Крест и ключ

Алла Белолипецкая

Крест и ключ

…колдовству, как известно, стоит только начаться, а там уж его ничем не остановишь.

Михаил Булгаков. «Мастер и Маргарита».

Некогда люди были одержимы бесами, сейчас они не менее одержимы идеями.

Карл Густав Юнг. «Психологический комментарий к Тибетской книге о Великом Освобождении».

Пролог

4 июля 1936 года. Суббота

Кучино. Московская область

1

Для своей вылазки Николай Скрябин прихватил из дому подаренный отцом цейссовский бинокль. И сейчас, вооружившись им, сидел в развилке старого тополя, что рос на пригорке за оградой дачной коммуны Глеба Ивановича Бокия, руководителя проекта «Ярополк»: самого засекреченного подразделения в составе Главного управления госбезопасности НКВД СССР. Всего несколько дней назад, после окончания вечерних курсов ГУГБ, Коля получил звание младшего лейтенанта госбезопасности. И в этом звании ему, девятнадцатилетнему студенту юридического факультета МГУ, предстояло проходить на Лубянке летнюю практику. Но сейчас юноша сменил новенькую, с иголочки, форму НКВД на белую рубашку с коротким рукавом, парусиновые брюки и матерчатые туфли на резиновой подошве.

Субботний вечер четвёртого июля подходил к концу, и гости – числом около трех десятков – давно уже съехались на дачу комиссара госбезопасности 3-го ранга Бокия. Небо потемнело, и на нём загорелись крупные точки звёзд: яркие, словно лампионы над театральной декорацией.

Но, будто в противовес звёздному свету, все огни в большом, в два этажа, бревенчатом доме Бокия внезапно погасли. И территория пресловутой «коммуны» погрузилась в сумрак. Видно было только, как над приземистым строением в дальнем конце усадьбы, явно – баней, курился сизый дымок. Его полоса бороздила вечернее небо, поднимаясь вертикально вверх.

А затем двери двухэтажного особняка распахнулись.

Коля, прильнувший к окулярам бинокля, сперва почти ничего не видел из-за темноты. Но потом проблема с освещением была частично решена: один за другим на крыльцо стали выходить люди, каждый из которых держал в руках по большой свече. Скрябин отметил про себя, что сделаны эти свечи из чёрного глянцевитого вещества.

– Ну, конечно… – Он хмыкнул. – Ясно теперь, почему отец не хотел, чтобы я ездил сюда. Боялся, я пойму, что это за культ приближения к природе здесь практикуют!

И Николай продолжил наблюдение.

Он видел, что силуэты выходящих во двор и становящихся в шеренгу граждан отсвечивают в сумерках белым. Гости Бокия уже максимально приблизились к природе: сбросили с себя всю одежду – благо, теплая летняя ночь это позволяла. Лица идущих казались Коле белёсыми облачными пятнами, зато он явственно видел очертания голых спин, плеч, ягодиц, ног и рук. Впрочем, полностью обнаженными шли только женщины; у мужчин вокруг бедер намотаны были какие-то лоскуты материи – нечто вроде первобытных набедренных повязок. А у субъекта, который замыкал процессию, на чреслах красовалось некое подобие шотландского килта – но не клетчатого, а чёрного.

– А вот и сам мэтр церемоний! – почти в полный голос произнес Николай; в шотландце он моментально узнал Глеба Ивановича Бокия.

И, едва Бокий появился на крыльце, граждане с чёрными свечами тут же двинулись в сторону топившейся бани. Друг за дружкой мужчины и женщины проходили в её невысокую дверку, а последним вошел, пригнув голову у порога, высокий хозяин дома. И тотчас же банная дверка захлопнулась.

Коля следил за баней ещё с четверть часа: выжидал. Однако никакого нового шевеления разглядеть не мог. Так что он отвел бинокль от лица – повесил его на шею. А затем ловко, как белка, спустился с тополя на землю. И встал у дерева, призадумавшись.

Да, конечно, он мог бы отбросить блажь: довольствоваться тем, что уже увидел. Воротиться восвояси. Но была ведь и другая возможность... Не менее минуты Николай размышлял: ерошил волосы на затылке, теребил ремешок бинокля, покусывал изнутри щеку. А затем коротко выдохнул – принял решение. Не мог он оставить эту загадку разгаданной не до конца. Не освободиться от любых сомнений. Ну, никак не мог.

2

Перебраться через забор, который огораживал усадьбу Бокия, оказалось не таким уж простым делом. Мало того, что ограда, выложенная из бетонных панелей, имела больше двух метров в высоту, так ещё и поверх неё в несколько рядов натянули колючую проволоку. И выручило младшего лейтенанта госбезопасности лишь то, что прямо возле ограды лежал кусок брезента, будто специально кем-то оставленный. Коля поднял его и попытался набросить поверх проволоки. Но, несмотря на свой рост под метр девяносто, сделать это простым способом ему не удалось. Чуть сощурив глаза, Скрябин предпринял вторую попытку – и на сей раз кусок брезента словно бы сам собой распластался в воздухе, как парящая на восходящем потоке птица. А затем аккуратно лёг на стальные колючки.

– Вот так-то! – Николай, довольный собой, тихонько рассмеялся, а потом вытянул из брюк ремень и – снова помогая руке взглядом – закинул его наверх; латунная пряжка надежно зацепилась за проволоку рядом с брезентом.

Полдела было сделано. Попеременно перехватывая ремень руками и переступая ногами по бетонному ограждению, Скрябин полез наверх, перебрался через проволоку по брезентовому настилу и спрыгнул наземь. После чего перекинул ремень на внутреннюю сторону ограды: иного пути для отхода у него явно не намечалось.

Затея его могла закончиться очень плохо уже в первые минуты – если бы коммунары догадались выставить часовых. Но – на казенные дачи сотрудников НКВД незваные гости обычно не заглядывали, и товарищ Бокий явно утратил бдительность. Коля беспрепятственно прошёл по пустому двору, миновал большой двухэтажный дом и прильнул к окошку бани, источавшей влажное тепло.

Окно запотело изнутри, и сквозь стёкла ничего было не разглядеть. Однако вскрики и пыхтение, доносившиеся до слуха Николая Скрябина, не оставляли сомнений в том, какие именно дела творятся в парилке. Младший лейтенант госбезопасности невольно ухмыльнулся, подумав: «Ну и ну! Значит, прав был папа...» Но затем недвусмысленные звуки вдруг прекратились – стихли в одну минуту. И – послышался удар в гонг.

– Похоже, у них там ещё что-то готовится, – беззвучно прошептал Коля.

Догадка его тут же подтвердилась.

Сначала мужской голос – Бокия, по всей видимости, – забубнил что-то на одной ноте; различить слова не представлялось возможным. Потом уже два голоса одновременно – мужской и женский – начали монотонно произносить слова, и сдвоенность звучания позволила Скрябину разобрать странную тираду: «Я пью из тамбурина, я ем из цимбал, я посвящён в обряд».

«Принимают неофитов», – понял Николай. Его сомнения в том, что за действо разыгрывает на своей даче комиссар госбезопасности 3-го ранга, развеялись полностью.

Оставалось уточнить одну-единственную деталь. И Коля, отойдя от окошка бани, зашагал к опустевшему – как он надеялся – дому.

3

Из просторной прихожей распахнутые двойные двери вели в столовую – где как будто попировало дикарское племя. На длинном обеденном столе там и сям валялись перевернутые тарелки. Несколько фужеров из-под вина лежало на боку, и от них расползались по белой скатерти кровавого оттенка пятна. Блюда, на которых выкладывали различную снедь, загажены были теперь окурками и объедками. Но среди всего этого безобразия Коля разглядел-таки то, что ему было нужно: стоявшие на треугольной подставочке солонку, перечницу и баночку с горчицей. Вытряхнув из солонки на ладонь несколько крупинок белого вещества, Николай попробовал их языком и удовлетворенно кивнул: то был самый настоящий, неподдельный, хлорид натрия. Попросту говоря – поваренная соль.

– Кооператив шарлатанов... – прошептал Коля и, отряхнув ладони, направился уже к распахнутым дверям столовой.

И тут его взгляд непонятным образом потянуло в сторону. Юноше померещилось: его ударила в висок невидимая ледяная дробинка, заставив повернуть голову – посмотреть туда, где на низком серванте у стены, метрах в двух от стола, красовался сосуд.

Николай ещё до этого глянул на него мельком – едва только сюда вошёл: приметная то была вещица. Размером с небольшую круглую салатницу, диковинный металлический сосуд стоял на четырех ножках в виде когтистых птичьих лап. А сверху его наподобие небольшого шатра венчала крышка, на которой вместо ручки имелась рука: в рыцарских латах, чуть согнутая в локте, сжимающая обнаженный меч. Из какого металла псевдо-салатницу изготовили, Коля не понял. Сперва он решил: это черненое серебро. Но нет: черный цвет сосуда выглядел глубоким и каким-то тяжелым. Так что Скрябину пришли на память затейливые чугунные предметы каслинского литья.

Но изначально, войдя сюда, Николай отвлекся на другое – не рассмотрел сосуд с рыцарской крышкой как следует. Слишком поглощен был мыслью, что нужно произвести проверку относительно соли. А теперь младший лейтенант госбезопасности заметил деталь, которая при первом, мимолетном взгляде от его внимания ускользнула.

На нижней части четырехногой чаши, примерно там, куда указывал локоть согнутой рыцарской руки, располагался слегка выступавший над поверхностью барельеф. Он походил на схематичное, с острыми углами, изображение ключа с крестообразной бородкой. Или – на изображение креста с двумя перекладинами, нижняя из которых оказалась наполовину отломлена. А ещё, пожалуй, барельеф смахивал на строчную латинскую «t» – только с хвостиком, повёрнутым влево, а не вправо.

Коля сам не заметил, как поднял руку, потянулся к черной чаше и коснулся странного барельефа подушечками двух пальцев: указательного и среднего. Впрочем, он тут же пальцы и отдернул: ему почудилось, что его несильно, но вполне ощутимо ударило электрическим током. Но то не был электрический разряд. Николай понял это, когда пригляделся к чаше: вся она мелко-мелко вибрировала, как если бы внутри неё беззвучно бесновался пчелиный рой. А ещё – в жаркий июльский вечер стенки черного сосуда почему-то оставались холодными, словно его извлекли из студеного подпола.

Но обдумать, в чем была причина этого, младший лейтенант госбезопасности не успел. Из прихожей вдруг донеслись шаги: неуверенные, шаркающие и как будто запинающиеся. «Вот я и дождался!..» –мелькнуло у Коли в голове, и взгляд его метнулся к окну, которое оставили настежь открытым. Однако до него было метра три-четыре, и Скрябин даже не попытался преодолеть их: мгновенно понял, что не успеет. В столовую уже входил, покачиваясь, полностью обнаженный гражданин – не нацепивший и набедренной повязки: лысоватый, среднего роста, с неопределенными чертами круглого лица. Его бледное дебелое тело покрывали крупные капли испарины, а глаза он щурил так, что веки превратились в две короткие прямые линии. Впрочем, хоть и подслеповатыми глазами, а вошедший сразу же уставился на Николая Скрябина.

– Ты кто? – спросил голый субъект; он стоял в дверях, слегка покачиваясь и держась одной рукой за притолоку, а слова произносил так, будто рот его был набит манной кашей.

– А ты кто?

Этот вопрос и в самом деле заинтересовал Колю. Ему показалось, что стоявшего в дверях человека он прежде где-то уже встречал. Но, конечно же, не в таком – приближенном к природе – обличье. Да и наверняка обычно тот носил очки с толстыми стеклами – способные изменить внешность почище любой маски. Так что теперь младшему лейтенанту госбезопасности никак не удавалось вспомнить, кем был этот субъект.

– Я – Фурфур, – с гордостью ответствовал голый.

– Кто-кто? – переспросил Коля.

– Фурфур, великий граф, – с пьяным достоинством повторил человек в дверях. – Послан сюда мастером Леонардом за новой порцией еды и напитков.

Николай – в первый раз при упоминании Фурфура решивший, что ослышался, – едва не поперхнулся подавленным смехом. Кто такой Фурфур, он знал великолепно. В старинных трактатах по демонологии этого зловредного и вечно лгущего демона изображали в виде огромного крылатого оленя с пламенеющим хвостом и ветвистыми рогами. Ну, то есть, рога-то у Колиного собеседника, возможно, имелись – если он ездил в гости к Глебу Ивановичу вместе с женой; но от этого на оленя он всё равно не походил. Что же касается мастера Леонарда – то имя это окончательно утвердило Колю в его подозрениях. Описание ритуалов шабашей он тоже читал. При проведении подобных мероприятий люди со свечами черного воска в руках совершали в обнаженном виде торжественные шествия. После чего, чествуя дьявола, занимаясь групповым сексом. И, по средневековой легенде, руководил такими церемониями некий мастер Леонард – великий магистр шабашей, шеф ведьмовства и черной магии. Бокий явно не поскромничал, велев сотоварищам именовать себя так.

– А ты-то кто, я не расслышал? – повторил между тем свой вопрос голый гражданин.

– Я – Астарот, – назвал Коля наобум первое пришедшее ему в голову демонское имя.

И не угадал.

– Как это? – удивился «Фурфур». – Астарот ведь сейчас в бане… – А затем в его пьяненьких глазках промелькнуло понимание ситуации – он даже щуриться перестал. – А какой у нас сегодня пароль? – спросил он.

Такого вопроса – или чего-то подобного – Скрябин ожидал. Ни слова более не говоря, он рванул к окну, ведшему во двор. Однако Фурфур проявил неожиданную для его состояния прыть: оказался у окна раньше Коли. Тот сразу же отпихнул с дороги этого шута, липкого от пота, а затем схватился за подоконник, намереваясь через него перемахнуть. Но просто так выпускать незваного гостя «великий граф» не собирался.

– Чужой, здесь чужой! Все сюда! – проорал он пьяным голосом, а вдобавок ещё и прыгнул Николаю на спину, явно рассчитывая повалить его.

Но в последнем не преуспел. Младший лейтенант госбезопасности с размаху врезал ему пяткой по голени, и голый гражданин, отпустив Колю, с воплем покатился по полу. Почти непроизвольно Скрябин обернулся и понял, что не рассчитал силу удара. Будь на нем ботинки или футбольные бутсы, его противник, как ни парадоксально, отделался бы более легкой травмой. Но, зная, что туфлей на резиновой подошве ударить как следует очень трудно, студент МГУ врезал Фурфуру от души. И теперь обнаружил, что голень пьяного гражданина, за которую тот хватался руками, изогнута под странным углом. Перелом обеих берцовых костей – и большой, и малой – был налицо.

Но это оказалось далеко не всё! После удара мнимый Фурфур ухитрился откатиться к серванту, на котором стояла черная чаша со странным барельефом. Сервант покачнулся, когда голый врезался в него, и чаша, стоявшая близко к краю, накренилась и явно начала вибрировать ещё сильнее. А потом крышка с рыцарской ручкой полетела вниз – тюкнув голого гражданина по макушке. Тот охнул, в удивлении запрокинул голову, и на лицо его, в раззявленный рот и на незагорелую грудь выплеснулось из чаши нечто.

Николай Скрябин не успел понять, что это было за вещество – увидел лишь короткий выплеск чего-то густого, серебристого. А уже в следующий миг тело мнимого Фурфура впитало всю эту субстанцию. Так, должно быть, впитывал кровь прижатый к ране кусок старинной корпии. Голый гражданин зашелся отчаянным кашлем и принялся обеими руками царапать себе грудь – даже про сломанную ногу позабыл. Его подслеповатые глазки выпучились, и в них заметался, словно пойманный чижик, панический ужас.

Впрочем, никакого раскаяния Скрябин при виде этого не испытал. Не до того ему было. В один прыжок он выскочил из окна и со всех ног понесся к той части ограды, где с колючей проволоки свисал его ремень. А со стороны бани уже наплывали встревоженные голоса: призыв голого там, похоже, услышали.

4

Цирковой гимнаст не перебрался бы через бетонную стену быстрее, чем это сумел сделать Коля Скрябин. Даже не ободравшись о колючую проволоку, он соскочил наземь. И, бросив брючный ремень висеть на стальном терновнике, кинулся бежать к белевшему во мраке березовому перелеску.

Но до полосы деревьев оставалось ещё три-четыре десятка шагов, когда дачные ворота за спиной у Скрябина распахнулись. Послышались крики – чуть ли не улюлюканье; и началась самая настоящая канонада: гости Глеба Ивановича принялись палить в беглеца из всех видов имевшегося у них огнестрельного оружия. Несколько пуль просвистело поблизости от Колиной головы, а одна высекла искры из куска кварца у него под ногами. Но, во-первых, в сгустившихся сумерках прицелиться как следует было весьма непросто. А во-вторых, бегал девятнадцатилетний студент МГУ – центрфорвард университетской футбольной команды – очень быстро. Да ещё и по-заячьи петлял на бегу.

Не задетый ни единой пулей, он домчал до перелеска. И, оказавшись там, не сбавил скорости, поскольку выстрелы у него за спиной всё никак не стихали. На свое счастье, в темноте Коля видел хорошо. Так что не рисковал напороться на какую-нибудь ветку или расшибить голову, споткнувшись о древесный корень.

На шаг Николай Скрябин перешел лишь тогда, когда все звуки, доносившиеся со стороны дачной коммуны Бокия, сделались глухими и едва различимыми. А, прошагав с минуту, не утерпел: приостановился и, тяжело дыша, оглянулся через плечо.

Небо позади – в той стороне, где располагался дачный поселок – стало уже иссиня-черным. Но низко над деревьями, едва не задевая их, крутился в воздухе полупрозрачный серебристый смерч – похожий то ли на веретено, то ли на детскую юлу.

Часть первая. ИМИТАТОР

Глава 1. Топонимика убийств

1 декабря 1939 года. Пятница

1

За окном кабинета, который занимал руководитель проекта «Ярополк», снег падал красивыми спиралями – словно был декоративным, театральным. И казалось: над Москвой, как над грандиозной сценой, его разбрасывают при помощи специальных небесных вентиляторов. Валентин Сергеевич Смышляев, нынешний шеф «Ярополка», сидел за столом боком к окну, так что мог со своего места созерцать снежные извивы. Видел он и часть площади Дзержинского (её будто вымазали побелкой), и даже заснеженную крышу здания Совнаркома, хоть она являла собой лишь смутный абрис на фоне метели. Да и сам Охотный ряд, где находился СНК, выглядел сейчас не вполне реальным: напоминал то ли зимнюю улицу с картин Питера Брейгеля Старшего, то ли изображение с дореволюционной рождественской открытки.

Впрочем, до православного Рождества оставалось ещё больше месяца. Да и готовилась сейчас вся Москва не к нему, а к торжеству иного рода.

– Два года, – прошептал Валентин Сергеевич, сам удивляясь этому непомерному для него сроку. – А ему через три недели стукнет шестьдесят...

Кто был он, будущий юбиляр – знал каждый житель Страны Советов. Двадцать первого декабря товарища Сталина готовился чествовать весь бескрайний Советский Союз. И, само собой, столица СССР – Москва. Однако руководитель проекта «Ярополк» вспоминал сейчас о Хозяине совсем не поэтому.

Во-первых, ровно два года тому назад, день в день, он встречался с Иосифом Виссарионовичем в его кремлевской резиденции: товарищ Сталин удостоил его первой и пока что единственной беседы с глазу на глаз. Тогда, 1 декабря 1937 года, прошло всего полмесяца с момента расстрела Глеба Бокия, прежнего шефа «Ярополка». И, когда Сталин во время аудиенции предложил ему, Валентину Смышляеву, возглавить проект, Валентин Сергеевич решил: сам он и полугода не протянет на этом посту. Повторит судьбу и Глеба Бокия, и своего знакомца Александра Барченко. Даже официальный приговор ему выносить не станут. Ведь официально Валентин Сергеевич Смышляев, актёр, режиссёр и теоретик театра, для всех и так был мёртв уже больше года. Умер от инфаркта – как сообщили тем, кто его знал. И то, что в действительности его рекрутировали в «Ярополк», позволив жить и работать под псевдонимом Резонов, сам бывший актёр и режиссёр воспринял в 1936 году как отсрочку неизбежного, не более того.

Но вот, поди ж ты: он по сей день жив, здоров, и ровно два года как руководит этим проектом – самым невероятным и засекреченным в Союзе ССР!

«Пока жив и здоров!» – тут же одернул он себя мысленно. И после «во-первых» – событий двухлетней давности, – ум его без всякого перехода перескочил к «во-вторых»: делам теперешним. Не предъюбилейным, не праздничным – отнюдь нет. Дела, о которых он теперь думал, могли уничтожить его, товарища Резонова, быстрее, чем растаял бы декабрьский снег возле батареи парового отопления.

Поэтому-то он и вызвал к себе сегодня своего сотрудника, которого одни именовали за глаза выскочкой, другие – считали авантюристом, угнездившимся в НКВД, а третьи подозревали в нём чуть ли не врага народа под личиной офицера госбезопасности. Однако Смышляев знал наверняка: если кому-то и будет под силу вникнуть в суть произошедшего, так это ему – авантюристу, выскочке, но уж точно не врагу.

Валентин Сергеевич поднялся из-за стола и включил в кабинете свет: декабрьские сумерки уже клубились по углам. Картинка за окном тут же пропала – перестала быть видной. Зато Смышляев-Резонов разглядел в оконном стекле своё собственное отражение: невеселое лицо мужчины возрастом хорошо за сорок, с зачесанными назад темными волосами, облаченного не в форму госбезопасности, а в темно-синий костюм-тройку. В глазах этого мужчины читалось что-то вроде обречённого смирения. Однако в изгибе собственных губ Валентин Сергеевич уловил – сам тому удивившись – упрямство и решимость.

Да, одна его часть вроде бы и готова была сгинуть в коловращениях политических дрязг и бесконечных наветов. Но другая его часть – которая, быть может, и составляла истинную его сущность, – планировала ещё побороться. И собиралась бороться до последней черты – а, возможно, и за нею тоже.

Тут на столе руководителя «Ярополка» задребезжал телефон – внутренний, секретарский. Валентин Сергеевич шагнул к аппарату, снял трубку – зная уже, что сейчас услышит. И не ошибся.

– Старший лейтенант госбезопасности Скрябин здесь, – донесся из трубки голос секретаря.

2

Николай Скрябин – протеже, между прочим, самого Хозяина, – явился в форме НКВД: гимнастерке цвета хаки с двумя красными эмалевыми шпалами в краповых петлицах, темно-синих бриджах с малиновым кантом и начищенных сапогах. Валентин Сергеевич удивился: обычно Скрябин предпочитал партикулярное платье – как говаривали в старину. Да и потом – все сотрудники «Ярополка» мало, что не обязаны были носить форму, но и вообще не имели права её надевать без особого разрешения за пределами здания НКВД. Ведь формально никакого проекта «Ярополк» в составе Наркомата никогда не было. И, разумеется, официально не существовало ни одного из дел, которыми проект занимался.

Скрябин явно понял, почему шеф смотрит на него с таким удивлением – чуть усмехнулся. И от этой усмешки стал выглядеть даже моложе тех двадцати трёх лет, которые ему сравняются через две недели. У них с товарищем Сталиным дни рождения были с разницей в пять дней. Ну, и в тридцать семь лет. Заняв посетительский стул, на который ему указал Валентин Сергеевич, молодой человек проговорил:

– Я прямо с предъюбилейного собрания – ради него пришлось надеть форму. Лаврентий Павлович готовится рапортовать товарищу Сталину о небывалых успехах в борьбе с преступностью в преддверии торжественной даты.

Смышляева, конечно, никто на это собрание не приглашал. И не из-за отсутствия у него формы госбезопасности. Что произошло бы, если бы в зале очутились те, кто видел его в той, прежней жизни, какая была у него до проекта «Ярополк»? К примеру, на театральной сцене – в какой-нибудь из ролей? Решили бы, что он воскрес из мёртвых? Ведь даже в «Ярополке» один только Николай Скрябин был осведомлен о его истинной личности. Да и то лишь потому, что со Скрябиным нынешнему руководителю проекта привелось впервые встретиться ещё летом 1936 года. До того, как Валентин Сергеевич умер для тех, кто водил с ним знакомство прежде. Хотя Миша Булгаков, его старинный приятель, и догадывался почти наверняка, что известие о смерти Смышляева было несколько преувеличено...

Ну, а на сегодняшнем собрании нарком внутренних дел Берия уж точно не пожелал бы увидеть своего мнимоумершего сотрудника. Глава НКВД считал: для него пробил час триумфа, когда на Лубянке и духа не осталось от его предшественника – человека в ежовых рукавицах.

«Ещё бы Лаврентий Павлович не готовился рапортовать: он ведь пока ни о чём не знает!» – Смышляев едва не сказал это вслух. И на миг ему почудилось, что он эти слова и вправду произнёс – таким настороженным сделался вдруг взгляд Николая Скрябина.

Однако у молодого человека обнаружилась иная причина так смотреть.