Пока бьется сердце

А в голове у обоих — у брата и сестры — стояла одна и та же ужасная, невыносимая картина, застывшая, как страшный снимок.

Вот они выходят за порог особняка. Ирем, почуяв неладное, срывается с места. Её маленькие ножки несут её через весь двор, она бежит, протягивая ручонки, и кричит: «Мамочка! Мустафа! Не уходите! Возьмите меня с собой!» Но дверь — та самая тяжёлая, кованая дверь — захлопывается прямо перед её лицом. Глухо, беспощадно. Ирем колотит в неё кулачками, плачет так, что голос срывается на хрип. А они — они уже по ту сторону. Им пришлось уйти. Они слышат её крик, чувствуют, как разрывается собственное сердце, но шаг за шагом удаляются прочь.

Они оставили там своё маленькое солнышко. Свою Ирем. И сколько бы Мустафа ни шептал сестре по дороге: «Так надо, Лале, так будет лучше для неё, она будет в безопасности», — эти слова ничего не значили. Они падали в пустоту, рассыпались, как сухая листва. Потому что никакая безопасность не стоила того крика, что до сих пор звенел у них в ушах, — пронзительного, отчаянного детского крика, от которого кровь стыла в жилах.

Они вошли в квартиру. Дверь за ними закрылась с глухим, железным стуком. Хазар, не сказав ни слова, сел в машину и уехал — только шум мотора растаял вдалеке. И тогда двое близняшек, которые столько лет старались быть сильными, столько лет держались из последних сил ради малышки Ирем, вдруг сломались. Разом. Как ломается перегруженная балка — с треском, с грохотом, не оставляя надежды на починку.

Лале молча прошла по длинному коридору. Шаги её отдавались эхом от пустых стен. Она вошла в просторный зал, где вся мебель была покрыта белыми полотнами — словно саванами, укрывшими прошлую жизнь. Здесь пахло пылью, застоявшимся воздухом и долгими, бесконечными годами одиночества. Полки, забитые книгами, покосились — казалось, тронь одну, и всё рухнет. Корешки книг выцвели, страницы пожелтели от времени. Фотографии в рамках — счастливая семья, смеющиеся лица, — аккуратно стояли на старом комоде, словно кто-то когда-то расставил их с любовью и надеждой. Лале задержала взгляд на одной из них, но не коснулась.

Она прошла дальше. В спальню.

Здесь всё напоминало о том, что когда-то эта комната должна была принадлежать Хакану. Ему и ей. Молодым, влюблённым, строящим планы на долгую счастливую жизнь. Всюду были расставлены их совместные фотографии — в серебряных рамках, с выгравированными датами. На одной они смеялись где-то на набережной, на другой — танцевали на чьей-то свадьбе. Шкаф был забит красивыми вещами, купленными специально для их первой брачной ночи: шёлковое бельё, расшитое кружевом, изящные платья, туфли, что ждали своего выхода. В углу стоял будуарный столик с флаконами духов — нетронутых, запечатанных. Всё это предназначалось для первых совместных выходов в свет, для долгих лет любви, для счастья. Любви, которой, как оказалось, вовсе не было. Исчезла. Испарилась. А может, её и не существовало никогда — только искусная ложь, в которую она так хотела верить.

И тогда Лале не выдержала.

В ней что-то взорвалось — глухо, страшно, без предупреждения. Она ненавидела Хакана всем своим сердцем, каждой клеточкой тела. Это он лишил её возможности остаться в Стамбуле с дочерью. Это из-за него ей пришлось отдать свою малышку чужим, по сути, людям. Это он отнял у неё всё. Лале закричала — дико, нечеловечески, так, что заложило уши. Она хватала рамки с фотографиями одну за другой и с силой швыряла их в стену, и серебряные уголки разлетались по комнате, звенело стекло, сыпалось на пол. Она вырывала из шкафа вешалки с одеждой, рвала красивые шёлковые платья — те самые, в которых должна была блистать, — и ткань трещала, расходилась под пальцами, превращаясь в лохмотья.

— Сестрёнка! — Мустафа ворвался в комнату, запыхавшись, с расширенными от ужаса глазами.

Он обхватил рыдающую сестру обеими руками, прижал к себе так крепко, что она едва могла дышать. Держал, пока она вырывалась, билась в его руках, кричала ему в грудь. Он не отпускал — только сильнее сжимал объятия, превращаясь для неё в единственную опору.

— Брат, умоляю, — зашептала она сквозь слёзы, вцепившись в его рубашку, — иди к отцу. Попроси прощения. Он простит тебя! Он обязательно простит! Ты сможешь быть рядом с Ирем, сможешь видеть её каждый день! Прошу тебя, оставь меня и иди!

Но Мустафа знал. Знал так же твёрдо, как знал собственное имя: отец не простит его. Раз он не простил свою любимую дочь, свою нежную Лале, что говорить о нём, о сыне, который всегда был для отца лишь тенью сестры? Поэтому он продолжал стоять. Продолжал держаться — зубы стиснуты, челюсти сведены. Он слушал, как его близнец плачет навзрыд, как дрожит в его руках, словно раненый птенец. Мустафа гладил её по волосам — медленно, успокаивающе, — и едва сдерживал собственные слёзы, что жгли глаза и подступали к горлу. Он не мог позволить себе сломаться. Потому что если сломается он — сломается всё.

Глава 3

Волкан Кая сидел в своей только что купленной машине — чёрный, матовый внедорожник, от которого ещё пахло заводским пластиком и дорогой кожей, — и пил свежезаваренный турецкий кофе. В этот раз без наслаждения. Он держал в руке телефон и в пятый раз перечитывал сообщение от сестры: «Мама в больнице. У неё заболело сердце. Сможешь прилететь?» Буквы расплывались перед глазами, хотя он знал их уже наизусть. И Волкан, бросая все свои дела и бизнес в Москве — встречи, контракты, звонки, — был готов вернуться домой. Прямо сейчас. Немедленно.

— В аэропорт, — бросил он своему водителю, и голос его прозвучал глухо, безжизненно.

Волкан смотрел в открытое окно автомобиля, подставляя лицо ветру, и думал одну и ту же горькую мысль: «Неужели судьба настолько жестока, что хочет отобрать у него ещё и мать?» После смерти отца — военного, героя, сложившего голову на поле боя, — этот широкоплечий и статный мужчина никак не ожидал продолжения чёрной полосы. Он думал, что судьба насытилась, что лимит горя исчерпан. Но ужас в его жизни не заканчивался. Его младшая сестра попала в аварию и уже четыре года томится в четырёх стенах частной клиники — не встаёт, не говорит, только смотрит в потолок. А теперь и мать. Его красивая, добрая, нежная мама, которая всегда пахла лавандой и пекла самый вкусный в мире хлеб, сейчас находится в больнице и борется за жизнь. Волкан набрал номер Али — своего партнёра по бизнесу и лучшего друга, единственного, кому он мог довериться в такой момент.

— Али, — сказал он в трубку, и голос его был сухим, как наждак, — ты сейчас где?

— Брат, я в офисе. А ты где? У нас совещание через полчаса, ты забыл? — раздался бодрый голос с того конца провода.

— Я еду в аэропорт, брат. Мама в больнице. — Волкан сделал паузу, прикрыл глаза. — Будешь ли ты рядом со мной в этот час?

Он закрыл глаза. Так он мог увидеть лицо матери — её ласковую улыбку, тёплые карие глаза, серебряные нити в тёмных волосах. Его любимой Селин Кая.

— Буду, брат, — ответил Али мгновенно, без колебаний. — Оставляю дела на Умута, ладно? Он справится.

— Ладно. Купи нам билеты на ближайший рейс. Я сейчас не в состоянии, Али. Просто не в состоянии.

Через десять минут Али прислал файл с билетами до Мардина, и Волкан смог немного успокоиться — ровно настолько, чтобы дышать ровнее. Прибыв во Внуково, мужчина быстрым шагом пересёк зал, подошёл к стойке регистрации и передал сотруднице свой паспорт.

— Куда вы летите? — спросила она с дежурной улыбкой.

— В Мардин, — ответил Волкан. — Я лечу домой.

Русский у Волкана был довольно хорош, почти без запинки, но всё же с лёгким, едва уловимым акцентом — мягким, южным. Ему пришлось выучить язык, чтобы развивать бизнес в России, их семейную ювелирную империю. Десятки салонов высшего класса по всей стране — от Москвы до Владивостока, — и за каждым нужен был глаз да глаз.

— Желаю хорошего полёта, — сказала девушка из-за стойки и передала Волкану документы.

Долго ждать Али не пришлось. Через десять минут двое мужчин — оба высокие, широкоплечие, в дорогих костюмах, — уже вместе проходили в зону международных вылетов, и их шаги гулко отдавались от мраморного пола.

— Больше не было вестей из дома? — спросил Али, поправляя дорожную сумку на плече.

— Нет, — ответил Кая, не глядя на друга. — Больше не было. Тишина.

Долго тянулось время в воздухе — самолёт гудел ровно, монотонно, а Волкан смотрел в иллюминатор на бескрайнюю пену облаков и не видел ничего. А ещё дольше тянулось время на пересадке в Стамбуле, где они сидели в зале ожидания, пили горький кофе из бумажных стаканчиков и молчали. Но Волкан держался. Единственный мужчина в семье — теперь, после смерти отца, — их опора и поддержка. Тот, кто владел всем бизнесом и содержал всю свою большую семью: мать, сестёр, брата, племянников. Он должен был держаться, даже если внутри всё рушилось.

Прибыв в жаркий, пропитанный солнцем Мардин, Волкана и Али встретил семейный водитель — пожилой, преданный мужчина, работавший на Кая ещё при отце. Дорога длиной всего в час казалась обоим нескончаемой. За окном проплывали пыльные улочки, оливковые рощи, каменные дома с плоскими крышами. И чем ближе они подъезжали, тем сильнее шалили нервы. Волкан тревожился за мать, прокручивая в голове самые страшные сценарии. А Али тревожился за Волкана — он слишком хорошо знал друга, чтобы не заметить, как тот балансирует на грани. Да и госпожа Селин была для Али почти матерью. Он вырос в их доме, проводил там больше времени, чем в своём собственном, и любил её как родную.

Они прибыли к дверям центральной больницы — старого, но крепкого здания с облупившейся штукатуркой и высокими окнами. С тяжёлым сердцем вошли внутрь, и запах медикаментов ударил в нос.

— Мы приехали к пациентке Селин Кая, — сказал Волкан медсестре, и голос его прозвучал хрипло.

Они шли по длинному, бесконечному коридору в отделение кардиологии. Под ногами скрипел линолеум, где-то пиликали приборы, слышались приглушённые голоса. И вот они увидели знакомые лица. Его старшая сестра Лейла сидела на стуле, склонив голову так низко, что волосы закрывали лицо. Такая взрослая, такая сильная женщина — а сейчас беззащитная, как ребёнок. Её сын Мехмет, светловолосый мальчишка пятнадцати лет с острыми коленками и испуганными глазами, сидел рядом и мял в руках край рубашки. А вот и младший брат Волкана — Темель, совсем ещё парень, только-только окончивший школу. В его глазах стоял страх пополам с растерянностью. И ведь ни на ком из них не было лица — серые, осунувшиеся, с тёмными кругами под глазами. Услышав шаги, все трое подняли головы. Лейла тут же вскочила и бросилась в объятия брата со слезами, повиснув на его плечах.

— Ох, Волкан! Слава Богу, ты приехал! Дай Бог нашей маме выстоять сегодня Дай Бог

Волкан крепко обнял сестру, прижал к себе так, что она едва не задохнулась.

— Всё будет хорошо, — сказал он, хотя сам не верил в эти слова. — Всё будет хорошо.

Тут же к ним подскочили Темель и Мехмет.

— Брат, ты приехал! — выдохнул Темель, и в его голосе прозвучало облегчение.

— Дядя, — затараторил Мехмет, — бабушке вдруг стало плохо на базаре. Мы были с ней, она вдруг схватилась за грудь и побелела

И тогда в голове Волкана сошёлся пазл — с громким, оглушительным щелчком. А он всё гадал, почему мать не привезли в частную клинику, которой владели их друзья семьи. Скорая привезла её в государственную больницу, и Волкан едва не перепутал адреса, мчась сюда.

— Что говорит врач? — задал он вопрос Лейле, осторожно отстраняясь.

В её карих глазах стояли слёзы и следы глубоких, невыносимых переживаний. Но Лейла собралась — она всегда умела собираться в самый страшный момент. Поправила волосы дрожащей рукой, одёрнула ворот рубашки.

— У неё ведь слабое сердце, брат. Ты знаешь. Они с Темелем пошли на рынок — просто за фруктами, ничего особенного. Как вдруг там появился тот, чьё лицо для неё словно лик шайтана. — Лейла замолчала, поджала губы. — Она увидела Хакана Узуноглу.

В один миг лицо Волкана побагровело от злости. Кровь закипела в жилах, запульсировала в висках, и даже волосы на голове встали дыбом от ярости. Он схватил себя за голову обеими руками, не в силах сдерживаться, словно пытался удержать взрыв. А потом сжал руку в кулак — крепкий, тяжёлый кулак ювелира и борца — и со всей силы ударил по стене. Костяшки хрустнули, и на светлой штукатурке остался кровавый след.

— Что вы делаете?! — закричала где-то рядом медсестра, всплеснув руками. — Вы в больнице, господин! Здесь нельзя!

Но Волкан её не слышал. У него звенело в ушах, перед глазами плыли красные круги.

Хакан Узуноглу был запретной темой в этой семье. Имя, которое не произносили вслух. Он не просто был их врагом — он был тем, кто разрушил их жизни, кто втоптал их честь в грязь и ушёл, не обернувшись. И как бы Волкану сейчас ни хотелось сорваться, выбежать из больницы, поехать на тот проклятый базар, отыскать Хакана и убить его голыми руками — он не мог. Не сейчас. Не здесь. Мать была важнее. Тем более из операционной как раз вышел врач — уставший, в зелёном хирургическом костюме, стягивающий маску с лица.

— Операция прошла успешно, — сказал он, и голос его звучал ровно, профессионально. — Ваша мама сейчас стабильна. Пока побудет в реанимации, но скоро переведём в палату.

И тогда вся семья — Лейла, Темель, Мехмет, Волкан и стоящий за его плечом Али — смогла выдохнуть. Один общий, долгий, дрожащий выдох облегчения.

Волкан взял под руки Темеля и Мехмета — одного за плечо, другого за локоть, — по-отечески прижал к себе и повёл к выходу. Али он оставил в больнице: пусть посидит немного с сестрой, пока та совсем не извелась от тревоги, а он тем временем съездит домой, соберёт всё необходимое и вернётся. Так будет правильно.

Водитель привёз их в особняк на окраине — родовое гнездо семьи Кая, стоявшее здесь уже не одно поколение. Огромный сад, размером с целую улицу, встретил их шелестом старых олив и кипарисов, что тянулись к небу, словно стражи. Красивый трёхэтажный дом из светлого камня, увитый плющом, возвышался в глубине. Чуть поодаль виднелась конюшня — пахло сеном и лошадьми, — а в центре сада стояла огромная деревянная беседка, где раньше, в другой, счастливой жизни, они собирались по вечерам: пили чай, смеялись, слушали рассказы отца. Теперь беседка пустовала.

Волкан вошёл на территорию вместе с братом и племянником. У ворот их встретила Азули — помощница по дому, немолодая, но ещё крепкая женщина с добрыми, встревоженными глазами. Волкан бережно передал ей Мехмета, а сам вместе с Темелем зашагал по мощёной дорожке к дому. Гравий хрустел под подошвами.

— Брат, я поеду с тобой в больницу, — сказал Темель, и в его голосе прозвучала решимость, какой Волкан давно в нём не слышал.

— Нет, брат, — твёрдо ответил он, не сбавляя шага. — У тебя ведь поступление в университет. Оставайся дома, готовься и ни о чём не думай. Мама поправится, а ты должен думать о будущем.

Темель начал возражать — что-то о том, что он уже не ребёнок, что имеет право быть рядом с матерью, — но старший брат никогда не терпел возражений. Он бросил на Темеля один короткий, тяжёлый взгляд, и тот осёкся на полуслове.

Волкан вошёл в дом, в котором не был уже больше года. Здесь всё пахло так же, как в детстве: деревом, свежеиспечённым хлебом и едва уловимым лавандовым ароматом — духами матери. Он молча передал пиджак одной из помощниц, выслушал тихие слова поддержки и соболезнований — «Да хранит Бог госпожу Селин», — и поднялся по широкой лестнице на второй этаж. Ступени под его ногами скрипели знакомо, почти родно.

Его комната. Чистая, просторная, залитая мягким предзакатным светом. Всё было так, как он оставил перед уходом год назад, — ни пылинки, ни сдвинутой вещи. Все его книги стояли на полках ровными рядами, одежда висела в шкафу, картины на стенах — старый Мардин, портрет отца, морской пейзаж — смотрели на него, словно он и не уезжал. Волкан присел на край кровати, и пружины под ним жалобно скрипнули. Он обхватил лицо обеими руками — ладони ещё пахли больничным антисептиком — и тяжело, с присвистом выдохнул.

— Хакан, — прошептал он в пустоту комнаты, и имя это обожгло ему губы, как яд. — Я найду тебя. Только мама поправится — и я найду тебя. Клянусь.

Волкан и Хакан были ровесниками. Познакомились ещё когда обоим было по пятнадцать, — мальчишки, угловатые, с ломающимися голосами и большими мечтами. Тогда Хакан только приехал в Мидьят, поступил в ту же школу, и они быстро сдружились — настолько, что их называли братьями. Они дружили много лет, были не разлей вода: вместе гоняли мяч, вместе лазали через заборы в чужие сады, вместе мечтали о будущем. Ровно до того момента, пока мать Хакана не вышла замуж за очень опасного человека — из тех, у кого деньги пахнут кровью, — и Хакан не начал сближаться с отчимом. Он очень изменился: стал отстранённым, холодным, в глазах появился незнакомый, расчётливый блеск. А с появлением в семье больших денег и вовсе сошёл с ума — почувствовал вседозволенность, безнаказанность, власть.

А самым ужасным для Волкана стало то, что его любимая младшая сестра Туркай — его маленькая, смешливая Туркай с косичками и веснушками на носу — влюбилась в этого паршивца. Без памяти, до дрожи, до безумия. Она сбежала с ним в Стамбул, никого не предупредив, оставив лишь короткую записку на столе: «Простите, я люблю его». А через год — всего через год — выяснилось, что Хакан изменил ей. Просто, обыденно, как меняют перчатки. И тогда Туркай, обезумев от горя, села за руль, выехала на ночную трассу и за пеленой слёз не увидела выезжавший навстречу грузовик. Удар, скрежет металла, темнота. Волкан положил её в лучшую частную клинику, не спал ночами, молился. Но даже выйдя из комы, она не заговорила. Ни слова. Только сидела у окна, смотрела на мир пустыми глазами и молчала. Четыре года молчания. Четыре года, за которые Волкан ни на минуту не забывал, кто в этом виноват.

Когда Волкан смог немного успокоиться — настолько, чтобы перестать слышать шум крови в ушах, — он принял душ. Горячая вода хлестала по напряжённым плечам, смывала дорожную пыль и липкий страх, но не могла смыть тревогу, засевшую глубоко внутри. Переоделся в более удобную одежду: мягкие брюки, простую рубашку с закатанными рукавами. Без пиджака и галстука он чувствовал себя немного свободнее, немного ближе к себе настоящему — не к тому Волкану Кая, что управлял империей, а к тому, что вырос в этом доме и лазал босиком по саду.

Он вышел в коридор — длинный, устланный старым, но всё ещё роскошным ковром, — и сам не заметил, как ноги привели его к комнате матери. Остановился перед дверью, помедлил секунду, прежде чем войти.

— Алия, — негромко позвал он, и голос его эхом разнёсся по дому.

На пороге тут же появилась молоденькая девушка — одна из помощниц, расторопная и тихая, с большой кожаной сумкой в руках. Она быстро, не задавая лишних вопросов, начала собирать всё необходимое: тёплый халат госпожи Селин — её любимый, бордовый, с вышивкой по вороту, — мягкие домашние туфли, гребешок для волос, молитвенник в потёртой обложке, флакончик с лавандовой водой.

А Волкан в это время стоял посреди комнаты и смотрел на стену. Там висел большой семейный портрет — тот самый, что заказали у приезжего художника десять лет назад. Они позировали в саду, под старой оливой, на фоне закатного неба. Отец сидел в центре — высокий, статный, с военной выправкой и спокойной, чуть усталой улыбкой человека, повидавшего слишком много. Рядом — мама, молодая и прекрасная, в бирюзовом платье, с тёмными волосами, уложенными вокруг головы короной. Лейла держала на руках крошечного Мехмета — тот тянул пухлые ручонки к объективу. Темель, тогда ещё совсем мальчишка с ободранными коленками, стоял, привалившись к отцовскому плечу. А сам Волкан — ему было двадцать три, — стоял чуть поодаль, серьёзный, широкоплечий, но с молодым, ещё не омрачённым бедами взглядом. И Туркай Туркай сидела у ног матери, в светлом платье, с венком из полевых цветов на голове, и смеялась — так звонко, что, казалось, её смех до сих пор звенит в этих стенах.

Они были счастливы тогда. По-настоящему, безоглядно счастливы. Весь мир лежал у их ног, и никто не знал, что ждёт впереди.

Волкан стоял и смотрел на портрет, и в груди у него росла тяжёлая, горькая тоска по тому времени, которое уже не вернуть. Десять лет. Целая жизнь прошла — и какая жизнь.

Глава 4

Лале проснулась от острой головной боли — та пульсировала где-то в висках, тяжёлая, мутная, словно кто-то сдавил голову железным обручем. Она плохо помнила, что произошло вчера, только обрывки: крик, звон разбитого стекла, руки Мустафы, которые держали её, не давая рухнуть на пол. Мустафа, чтобы её успокоить, быстро спустился в аптеку на первом этаже, купил какой-то травяной отвар, пахнущий мятой и чем-то горьковатым, и заставил сестру выпить вместо чая. Так она и уснула, провалилась в темноту без снов.

Но теперь, проснувшись ещё до рассвета, когда небо за окном только начинало сереть, она поднялась с постели и удивлённо огляделась. Комната изменилась. Исчезли фотографии в серебряных рамках, исчезли шёлковые платья, что ещё вчера висели в шкафу, исчезли флаконы с духами. Мустафа вынес из спальни всё, что могло напоминать сестре о плохих днях её жизни, — всё, что кричало о Хакане и о несбывшемся счастье. Голые стены, чистый пол, только кровать да комод. Словно комната заново родилась.

— Мустафа, — тихонько позвала Лале, и голос её прозвучал слабо, будто она ещё не до конца вернулась из сна. — Где ты?

Но брат не ответил. Тогда девушка опомнилась, посмотрела на часы — даже пяти утра не было. Дом спал. Весь мир спал. Она поднялась с постели, взяла со стола телефон и, поколебавшись секунду, написала сообщение Эсин: «Как там моя девочка?». Эсин обязательно ответит — сестра никогда не оставляла её без ответа. Но пока Лале просто открыла фотографию в галерее. Они втроём: она, Мустафа и Ирем на фоне Галатской башни, что возвышалась над Стамбулом серой каменной громадой. Их сфотографировал какой-то взрослый мужчина на профессиональную камеру и прислал фото всего за десять лир. Лале тогда ещё не понимала, насколько ценным для неё будет этот случайный кадр. Теперь же она смотрела на него, и сердце сжималось от нежности и боли пополам.

У неё не было планов на жизнь в Мидьяте. Да и в Стамбуле их не было, если честно. Она просто жила, просто наслаждалась тем, что рядом были её брат и дочь — два якоря, державших её на плаву. Но теперь всё изменилось. Ей предстояло взять себя в руки. Нужно было найти работу, встать на ноги, крепко, уверенно, и суметь достичь тех высот, с которых она легко, одним движением, столкнёт Хакана с небес на землю и больше никогда не будет бояться. Ни его, ни кого-либо ещё. А ещё ей предстояло самое трудное: добиться прощения семьи. Вернуть то, что она потеряла семь лет назад.

Лале даже не заметила, как пролетело время. Она смотрела на фотографию и размышляла, а когда опомнилась, за окном уже совсем рассвело. Она вышла в зал, ступая тихо, почти на цыпочках. На диване, свернувшись калачиком под старым пледом, спал Мустафа. Он прибрался вчера, пока она спала: раскрыл всю мебель, сдёрнул белые полотна, вытер пыль, и теперь диван, стол, кресла выглядели почти уютно. Сам он тихо и мирно посапывал, уткнувшись лицом в подушку. Для него всё это — не меньший стресс. Он пожертвовал ради близняшки собственной жизнью, и она никогда этого не забудет. Никогда.

Как бы Лале ни старалась тихо пройти на кухню, половица предательски скрипнула под ногой. Брат тут же открыл глаза.

— Сколько времени? — сонно спросил он, щурясь от света.

Лале бросила взгляд на настенные часы.

— Почти семь, — ответила она.

Мустафа отбросил плед, сел, потёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна.

— Спасибо, братик, — сказала Лале мягко, подходя ближе. — Ты успокоил меня вчера. Сам не спал, наверное, полночи. Да ещё и прибрался тут везде.

— Можешь посмотреть, есть ли у нас кофе? — спросил мужчина, пропуская благодарность мимо ушей. — Я бы выпил чашку и пошёл.

Девушка направилась в сторону кухни, теперь уже резвее, не боясь шуметь. Она открывала одну дверцу за другой, но не обнаружила даже крошки. Пусто. Только пыль да запах старого дерева.

— Кофе нет, — донёсся её разочарованный голос. — Вообще ничего нет. — Она выглянула из кухни. — А куда ты уходишь?

Мустафа вошёл в кухню и плюхнулся на стул — тот жалобно скрипнул под его весом.

— Пойду искать работу. Может, дойду до Альпа, если он ещё тут живёт. Где-то ведь он должен быть.

— Думаешь, твои друзья будут рады тебя видеть? — Лале присела напротив и внимательно посмотрела на брата. — Ты ведь и с ними связи оборвал. Не отвечал на звонки, не писал.

Мустафа тяжело вздохнул, и в этом вздохе было всё: и сожаление, и стыд, и тоска по прошлой жизни. Он вспомнил, какой счастливой была его жизнь до побега. Альп — его лучший друг, тот парень, с которым он делил школьную скамью и вечерние разговоры в саду особняка, когда они сидели под туей и мечтали о будущем. Он оставил его, не попрощавшись, и теперь надеялся, что тот простит. Но ему было страшно. Тот самый страх, что щекочет где-то внутри, под рёбрами, и не даёт покоя ни днём ни ночью.