Пока бьется сердце

— Здравствуйте, — ответила она низким, чуть скрипучим голосом.

— Я увидела объявление, — Лале кивнула в сторону вывески. — Вам требуется помощник?

Женщина удивлённо заморгала, словно Лале была первой, кто зашёл в эту лавку за много лет. Её морщинистое лицо, похожее на печёное яблоко, вдруг озарилось улыбкой — мягкой, почти трогательной. Она медленно встала, поправила съехавший платок, одёрнула простенькое ситцевое платье.

— Требуются! — воскликнула она, и в голосе её прозвучала радость. — Очень не хватает лишней пары рук. Вот, сама видишь, — она обвела рукой помещение, указывая на царящий повсюду балаган: рулоны вперемешку с обрезками, нитки на полу, стопки заказов, придавленные ножницами. — Нужно будет убираться, приносить ткани со склада, иногда закупать материал на базаре и разносить готовые заказы. Работа не пыльная, но хлопотная. Хочешь устроиться?

Лале даже не дослушала до конца. В груди у неё вспыхнуло что-то горячее, похожее на надежду.

— Да! — вырвалось у неё раньше, чем она успела подумать. — Хочу! Очень хочу!

— Меня зовут Гюнай, — представилась женщина, и голос её прозвучал мягко, почти по-домашнему. — А как тебя, дочка?

Лале на секунду замешкалась. Имя застряло в горле, как рыбья кость. Она боялась произносить его вслух — теперь, после всего, оно звучало как приговор. Не только для неё самой, но и для любого, кто его услышит. Стоит сказать «Лале Улусой» — и лицо человека переменится, как переменилось лицо тётушки Дерии, старика Махмута и всех остальных. Но врать она не хотела.

— Меня зовут Лале, — сказала она, стараясь не отводить взгляд.

Но женщина просто кивнула. Ни её глаза, ни голос не дрогнули. Имя ничего ей не сказало.

— Лале, — повторила Гюнай, пробуя его на вкус, и кивнула снова. — Красивое имя. Ну что, тогда, может, сегодня и начнёшь? Время не ждёт, а работы у меня — сама видишь. Нужно прибраться в лавке и принести со склада рулон нежно-голубой ткани — такой, знаешь, цвета утреннего неба, — и кружево. Тонкое, турецкое, чтобы край не сыпался.

Так Лале и начала работать. Сразу, без отдыха, не успев даже перевести дух. Она двигалась быстро и ловко, словно всю жизнь только этим и занималась: собрала с пола все выпавшие рулоны, аккуратно рассортировала их по цветам и материалу — шёлк к шёлку, хлопок к хлопку. Подмела пол старой, видавшей виды метлой, вытерла пыль с подоконника, со стола, с рамок на стене. Руки её делали привычную работу, а в голове крутилась только одна мысль: «Меня не выгнали. Меня не выгнали. Я здесь, я работаю, и меня не выгнали».

Когда в лавке стало заметно чище и светлее, Лале замерла на мгновение, собираясь с духом. Голод скручивал желудок тугим узлом, и перед глазами уже плыли тёмные пятна.

— Простите, госпожа Гюнай, — тихо произнесла она, подходя к женщине. — Не могли бы вы дать мне двадцать лир? Совсем немного. Я очень сильно голодна. Я верну, честное слово, отработаю

Женщина охнула, всплеснув руками. Она посмотрела на Лале — на её бледное лицо, на синяки под глазами, на пятно от помидора, так и застывшее на платье, — и в её старых глазах мелькнула такая материнская жалость, что у Лале защемило сердце. Гюнай молча полезла в пухлый, потёртый кошелёк, покопалась там и достала купюру в пятьдесят лир — новенькую, хрустящую. Протянула девушке.

— Держи, дочка. И не вздумай возвращать. Купи себе нормальной еды, горячей. И поешь как следует, слышишь? А то смотреть на тебя страшно — один ветер внутри.

Тем временем Искандер Улусой приехал в офис, чтобы просмотреть отчётность и просто поздороваться с сотрудниками. Этот старый, почти священный ритуал позволял ему не просто отвлечься от домашней суеты и, теперь особенно, от тяжёлых мыслей о вернувшихся детях и о маленькой внучке, что сейчас была в особняке под присмотром Эсин. Этот ритуал помогал аге понять: он всё ещё нужен в этом мире. Что его империя жива, что колёса крутятся, что люди ждут его слова, его взгляда, его одобрения. Водитель открыл перед мужчиной дверь автомобиля, и ага, тяжело опираясь на трость из тёмного дерева, с серебряным набалдашником, вышел перед дверьми своего офиса «Ткани Улусой». Вывеска блестела на солнце, и на мгновение его лицо накрыла улыбка, едва заметная, но искренняя.

На входе его встретила молодая красавица Айше — администратор, которую он лично нанял пару лет назад. Дочь одного из знакомых.

— Господин Искандер, добро пожаловать! — прощебетала она, сверкнув белоснежной улыбкой. — Подать вам кофе в кабинет?

— Подай, дочка, — кивнул ага. — И скажи Хазару, чтобы зашёл ко мне. Есть разговор.

— Хазар-бей ещё не приходил в офис, — осторожно ответила Айше, чуть понизив голос.

Ага удивился. Хазар ведь уже должен быть на работе — часы показывали почти вечер, и солнце клонилось к закату. Куда он запропастился? Неужели опять?.. Но Искандер ничего не сказал, только сжал челюсть и молча кивнул. Он прошёл к лифту, и там его уже ждал Балкан — его личный помощник, человек, которому ага был готов доверить даже собственную жизнь, но пока ограничивался помощью в офисе. Они поздоровались крепким, мужским рукопожатием, как равные, хотя Балкан был ненамного старше Хазара — всего-то на пару лет. Вошли в лифт, и двери мягко закрылись за ними.

— Ты знаешь, где шляется мой сын? — спросил Искандер, глядя перед собой.

— Не знаю, господин, — сдержанно ответил Балкан.

— А эта — мужчине вдруг стало неприятно, что он впервые произнесёт это имя вслух, перед кем-то ещё. — Пембе в офисе?

— Пембе-ханым? — Балкан чуть приподнял бровь. — Кажется, она в кабинете. Я видел её час назад.

— Нужно её уволить, — твёрдо, без тени сомнения сказал ага. — И не спрашивай зачем и почему. Просто сделай.

Балкан кивнул. Не в его праве задавать взрослому человеку, тем более его начальнику, лишние вопросы. Господин Искандер взял его на работу много лет назад, когда у Балкана были сильные трудности: безденежье, долги, больная мать на руках. Он вырос из простого водителя буквально в партнёра — в личного помощника, который фактически управлял офисом, пока хозяин отсутствовал. Даже у Хазара — родного сына аги — не было таких полномочий, какие Искандер передал Балкану.

— Сегодня же будет готов приказ об увольнении Пембе-ханым, — просто, без лишних эмоций сказал мужчина.

Двери лифта открылись. Они вышли на втором этаже, и ага сразу направился в свой кабинет — просторный, с панорамным окном, выходящим на старый город. Балкан открыл перед ним дверь, пропуская вперёд, а после молча удалился выполнять поручение. Шаги его затихли в коридоре.

Искандер тяжело опустился в своё кожаное кресло — оно скрипнуло, принимая его вес, вытащил из ящика стола пухлые папки с бумагами. Отчёты прошлогодней давности, пожелтевшие документы о поставках, счета, чеки и прочее, до чего у него никак не доходили руки. Он крутил эти бумаги и так и эдак, но никак не мог сосредоточиться. Он не мог доверить эту работу Хазару — слишком уж тот был ветреным в последнее время. Как не мог взвалить всё и на Балкана — у того и без бумаг забот хватало. Но раньше — раньше! — он думал, что всем этим будет заниматься Мустафа. Его любимый Мустафа, такой чистый и светлый мальчик, в котором он ни капли не сомневался. Способный, с острым умом и добрым сердцем. Он должен был стать наследником всей империи, но выбрал побег. Выбрал сестру. Выбрал не его.

Искандер сегодня толком не спал. Стоило закрыть глаза и перед ним вставала одна и та же картина, яркая, как живая: двое его любимых близнецов застыли на пороге особняка, а рядом маленькая Ирем, испуганная, с чёрными кудряшками и розовыми бантиками. А потом он их выставил. Собственноручно. Потому что не мог иначе. Потому что отец с детства воспитывал в нём честь — ту самую, непоколебимую, суровую мужскую честь, что не гнётся и не даёт трещин. И даже собственные дети не могли изменить этот устой. Даже они.

Дверь кабинета тихо скрипнула. Айше, ступая почти неслышно, вошла и поставила перед агой поднос: джезва с дымящимся кофе, изящная фарфоровая чашка на блюдце и тарелочка с восточными сладостями — рахат-лукум, присыпанный сахарной пудрой, и маленькие кусочки пахлавы.

— Что-то ещё для вас, господин? — спросила она, и голос её прозвучал почтительно, но тепло.

— Нет. Ступай, дочка. Спасибо.

Айше вышла так же тихо, как и появилась, прикрыв за собой дверь. В кабинете снова воцарилась тишина — только часы на стене мерно отсчитывали секунды. Ага взял чашку с ароматным кофе, поднёс к губам, вдохнул горьковатый, насыщенный запах кардамона — и вдруг замер, так и не сделав глотка. Перед глазами всплыло лицо его маленькой Лале. Какой же вкусный кофе она всегда варила по утрам с особым, только ей известным секретом, и сама подносила ему перед завтраком, улыбаясь, с чашкой на маленьком серебряном подносе. Как часто они сидели вдвоём в саду, пока все ещё спали, и разговаривали обо всём на свете. Лале, укутанная в плед, с сонными глазами, рассказывала ему свои девичьи секреты, а он слушал и думал: как же ему повезло. Тогда ему казалось, что так будет всегда. Что эти утренние минуты — его законная награда, его маленькое отцовское счастье, и никто не в силах его отнять.

Даже когда к Лале пришли свататься — семья Узуноглу, шумная, богатая, уверенная в себе, — он, как любящий отец, несколько раз отводил дочь в сторону и спрашивал, глядя ей прямо в глаза: «Будешь ли ты с ним счастлива? Хочешь ли ты замуж? Только скажи и я откажу им, никто тебя не осудит». И ведь Лале всегда улыбалась, смотрела на него своими сияющими глазами и отвечала: «Да, папа. Я хочу. Я люблю его». А он, глупый, верил. А сам не хотел, чтобы она уходила. Не хотел, чтобы дочь покинула его так быстро! Он не успел насладиться её присутствием, её смехом, её голосом. И, как оказалось, больше никогда не успеет.

Искандера снова вырвал из тяжёлых, вязких мыслей звук открывающейся двери. В кабинет вошёл Хазар — быстрым шагом, слегка запыхавшийся, с растрёпанными волосами, что было совсем на него не похоже.

— Папа, ты звал меня? — спросил он, стараясь выровнять дыхание.

— Где ты был? — тяжело вздохнул ага, окидывая сына строгим взглядом. — Почему ты не на рабочем месте? Я приехал — тебя нет, Айше разводит руками. Что происходит, Хазар?

— Мне позвонила Церен, папа, — ответил сын, и голос его дрогнул. — Ей вдруг стало плохо. Прямо посреди дня. Вот я и рванул в магазин, чтобы быть с ней рядом. Она еле держалась на ногах.

— Что с ней случилось? — забеспокоился ага, и голос его смягчился. Церен он любил — может, даже больше, чем собственного сына.

— Голова закружилась, папа. Но сейчас всё в порядке, — Хазар выдохнул, провёл ладонью по волосам. — Давление просто упало. Ты же знаешь, у неё часто так бывает. Слабость, головокружение Она прилегла, и я сразу поехал обратно.

Искандер немного успокоился и кивнул, откинувшись в кресле.

— Скажи мне, Хазар, — он пристально посмотрел на сына, — ты уже поговорил с директором школы?

— По поводу Ирем? — уточнил Хазар, хотя и так всё было понятно.

— Да. По поводу Ирем.

— Ещё нет, отец. — Хазар покачал головой. — Пусть девочка немного отдохнёт, привыкнет. Она ведь сейчас в новом доме, с новыми для неё людьми. Да ещё и без матери. — Он сделал паузу, но договорил, хоть и видел, как напряглось лицо отца. — Ей и так тяжело. Школа подождёт пару дней.

На душе у аги заскребли кошки. Острыми когтями, противно, до тошноты. Он понимал, что оторвал дочь от матери. Понимал — и всё равно не мог поступить иначе. Честь семьи. Слово аги. Нарушить их — значило нарушить самого себя. Поэтому он просто кивнул.

— Ещё по поводу той секретарши — начал было Искандер, но Хазар перебил, не дав договорить:

— Больше не повторится.

Голос его прозвучал глухо, но твёрдо.

— Конечно, не повторится, — холодно ответил отец. — Скоро её тут не будет.

— Что ты сделал? — Хазар встрепенулся, и в его глазах мелькнул испуг.

— Я увольняю её.

— Отец, но зачем лишать человека работы? — Хазар шагнул ближе к столу. — Это мои ошибки! Мои, а не её. Накажи меня! Я виноват, я и отвечу.

Ага ударил кулаком по столу так, что чашка с кофе жалобно звякнула, а бумаги подпрыгнули.

— Я не могу уволить тебя! — рявкнул он, и голос его прогремел, как гром. — Но больше вы не должны пересекаться. Ни в офисе, ни за его пределами. Ты меня понял?

Хазар хотел было сказать: «Конечно, папа, ты не можешь меня уволить. Ты можешь лишь всем своим поведением показать, что я для тебя самый презренный ребёнок. Что даже Балкан — чужой человек — для тебя важнее, чем я». Слова эти жгли ему язык, рвались наружу, горькие и острые, как осколки. Но он промолчал. Просто кивнул коротко, сжав челюсти, развернулся и вышел из кабинета, громко захлопнув за собой дверь.

Ближе к ночи, когда Мустафа и Альп уже довольно о многом переговорили — о прошлом, о настоящем, о том, что случилось за эти семь лет, и даже успели договориться о завтрашней встрече в таксопарке, Лале уже была дома. Она сидела в кресле в пустом зале, смирно сложив руки на коленях, и ждала возвращения брата. За окном сгустилась темнота, в комнате горела только одна тусклая лампа, и в её жёлтом свете лицо Лале казалось почти прозрачным.

Мустафа вернулся, тихо прокрутил ключ в замке, стараясь не шуметь, — боялся разбудить, если сестра вдруг уснула. Но, войдя и увидев, что Лале вовсе не спит, а смотрит на него своими большими, уставшими глазами, сразу расслабился. Плечи опустились, дыхание выровнялось.

— Ты чего не спишь? — спросил он, ставя на пол два увесистых пакета.

— Жду тебя, братик, — она поднялась с кресла, потянулась. — Что в пакетах?

— Здесь продукты, — он кивнул на белый, — а вот здесь одежда для тебя.

Лале смущённо улыбнулась, но не стала сразу заглядывать в пакет с вещами — успеет ещё. Взяла только продукты и отнесла на кухню, где принялась раскладывать их по пустым полкам: овощи, крупы, пакет кофе и коробка чая, свежий хлеб с хрустящей корочкой. Руки её двигались машинально, а в голове крутилось всё пережитое за день.

— Ты сможешь завтра приготовить обед? — крикнул из зала Мустафа.

— Я приготовлю сейчас, — отозвалась она, включая плиту.

— Сейчас? — он появился в дверном проёме и удивлённо приподнял бровь. — А что такое? Что за спешка?

— Я устроилась на работу, — Лале обернулась к нему, и на её лице расцвела улыбка. — Помощницей в ателье. На базаре. У одной пожилой женщины, её зовут Гюнай.

И тут взгляд Мустафы упал на её платье — на то самое алое пятно, что расплылось по ткани уродливой кляксой. Глаза его вмиг округлились, стали тёмными.

— Скажи мне, что ты просто испачкалась, — медленно, с нажимом произнёс он.

Лале отвела глаза, уставилась в стену.

— Мы же знали, что нас не примут. Не только дома, но и в городе. Я была готова.

— Кто посмел тебя обидеть? — голос брата понизился до опасного шёпота — так бывало всегда, когда он злился по-настоящему.

— Брат, всё правда нормально, — она подошла и мягко коснулась его руки. — Это сделала одна старушка, ты же не станешь вредить пожилой женщине? Просто помидор. Пятно отстирается, а моя гордость — она помедлила, — почти не пострадала.

Мустафа тяжело вздохнул, разжал кулаки. Помолчал, а потом спросил, глядя в пол:

— Как там малышка?

Лале присела на край стула, и лицо её сразу изменилось — стало мягче, но в то же время тревожнее.

— Ох, Мустафа, сегодня кое-что случилось. Перед тем как я пошла на базар, позвонила Эсин. Сказала, что Мурат и Ирем закрылись в комнате и никого не пускали. Представляешь? Пока я не приехала, дверь не открыли. Наша девочка так плакала Так плакала, что я слышала её через трубку.

Сердце Мустафы сжалось в груди — резко, болезненно. Ему до боли захотелось увидеть это чудесное детское личико, эти огромные глаза и чёрные кудряшки. Ведь он так привык, что вот они — трое. Всегда. Вместе.

— Ладно, Лале, не грусти. — Он заставил себя улыбнуться. — У меня тоже новости. Я теперь тоже буду работать. Альп помог.

— Альп? — Лале удивлённо подняла брови. — Он живёт всё там же? С тётей Аксой?

Мустафа кивнул. Лале насыпала в турку кофе, залила водой и поставила на огонь.

— Да. Много говорили с ним. Он и о тебе спрашивал. Если всё пойдёт хорошо, встретимся как-нибудь все вместе на обед: мы с тобой и Ирем, он с женой и их сын.

— Что ты почувствовал? — вдруг спросила Лале, пристально глядя на брата. — Когда его увидел? Тебе стало легче? И как его жена, хорошая?

Мустафа усмехнулся — коротко, с горчинкой.

— Его жена отчитала меня как мальчишку за то, что я пропадал. Так и сказала: «Тот самый Мустафа, который бросил моего мужа». А что я почувствовал — он замолчал на секунду, подбирая слова. — Тоску, сестра. Такую тоску, что дыра в душе разверзлась с новой силой. Словно и не было этих семи лет. Словно я снова тот мальчишка, что сбежал, ни с кем не попрощавшись. И теперь за это расплачиваюсь.

Глава 6

Хакан Узуноглу — мужчина, созданный словно из стали, безразличия и неприязни ко всем, кроме его собственной семьи, — вернулся в Мидьят спустя много лет. Один. Без беременной жены, оставшейся в Стамбуле под присмотром сиделок и личной охраны, без друзей, без свиты. Только он, его чёрный джип и его непоколебимая уверенность в том, что весь мир принадлежит ему по праву.

Он въехал на территорию особняка сквозь высокие кованые ворота, которые услужливо распахнул охранник. Чёрный, матовый внедорожник мягко заурчал, остановившись. Хакан вышел из машины — высокий, широкоплечий, в тёмно-синем костюме, что сидел на нём как влитой, сшитый на заказ у лучшего портного Стамбула. Идеальная укладка тёмных волос, аккуратно подстриженная борода — ни волоска лишнего. Он выглядел на фоне пыльных мидьятских улиц и старых каменных домов совсем чужеродно — белой вороной, хищником, случайно забредшим в провинциальную тишину. Но сам он себя таковым не считал. Хакан уже давно возвышал себя над другими, считал себя лучше, умнее, значительнее всех вокруг. И весь его вид кричал об этом.

Он небрежно подхватил пальцем пакеты с вещами от дорогих брендов и направился вглубь двора. Во дворе его первой встретила Айгуль — помощница матери, уже немолодая женщина с усталыми глазами и натруженными руками. Она улыбнулась ему той самой, дежурной улыбкой, на какую была способна женщина, в глубине души боявшаяся этого мужчину. И ведь Хакану это даже польстило. Он широко, почти по-звериному улыбнулся в ответ, сверкнув зубами, и прошёл мимо, даже не поздоровавшись.

Мать и отчима он заметил у фонтана — они сидели на старом каменном диванчике, укрытые тенью раскидистого платана. Басар и Карабарс о чём-то негромко переговаривались и даже не сразу заметили, что сын вернулся. Хакан бесшумно приблизился сзади и вдруг положил обе руки на плечи матери.

Она подскочила на месте, охнула, обернулась, и лицо её вмиг осветилось радостью.

— Мой сыночек! Ох, Боже, мой мальчик вернулся!

Хакан позволил матери обнять себя — она стиснула его в объятиях с неожиданной для такой хрупкой женщины силой. Он ответил ей коротко, почти формально, и отстранился. Подошёл отчим — Карабарс поднялся с диванчика тяжело, опираясь на резную трость. Хакан протянул ему руку, но старик не ограничился рукопожатием: притянул пасынка к себе за локоть и сильно, по-мужски похлопал по спине.

— Наш лев вернулся, — пророкотал он низким, прокуренным голосом, и в глазах его мелькнуло нечто похожее на гордость.

Хакан удивился тому, как сильно за год изменился Карабарс. Он и раньше, в силу возраста и своей тёмной сферы деятельности, выглядел паршиво — жизнь не щадила его. Но теперь лицо старика украшало ещё больше шрамов: один тянулся через бровь, другой — от виска к подбородку, третий терялся где-то под воротником рубашки. Волосы совсем поседели и поредели, так что мужчина теперь стригся практически налысо, и на солнце блестела его загорелая, покрытая старческими пятнами кожа. Но мать не изменилась. Всё такая же худая, прямая, красивая женщина с гордой осанкой, укрытая платками и платьями в тёмных тонах — чёрный, тёмно-синий, глубокий бордовый. Только в волосах прибавилось серебра, но оно её не старило, а придавало благородства.

— Как же так, Хакан? — удивлённо заморгала мать, рассматривая сына с головы до ног, будто не веря, что он стоит перед ней живой и настоящий. — Такой красивый мой сынок приехал, но без жены. Где же Афет? Почему ты один?

— Осталась в Стамбуле, — слегка грубо ответил сын, дёрнув плечом. — Негоже ей на шестом месяце шататься по городам, трястись в самолётах. Пусть сидит дома и бережёт наследника.

Он произнёс это без капли тепла — так, словно говорил о какой-то вещи, а не о женщине, носившей под сердцем его ребёнка. Хакан не любил Афет. Она была дочерью его партнёра по бизнесу — человека влиятельного, с которым нужно было породниться. Сначала заключили брак, красивый, шумный, с сотнями гостей, а затем и очень выгодный контракт, который увеличил состояние Хакана практически вдвое. Ради такого он был готов терпеть и Афет с её капризами, и этого будущего ребёнка, которого она так ждала. Терпеть, но не любить. Никогда.

Но настоящий ужас Хакана был в другом. Он уже был отцом. Хотя много лет даже не подозревал об этом.

Он увидел Лале на стамбульском базаре случайно — шёл с Афет, держа её под руку, и вдруг замер. Лале. Постаревшая, осунувшаяся, но всё ещё та самая Лале, что сбежала от него в день свадьбы. А рядом с ней маленькая девчонка лет семи, с чёрными кудряшками, державшая её за руку. Хакан тогда ничего не сказал, даже не выдал себя, но в голове уже закрутились шестерёнки. Пораскинул мозгами: девочке на вид как раз семь. Ровно столько лет прошло с того самого раза, как он овладел Лале в старом, полуразрушенном отеле на окраине Мидьята — ещё до свадьбы, когда она была наивной и безумно влюблённой. Он тогда был её первым.

Хакан не без помощи своих связей — а связи у него были везде, длинные, как щупальца, — выследил их квартиру в Стамбуле, пробрался внутрь, украл маленькую детскую кружку и заказал ДНК-тест в частной лаборатории. Результат пришёл через три дня. Отцовство — 99%. Шок и ярость — вот что он испытал. Шок — потому что привык держать всё под контролем, а тут его контроль дал трещину. И ярость — потому что Лале, эта глупая, наивная Лале, посмела скрыть от него дочь. Ему не нужна была эта мелкая девчонка, что оказалась его кровью. Ему нужно было другое: уничтожить Лале. Растоптать. Заставить заплатить за каждый год молчания.

— Сын, — мать мягко коснулась его локтя, выводя из задумчивости, и указала на диванчик у фонтана, — присядь. Расскажи, зачем ты приехал? У тебя какие-то дела в компании? Или что-то случилось?

Хакан помотал головой и сел, закинув ногу на ногу.

— Левент отлично справляется, — вклинился Карабарс, снова опускаясь на диванчик и постукивая тростью по каменной плитке. — Твой брат достиг уже больших успехов, держит офис в одном своём кулаке. Я сам проверял отчёты — без обмана, всё чисто.

Левент был младшим сыном семьи Узуноглу. Родным сыном Карабарса и Басар — в отличие от Хакана, в котором текла лишь половина крови. Ещё очень молодой, горячий, с юношеским румянцем на щеках и идеалистическими представлениями о чести. Ещё зелёный — так считал Хакан. Совсем не понимающий, как надо поступать с теми, кто предаёт семью. С такими, как, например, Лале Улусой. Левент бы, наверное, простил. Хакан — никогда.

— Я приехал, потому что узнал кое-что довольно неприятное, — с напускной скукой произнёс мужчина, откидываясь на спинку диванчика и глядя куда-то мимо родителей, на струи фонтана. Голос его звучал ровно, почти лениво, но в глубине его таилась сталь. — Я узнал, что у меня есть дочь.

Мать схватилась за сердце — тонкая, унизанная перстнями рука метнулась к груди. Но ей не было плохо по-настоящему, и все это отлично понимали. Этот жест был её собственным, почти театральным способом выразить крайнюю степень ужаса.

— Какая ещё дочь? — вспыхнул Карабарс, и его низкий голос прокатился по двору, как отдалённый раскат грома. Он подался вперёд, сжав трость так, что побелели костяшки пальцев.

— Дочь Лале Улусой, — протянул Хакан это имя — Ла-ле, — пробуя его на вкус спустя столько лет. Оно всё ещё обжигало губы, но он этого не показывал. — Наш с ней ребёнок. Моя дочь.

— Ты уверен? — спросила мать, и голос её дрогнул. — Лале не появлялась в Мидьяте семь лет, о ней ни слуху ни духу. Где ты её увидел? Как узнал?

— В Стамбуле, мама. — Хакан пожал плечами, словно речь шла о каком-то пустяке. — Буквально просто встретил их на улице — её и эту девчонку — и сразу всё понял. Достаточно было одного взгляда. Информация точная, я сделал тест ДНК. Девяносто девять процентов. Ошибки быть не может.

У бедной женщины сердце действительно было готово остановиться. Она побледнела, прижала ладонь к виску и слабым голосом подозвала помощницу. Айгуль тут же принесла ей стакан воды и таблетку от давления. Басар выпила её мелкими, дрожащими глотками. А Карабарс сидел, упираясь локтями в колени, и чувствовал, как его распирает изнутри дикая, почти животная злость. Какая-то девчонка — дочь Искандера Улусой — посмела скрыть этого ребёнка. Украла семь лет. Опозорила его пасынка, а значит — и всю их семью. Он сидел и думал одну-единственную мысль: «Не разозлится ли Хакан, если я сам убью эту Лале? Своими руками. Прямо сейчас».