил вас от данного ему слова?

Скрябин усмехнулся – без всякой веселости.

– Вряд ли это сейчас будет уместно. – А потом, чуть подумав, прибавил: – Вряд ли это хоть когда-нибудь окажется уместным.

На сей раз товарищ Резонов кивнул коротко и отчётливо, а затем с силой потер двумя руками своё гладко выбритое лицо. Проницательность явно и в этот раз ему не изменила. И он без всяких объяснений понял, кто был тот человек. Но даже Валентин Сергеевич не сумел бы вообразить себе всех деталей скверной истории, приключившейся с его нынешним подчиненным три с половиной года назад.

«Молчать нельзя, рассказать!..» – мелькнуло у Николая в голове.

Однако он отлично представлял себе, что произойдёт, если он свое обещание нарушит. Тот человек сразу обо всём узнает, уж будьте благонадежны! И для этого ему не придётся переодеваться, как Гаруну аль Рашиду, чтобы бродить по городу инкогнито и беспрепятственно слушать чужие разговоры. Найдутся люди, которые моментально поставят его в известность. А после этого...

Впрочем, дело состояло не только в той каре, которую Николай мог навлечь на себя и на весь проект «Ярополк», если бы проболтался. Дав слово, нужно было его держать, правильным это представлялось или нет. Молчать, нельзя рассказать.

И Валентин Сергеевич, казалось, мыслил в унисон с ним. Отведя ладони от лица, он проговорил – всё так же сдержанно и деловито:

– Хорошо. Нам нужно составить план расследования исходя из того, что мы можем себе позволить на данный момент. Какие предложения у вас будут?

Предложения-то у Скрябина были! Но ничего составить они с Валентином Сергеевичем не успели: у того на столе задребезжал секретарский телефон.

– Да, говорите! – раздраженно бросил в трубку шеф «Ярополка», а потом – он слушал секретаря не больше десяти секунд – с его гладко выбритым лицом произошла ужасающая перемена.

Только что это было лицо человека, ещё не достигшего пятидесятилетнего возраста. И вдруг разом, без всякого перехода, оно обратилось в старческую маску: пошло такими глубокими морщинами, что в них, казалось, можно было поместить жгуты из форменных петлиц сотрудников НКВД. Одновременно он начал дышать тяжело и хрипло, губы его побелели, и одной рукой он ухватился за столешницу.

Николай подумал: прямо сейчас шеф свалится со стула! И вскочил на ноги, чтобы успеть подхватить его. Однако тут же об этом пожалел.

– На Глебовской улице? – переспросил Валентин Сергеевич у секретаря – слабым, едва слышимым голосом.

И Скрябин вдруг ощутил: его собственные ноги стали ватными. А перед глазами у него начали подпрыгивать чёрные пятна. Так что пришлось ему вцепиться обеими руками в крышку стола, из-за которого он поднялся – чтобы не упасть самому.

– На Глебовской улице... – эхом повторил Николай.

Он понял, что там произошло.

Глава 3. Что сказал бы юбиляр?..

1 декабря 1939 года. Пятница

Москва. Черкизово

1

Сквозь белесую муть предвечерней метели то и дело просвечивали, будто рябиновые гроздья, кумачовые растяжки с лозунгами:

Да здравствует наш вождь и учитель ВЕЛИКИЙ СТАЛИН!

Великий Сталин – светоч коммунизма!

Слава родному СТАЛИНУ!

Но чаще, чем другие транспаранты, на глаза Николаю Скрябину попадались своего рода извещения-напоминания:

21 ДЕКАБРЯ 1939 ГОДА – 60-ЛЕТИЕ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ВОЖДЯ И УЧИТЕЛЯ ТРУДЯЩИХСЯ ВСЕГО МИРА И.В. СТАЛИНА!

Как будто хоть кто-то в Стране Советов мог бы об этом позабыть!

Всё это Николай фиксировал машинально: крохотные зарубки сами собой возникали у него в сознании. Да и хоровое пение из репродукторных раструбов они с Валентином Сергеевичем слышали лишь тогда, когда их чёрная «эмка» притормаживала у светофоров. А всё остальное время вокальные опусы заглушало урчание автомобильного мотора. Конечно, они вполне могли бы проезжать и на красный свет. Никто не остановил бы служебную машину с такими номерами, как у них. Однако товарищ Резонов подобного распоряжения шофёру не отдавал. Лишнее внимание им было совсем ни к чему. Хватало и того, что Скрябин, вопреки правилам «Ярополка», ехал сейчас на место преступления в форме старшего лейтенанта госбезопасности.

Переодеться он, конечно, не успел. Когда пришло известие об убийстве на Глебовской улице (сообщение передал в «Ярополк» всё тот же Денис Бондарев), Скрябин и Смышляев ринулись, очертя головы, к лифту: спускаться в служебный гараж. Муровец не доверил секретарю подробностей – просил только передать товарищу Резонову, что по такому-то адресу случилось новое происшествие. Но Николай и его шеф, даже ничего не обсуждая, всё поняли. Речь вряд ли шла о казни, которая имитировала бы расстрел бывшего руководителя «Ярополка» Глеба Бокия.

Секретарь Валентина Сергеевича едва-едва успел нагнать их, когда они уже садились в машину: передал им два овчинных полушубка, какие в НКВД всегда имелись про запас. И теперь этой верхней одежде предстояло стать хоть какой-то маскировкой. Скрыть знаки различия на гимнастерке Скрябина, когда автомобиль ГУГБ прибудет на окраину Москвы, в бывший посёлок Черкизово, где сейчас уже работала муровская следственно-оперативная группа.

Николай расслышал, как Смышляев, сидевший с ним рядом на заднем сиденье «эмки», прошептал с нервическим смешком:

– Интересно, что сказал бы юбиляр, если бы узнал о нынешнем происшествии в столице Союза ССР?

Произнеся это, он покосился на Николая с чуть виноватым выражением: абсолютно ничего смешного в происходящем не было. И сам руководитель «Ярополка» понимал это лучше всех. Но слова шефа, как и его мимолетный взгляд, Скрябин тоже зафиксировал чисто автоматически. С того момента, как чёрная лакированная «эмка» вырулила из гаража НКВД и помчала от площади Дзержинского на восток Москвы, старший лейтенант госбезопасности пытался собраться с мыслями.

И ему было, о чём подумать.

Очевидным пока представлялось одно: нужно добиться официальной передачи в ГУГБ всех дел, в которых фигурировал белый символ. И тех трёх, в которых он уже обнаружился, и будущих, потенциальных. Об этом Николай и намеревался сказать шефу, когда поступил звонок насчёт Глебовской улицы. Вот уж никак не предполагал Скрябин, что новое дело возникнет прямо сегодня! Хотя, хотя...

«Я ведь не принял в расчёт, что три предыдущих преступления были разделены определёнными интервалами времени, – думал он теперь. – Казнь боярыни Морозовой явно произошла ещё в июле. С Мариной Мнишек расправились в конце августа или в самом начале сентября. А насчёт дела Каляева я вообще ничего не успел выяснить. И не исключено, что были ещё...»

Свою мысль он не закончил. Автомобиль НКВД свернул с довольно широкой и хорошо освещенной улицы, названия которой Николай не знал, в лабиринт узких улочек, где фонари горели через один. Да ещё из окошек деревянных домиков струился неяркий желтоватый свет, в котором кружащийся снег выглядел похожим на лепестки бумажных цветов. У Скрябина, как это с ним случалось в моменты особого беспокойства, закололо невидимыми иглами тыльные стороны ладоней. А вдыхаемый им воздух сделался вязким, как прошлогодний мёд. Старший лейтенант госбезопасности понял: они вот-вот окажутся на Глебовской улице.

«Надо будет сказать Валентину Сергеевичу, что мне потребуется информация обо всех, кто посещал дачную коммуну Бокия в 1936 году. – Николаю пришлось сделать над собой усилие, чтобы составить эту мысль – хоть чуть-чуть отвлечься его от предстоящего ужаса. – Только непонятно: если к убийствам причастен кто-то из коммунаров, то почему он выжидал три года? Или же – он просто оставлял свои прошлые деяния неподписанными?»

Тут «эмка» остановилась возле распахнутой калитки бревенчатого одноэтажного дома, стоявшего в глубине большого заброшенного сада. И Валентин Сергеевич, не дожидаясь, когда выйдет шофёр и откроет ему дверцу, сам выбрался наружу.

Однако дверь автомобиля он не захлопнул: так и остался стоять, опираясь на неё. Даже свой овчинный полушубок не застегнул, хотя порыв ветра тут же метнул пригоршню снега ему в распахнутый ворот. Но шеф «Ярополка» явно не заметил этого. Он глядел вперёд и вверх – туда, где за невысоким забором темнел искривлённый человеческий силуэт: метрах в трёх над землёй, с каким-то толстым шестом понизу, будто огородное пугало.

Николаю эта картина открылась, когда он, распахнув дверцу со своей стороны машины, шагнул на истоптанную дорожку, что вела к калитке. И он понял две вещи. Во-первых, они с Валентином Сергеевичем не ошиблись в своих предположениях. А, во-вторых, за забором виднелось вовсе не пугало.

2

Удивительная тишина царила здесь. Нигде не лаяла ни одна собака. Не слышно было споров и переругивания участников следственной группы – без чего мало какое расследование обходится. Не подавали голосов жильцы близлежащих домов. А когда шофёр заглушил мотор «эмки», воцарилось самое натуральное белое безмолвие – прямо как у Джека Лондона. И, когда Николай захлопнул дверцу машины, все люди, собравшиеся возле не-пугала, моментально повернули к ним со Смышляевым головы.

Валентин Сергеевич прикрыл дверцу служебного автомобиля почти бесшумно. Зато Скрябин отлично услышал протяжный вздох, который издал шеф «Ярополка». А в их сторону уже торопливо шагал Денис Бондарев. На муровце тоже был овчинный полушубок, но он ещё и надел шапку-ушанку, в отличие Николая и Валентина Сергеевича, которые оказались под снегом с непокрытыми головами. Лицо муровца под ушанкой выглядело до такой степени искажённым, что Скрябин едва узнал бывшего коллегу.

– Товарищ Резонов... – Голос Бондарева звучал как-то влажно, будто он только что ел снег («А, может, и вправду ел!..» – мелькнуло в голове у Николая). – Я не стал сообщать по телефону вашему секретарю... Тут человека...

Муровец не договорил: в горле у него словно бы что-то булькнуло. А потом лицо его сморщилось, он раза три встряхнул головой и принялся тереть ладони одна о другую – словно пытался с них что-то счистить.

«Как бы его не стошнило прямо здесь!» – подумал Скрябин. И тут же забеспокоился: не приключилась бы и с ним самим такая штука. Да, за время, проведенное в «Ярополке», Николай насмотрелся на всякое. И считал: его трудно чем-либо всерьёз пронять. Только ведь и в МУРе служили отнюдь не выпускники балетных училищ!

Но – к делу-то надо было приступать. Николай быстро переглянулся с Валентином Сергеевичем, и тот коротко ему кивнул – давая понять, чтобы его подчиненный сам начинал разговор.

– Мы знаем, что здесь произошло, – сказал Скрябин как мог спокойно. – Убийца решил воспроизвести казнь майора Степана Глебова – любовника царицы Евдокии Федоровны. Ну, в смысле – на тот момент уже бывшей царицы. Государю Петру Алексеевичу она опостылела, и он спровадил её в монастырь, где она приняла постриг и стала именоваться инокиней Еленой. – Историю Николай Скрябин знал хорошо: когда-то собирался поступать учиться на исторический факультет университета, а не на юридический. – Белый знак нашёлся?

– Так потому я и позвонил! – Денис всё-таки совладал с собой и слегка приободрился. – Знак нарисовали с внутренней стороны забора. Прямо напротив... – Он, не оборачиваясь, кивком головы указал назад – на мнимое пугало. – Как если бы убийца хотел, чтобы тот на него смотрел.

Николай невольно поглядел туда, за забор, и снова ощутил загустение воздуха. Сунув руки в карманы полушубка – не из-за холода: чтобы скрыть дрожь в пальцах – Скрябин спросил:

– Судмедэксперты уже сделали предварительные выводы: когда наступила смерть жертвы?

– Предположительно: около двух часов назад.

– А кто тело обнаружил и когда?

– Примерно два часа назад и обнаружили. Жительница дома, находящегося через дорогу, пенсионерка, возвращалась из магазина и заметила это. – На сей раз он указал на убитого рукой, но снова – не поворачиваясь в его сторону. – Потом она рассказала нам, что поначалу и не поняла – откуда в соседнем дворе возникла каланча. Ну, а когда подошла поближе и всё разглядела, то сразу и побежала обратно в тот же магазин: вызывать по телефону милицию.

Тут, наконец, подал голос и Валентин Сергеевич:

– Кто-нибудь в магазине слышал, что она говорила, когда звонила?

Денис Бондарев сразу же сник.

– Все, кто там был, слышали каждое слово! Она орала в трубку как резаная... Мы потом с продавщицей поговорили – сказали ей, что нужно помалкивать о случившемся. Так она прямо в лицо нам рассмеялась. Заявила: об этом уже половина Черкизова знает!

Валентин Сергеевич испустил очередной вздох. А Николай мысленно констатировал: совсем скоро все они выяснят, что думает о деле креста и ключа главный юбиляр страны. Сегодня обо всём прознала половина посёлка Черкизово, завтра слухи разлетятся по половине Москвы, а послезавтра всенепременно попадут в Кремль – ну, или на кунцевскую дачу Хозяина. И бесполезно было теперь брать с граждан подписку о неразглашении или угрожать им всяческими карами за болтливость. Что утекло, то утекло.

– А жильцы дома, в чьем дворе всё случилось – они-то где? – страдальчески кривясь, задал новый вопрос Валентин Сергеевич. – До сих пор на работе, что ли?

Денис покачал головой, но ответил уже без уныния – явно довольный, что успел всё загодя выяснить:

– Тут интересная история! Это частный дом, и по документам он принадлежит некому гражданину Озерову. Только он здесь не проживает. Дом вообще пустует уже больше года, как утверждают соседи. И где этот Озеров сейчас – неизвестно. Я подумал было: уж не его ли самого... Ну, вы понимаете... Но та соседка, которая нас вызвала, уверяет: убитого она никогда прежде не видела.

Валентин Сергеевич даже зажмурился на пару секунд: явно боялся потерять контроль над собой. Теперь им предстояло ещё и выяснять личность жертвы! Но, когда он заговорил, голос его звучал ровно:

– Странно, что обнаружили тело всего два часа назад. Ведь с улицы эту каланчу наверняка хорошо видно. – Тут он всё же не сдержался: так крутанул пуговицу на полушубке, что едва не оторвал её. – А жертва, если проводить аналогию со Степаном Глебовым, наверняка скончалась не сразу.

Николай передернул плечами. Он хорошо помнил исторические факты: несчастный майор Глебов в 1718 году промучился больше пятнадцати часов, прежде чем умер. Однако палач-имитатор совсем не обязательно должен был воспроизводить стародавнюю казнь один в один. И Скрябин очень надеялся, что скрупулёзной точности тот не соблюдал. Да и потом, существовала ещё одна возможность.

– Я думаю, – проговорил Николай, – убийца сперва умертвил жертву, и только потом насадил на кол. Иначе как бы он справился с взрослым мужчиной – если действовал в одиночку? Конечно, надо ещё будет получить заключение судебных медиков: не находился ли убитый в состоянии алкогольного опьянения или под воздействием каких-либо седативных веществ. Но я бы всё-таки поставил на предварительное умерщвление.

– Вы это предполагаете или?..

Смышляев не договорил, но Скрябин понял, что тот имел в виду. Однако на сей раз никаких озарений у старшего лейтенанта госбезопасности не возникало. Слишком много народу шастало вокруг, слишком взвинчен был он сам.

– Это предположение, – сказал Николай. – Но я практически уверен, что так и было. Убийца только тогда... – Он запнулся, не зная, как лучше выразиться, потом сформулировал: – ...перевел приговоренного в вертикальное положение, когда тот уже был мертв. Потому-то практически совпало время обнаружения тела и предполагаемое время смерти.

Они все трое помолчали с полминуты, а потом Валентин Сергеевич проговорил – с некоторым облегчением:

– Возможно, вы и правы, Скрябин. – И, как бы собравшись с силами, руководитель «Ярополка» запахнул на груди полушубок, после чего шагнул к калитке. – Идемте! Нам нужно осмотреть место преступления, пока его не замело снегом окончательно.

3

У Скрябина возникла мысль: а не нарочно ли палач-имитатор выбрал для своего действа именно этот вьюжистый день? Если во дворе пустующего дома преступник и оставил какие-то следы, то снег спрятал их ещё до приезда сотрудников уголовного розыска.

Однако имелся след, который убийца уж точно прятать не желал: выставил его напоказ. Николай, помня слова Дениса Бондарева, посмотрел в ту сторону, куда было обращено лицо трупа. И – да: на заборе, на волглых от мокрого снега досках, был начертан всё тот же символ. Не то крест, не то ключ. Возле него щелкал кнопкой ФЭДа муровский фотограф, а рядом эксперт-криминалист уже убирал в чемоданчик пробирку с частицами бело-серебристого вещества. Наверняка того же, что и раньше: странного алхимического состава.

Но воочию белый знак Николай видел впервые. И обратил внимание: там, где загадочное вещество соприкасалось с досками забора, от них струился легчайший дымок. Похоже, алкахест и в малой концентрации оставался универсальным растворителем. Старший лейтенант госбезопасности задержал взгляд на белом символе – вроде как пристально всматривался в него. А на деле – всеми силами старался отсрочить момент, когда ему нужно будет увидеть вблизи жертву.

Казалось, Валентин Сергеевич понял эту его уловку. Видя, что Скрябин приостановился, он и сам замедлил шаг – повернулся к своему подчиненному, хоть ничего ему и не сказал. И Николай, стряхнув резким взмахом руки подтаявший снег с волос, развернулся на каблуках и пошагал туда – к каланче, к не-пугалу.

4

На ум старшему лейтенанту госбезопасности вновь пришли исторические факты. Убитый мужчина был возрастом за сорок, плотного телосложения – как и Степан Глебов когда-то. Но, самое главное, на нём был длинный мерлушковый тулуп, на голове – такая же шапка, а на голых его ногах красовались валенки. «Вот так же и Глебова утеплили когда-то палачи – чтобы он в мороз не отдал Богу душу слишком быстро», – подумалось Николаю. И он с такой силой стиснул кулаки в карманах овчинного полушубка, что ощутил, как ногти вонзились ему в ладони.

А Валентин Сергеевич – тот просто застыл на месте: запрокинув голову, молча оглядывал насаженное на кол человеческое тело. Под тулупом на убитом не имелось никакой одежды. И отлично просматривался заостренный конец кола, пронзившего мужчину насквозь и вышедшего наружу возле его правой ключицы. Кожа несчастного посинела, из приоткрытого рта торчал кончик языка, а глаза, оставшиеся распахнутыми, словно бы и вправду смотрели на белый символ, непонятно что означавший.

Между тем сгущались сумерки, так что муровцы, захватившие с Петровки небольшой прожектор, теперь его включили. И, будто пародируя макабрический танец, вокруг пронзенного колом человека заплясали изогнутые тени: эксперты продолжали свою невеселую работу. Двое сотрудников МУРа уже притащили откуда-то стремянку и явно собрались снимать мертвеца с чудовищного шампура, но с ними яростно заспорил судмедэксперт.

– Нет, нет! – протестовал он. – Надо откопать кол – везти тело в лабораторию вместе с ним! Там посередине своеобразный стопор, и, если начать снимать тело...

Патологоанатом, доказывая свою правоту, говорил что-то ещё, а Николай машинально посмотрел вниз: туда, где кол вонзался в ещё не смёрзшуюся землю. И решил, что правильно всё понял: орудием убийства этот жуткий предмет не являлся. Снег под ним сиял белизной: его не пачкала кровь, которая непременно проступила бы сквозь маленький сугроб.

А ещё – тёмная отполированная древесина самого кола выглядела абсолютно чистой! Такого, по мнению Скрябина, просто не могло быть. Даже если бы кол вбивали в уже мёртвое тело, физиологические жидкости всё равно должны были попасть на древесину. Разве что – деревянный предмет обработали каким-то особым, влагоотталкивающим составом.

Чтобы проверить свою догадку, Скрябин подошёл к ужасающей каланче поближе – так что валенки убитого оказались чуть ли не у самого его носа. Но визуально ничего определить было нельзя. И Николай собрался уже обратиться с вопросом к кому-нибудь из муровских экспертов, когда в затылок его словно бы что-то ударило. Ощущение оказалось таким явственным, что старший лейтенант госбезопасности в первый момент решил: кто-то шутки ради запустил в него снежком, слепленным из мокрого снега. И тотчас обернулся, чтобы поймать шутника с поличным.

Однако позади себя старший лейтенант госбезопасности никого не увидел. Только в одном из окон пустующего дома как будто промелькнула тень: сгусток притворного мрака на фоне настоящей темноты.

– Денис! – Николай на полуслове оборвал муровского следователя, который горячо обсуждал что-то с судмедэкспертом. – Кто из ваших осматривал дом?

Бондарев как будто удивился.

– Дом этого самого Озерова? Да никто не осматривал. Он стоит запертый – на всех дверях замки висят. И на подоконниках – слой снега снаружи. Я всё проверил. А вламываться туда просто так мы не можем: нужно запрашивать ордер на обыск. Потому что...

Но Скрябин уже не слушал его. Бегом, оскальзываясь подошвами форменных сапог, он устремился к дому: хоть и одноэтажному, но большому, с мансардой, одна створка в окне которой отставала от другой сантиметров на пять. А возле стены дома отчётливо проступали на снегу четыре прямоугольных углубления: лестницу-стремянку муровцы явно позаимствовали именно отсюда.