Пока бьется сердце

— У нас с тобой даже одежды нет, — сказал Мустафа, оглядывая свой мятый вчерашний костюм. — Может, мы пойдём на рынок? Купим хоть что-то.

— Нет, — отрезала девушка. — Откуда у нас с тобой деньги?

— Отец дал.

Внутри Лале снова что-то обрушилось — тяжело, больно. Отец вместо того, чтобы забрать их под своё крыло, просто дал им денег и позволил жить в квартире, которая пустовала много лет, покрываясь пылью и забвением. Лале бы предпочла жить на улице, спать на голой земле, но услышать от отца одно-единственное «прощаю». Всего одно слово. Но он его не произнёс.

— Сходи и купи тогда, — сказала она, отводя глаза, чтобы брат не увидел в них слёз. — Мне самое простое и дешёвое платье. Без кружев, без всего. Простое.

Мустафа кивнул. Он быстро умылся ледяной водой, плеснув её в лицо, посмотрелся в зеркало — оттуда на него глядел уставший, небритый мужчина с тёмными кругами под глазами, и вышел во двор. Он не знал этот район, не бывал тут раньше. Всю свою жизнь он провёл в Старом городе и никогда не высовывался за его пределы. Узкие улочки, каменные дома, знакомые лица — вот его мир. А здесь всё было чужим. Он даже не знал, как ему добраться пешком, поэтому запрыгнул в первый попавшийся автобус и проехался до последней остановки, глядя в окно на проплывающие мимо дома. Как он помнил, семья Альпа жила через две улицы от его родного особняка.

И вот — знакомая вывеска на воротах. «Особняк семьи Ялчин» — гласила она, и буквы чуть облупились от времени. Увидев её, Мустафа почувствовал, как сердце защемило от тоски — остро, до спазма. Он постучал в тяжёлую деревянную дверь и замер в ожидании. Через несколько минут дверь открыла знакомая ему женщина — Акса, та самая, что всегда отчитывала их с Альпом в юности за проделки: то они опрокинули бочку с водой, то залезли в чужой сад за абрикосами. Глаза Аксы округлились, стали похожи на два больших блюдца, рот непроизвольно приоткрылся.

— Здравствуйте, тётя Акса, — произнёс с тревогой Мустафа, и голос его дрогнул.

— Мустафа? — робко спросила она, будто увидела призрак, будто перед ней стоял не живой человек, а воспоминание.

— Да. Это я. Позволите ли вы мне войти, тётя Акса?

Женщина молча пропустила его внутрь. Мустафа шагнул за порог и замер. Он увидел знакомый маленький фонтанчик в центре песчаного сада — вода в нём журчала всё так же тихо и умиротворённо. Увидел пошарпанную деревянную беседку, где они с Альпом сидели часами, скамейки рядом с клумбами, сам особняк — старый, но всё ещё крепкий, увитый виноградной лозой. Ничего не изменилось. Даже Акса осталась такой, какой Мустафа её помнил: пухлая женщина с волосами, выкрашенными в рыжий цвет, с лёгкими морщинами у глаз и большими зелёными глазами, в которых всё ещё читалось удивление.

— Дома ли Альп, тётя Акса? — спросил он.

Женщина всё ещё пребывала в шоке. Слова давались ей с трудом, она всплёскивала руками и, кажется, до сих пор не верила своим глазам.

— Нет, он вышел до магазина, — ответила она наконец, — но здесь его жена и сын. Гюль!

На пороге комнаты первого этажа появилась молодая девушка, не больше двадцати лет на вид. Её волосы не были покрыты платком, так что прямые каштановые пряди свободно падали на хрупкие плечи. А следом за ней выбежал светловолосый мальчишка — не больше трёх лет, в смешной рубашонке навыпуск. Он тут же схватился за юбку мамы и уставился на Мустафу своими маленькими, любопытными глазками-бусинками.

— Гюль, подойди, познакомься, — сказала Акса, и голос её всё ещё дрожал. — Это Мустафа, о котором часто говорил Альп.

Гюль сделала несколько шагов вперёд, ведя сына за руку. Но лицо её было холодным.

— Тот самый Мустафа, который бросил Альпа? — язвительно спросила она, и слова эти хлестнули, как пощёчина. — Тот, кто бросил его, когда он нуждался в поддержке?

У Мустафы отнялись руки. Он стоял и не знал, куда их деть. Эта женщина, так прямо высказавшая всё, что думала, была права. За неделю до того, как Мустафа покинул Мидьят, Альп просил его о помощи — просил помочь с работой, замолвить слово перед отцом. Но Мустафа просто не успел. А потом — просто не знал, как быть, и сбежал, не оглядываясь.

— Ты права, Гюль, — сказал он, и голос его прозвучал глухо. — Я был плохим другом твоему мужу. Но пусть он мне сам об этом скажет. Я пришёл к нему, а не к тебе.

Гюль опустила голову. А её сын вдруг отпустил руку матери и побежал — прямо к Мустафе. Мужчина улыбнулся, присел на корточки, готовясь принять его в свои объятия. Но мальчик пробежал мимо. Мустафа обернулся: на территорию особняка вошёл Альп, а мальчишка с радостным визгом запрыгнул к нему на руки. Несколько секунд Альп улыбался, поднимая сынишку в воздух, и лицо его светилось отцовским счастьем. А потом он увидел Мустафу и счастье в его глазах померкло, словно кто-то задул свечу. Он подошёл к Гюль и молча передал ей сына.

— Уведи Эмре в комнату, — сказал он тихо.

Гюль с ребёнком скрылись за дверью. Альп кивнул матери, чтобы и та оставила их. Мустафа сглотнул тугой ком в горле. Альп изменился. Ему было всего двадцать пять, но на тёмных волосах уже виднелась седина — серебряные нити, не по возрасту. Он отрастил аккуратную бороду, и носил теперь строгий костюм, а не как прежде — оборванные штаны и растянутые футболки. В сравнении с ним Мустафа сейчас выглядел просто парнем с улицы, а не сыном аги, которого знал весь Мидьят.

— Я думал, ты умер, — сурово сказал Альп, и каждое его слово было тяжёлым, как камень. — Лучше бы умер и не огорчал меня.

— Прости, что не умер, — спокойно ответил ему Мустафа. — Ещё и заявился в твой дом, как ни в чём не бывало.

Альп указал своему бывшему другу на скамью под старой оливой. Мужчины сели друг напротив друга — между ними пролегли семь лет молчания.

— Выглядишь ты паршиво, — сказал Альп, оглядывая его с головы до ног.

Мустафа улыбнулся краешком губ.

— С такой жизнью, какая была у меня, это даже комплимент.

Альп подозвал одну из работниц дома, попросил подать кофе и завтрак на двоих. Девушка кивнула и исчезла в доме.

— Я слушаю тебя, Мустафа, — сказал Альп, откинувшись на спинку скамьи. — Зачем ты вернулся? Спустя столько лет — зачем?

Мустафа сделал глубокий вдох, пытаясь совладать с собственным страхом. Отец уже выставил его. Если теперь и Альп бросит его — он будет сломлен окончательно. А ему ещё нужно держаться. Ради Лале. Ради Ирем.

— Я вернулся, потому что должен был защитить сестру.

— Ты сбежал разве не ради того же? — усмехнулся Альп, и в усмешке этой была горечь.

— Ты прав. Но теперь всё изменилось. У Лале есть дочь, которую мы привезли сюда, под защиту семьи.

Альп присвистнул. Он помнил Лале ещё девчонкой — той самой, что вместе с ними шаталась по городу, лазила по садам и пела по вечерам песни у очага. Теперь же он забыл, что она тоже выросла. Что время не стояло на месте.

— Как зовут?

— Ирем, — с любовью в сердце ответил Мустафа, и голос его потеплел. — Наш маленький ангел.

— Но почему ей нужна защита? Настолько серьёзная защита, что вы с Лале вернулись, рискуя всем? Где же она? В особняке?

Мустафа развёл руками — жест беспомощности.

— Отец не принял нас и не простил. Мы с Лале живём в квартире на окраине, вдвоём. А вчера мы оставили в доме нашего отца девочку и ушли. Просто ушли.

Помощница подала на стол завтрак: горячий омлет, свежий хлеб, оливки, сыр и две дымящиеся чашки крепкого кофе. У Мустафы от голода уже давно крутило живот — он не ел со вчерашнего утра. Запах свежего омлета буквально сводил его с ума, и он с трудом сдерживался, чтобы не наброситься на еду. Он поблагодарил девушку, взял вилку и с наслаждением отправил в рот первый кусочек.

— Что сказал господин Искандер? — спросил Альп, пригубив кофе.

— Сказал, что мы не можем остаться. Его обида слишком велика. — Мустафа отпил кофе — горький, обжигающий. — Мы обидели всех в этом городе, Альп. Но иначе быть не могло. И тебя я обидел не меньше, чем отца.

— Когда-то я называл тебя братом, — с горечью произнёс Альп, и в его голосе прозвучала старая, незаживающая рана. — Теперь же прошло много лет. У меня жена, сын, хорошая работа. Я построил всё это сам, без чьей-либо помощи. А у тебя, Мустафа? Разве стоил тот побег такой большой части жизни в одиночестве?

Мустафа посмотрел другу прямо в глаза — твёрдо, без колебаний.

— Стоил. Я бы сделал это ещё тысячу раз, если нужно. Ты ведь помнишь Хакана, за которого должна была выйти Лале?

Альп кивнул. Имя это упало между ними, как тень.

— Все эти годы мы жили в Стамбуле. Точнее — выживали, — Мустафа отставил чашку. — И вот недавно Лале встретила Хакана на улице. Случайно. Он узнал, что Ирем — его дочь. Не знаю, как он это понял, но он понял. И теперь он собирается отобрать её у нас. Поэтому мы здесь. Поэтому мы вернулись.

— Но как это возможно? — удивился Альп и даже подался вперёд, забыв про остывающий кофе. — Их свадьба ведь не состоялась. Все в Мидьяте помнят тот скандал, но никто не знал подробностей.

Мустафа стыдливо отвёл глаза. Пусть он и поддержал сестру, этот позор всё равно остался с ним — липкий, несмываемый. Он стал его тенью: шёл за ним по пятам, дышал в затылок, не давал забыться. В Стамбуле, огромном и равнодушном городе, где никому не было дела до чужих историй, его никто не осуждал и не задавал лишних вопросов. Но здесь, дома, всё было иначе. Здесь каждое имя было на слуху, каждая семья — на виду. И Мустафа хорошо это понимал.

— Я понял, — сказал Альп, заметив, как потемнело лицо друга. — Не отвечай. Я снял вопрос. Но я так и не понял, почему та свадьба не состоялась. Что случилось в тот день?

— Хакан изменил Лале, — твёрдо ответил Мустафа, и в голосе его звякнула сталь. — За несколько минут до никяха. Она увидела это своими глазами. Мы не могли остаться.

— Да уж, — протянул Альп, покачав головой. — Вот, значит, как. А я-то думал — Он осёкся и замолчал, а потом спросил тише: — И как же вы жили там? Одни, без денег, без поддержки?

Мустафа тяжело вздохнул. Он вспомнил те ужасные дни — серые, бесконечные, когда он был единственной опорой для сестры, хотя сам разваливался на части, трещал по швам, но не мог себе позволить сломаться.

— Пока малышка не родилась, я работал практически сутками. Разгружал в порту контейнеры в две смены — знаешь, такие железные коробки, тяжёлые, как сама жизнь. Приходил домой и падал без ног. Беременность у Лале была тяжёлая, её постоянно тошнило, слабость, давление скакало — приходилось возить её в больницу, тратить последние деньги на врачей. А потом, когда малышка родилась, — Мустафа прикрыл глаза, — я работал ещё больше. Детское питание, одежда, подгузники и прочие хлопоты — я и не думал, что это всё так дорого. Ещё куча лекарств, витамины. Иногда нам не хватало даже на хлеб. Представляешь? На обычный хлеб.

Мустафа едва не расплакался. В горле встал ком — тугой, горячий, и он с трудом сглотнул его. Но сжал челюсть до скрипа, сжал кулаки — ногти впились в ладони — и продолжил:

— Потом Лале заболела. Сильно. Я сидел с малышкой, не мог выйти на работу, и в итоге потерял её. Мы много месяцев голодали, кое-как удавалось купить для Ирем детское питание — самое дешёвое, в разведённом виде. А сами ели что придётся. Иногда — ничего. — Он замолчал на секунду, переводя дыхание. — И все эти тяготы длились семь лет. Семь лет я не жил, а выживал. Я столько раз звонил отцу, когда не оставалось сил жить Когда казалось, что всё, край. Но он ни разу не ответил. Ни разу. Не простил.

Альп тяжело вздохнул. Он смотрел на друга и видел перед собой не того Мустафу, которого помнил, — смешливого, уверенного в себе парня, сына богатого аги. Перед ним сидел измученный мужчина, прошедший через такие испытания, о которых Альп мог только догадываться. И что-то в его сердце дрогнуло.

— Я могу дать тебе работу, Мустафа, — сказал он тихо, почти буднично. — Я сейчас управляю небольшим таксопарком. Ничего особенного, но на хлеб хватает. Могу дать тебе на время одну из машин. Будешь возить пассажиров, зарабатывать.

Мустафа не верил собственным ушам. Он медленно поднял взгляд на друга и вдруг увидел не сурового, колючего мужчину, который час назад вошёл в ворота с холодом в глазах. Он увидел старого друга. Того самого парня, с которым они делили юность, мечты и бесконечные разговоры под звёздами. Того, кто когда-то называл его братом.

— Альп — выдохнул он, но слов больше не нашлось.

Тем временем в особняке Улусой взрослые сходили с ума от детских криков. Голоса, пронзительные и отчаянные, разносились по всему дому, отражались от высоких потолков, проникали в каждую щель. Двое детей — Ирем и Мурат — закрылись в комнате изнутри и никого не пускали. Дверь была заперта на маленький, хлипкий крючок, но для взрослых она сейчас казалась неприступной крепостью. Ирем, захлёбываясь слезами, плакала по маме, а Мурат, вооружившись игрушечным мечом, возомнил себя защитником маленькой сестры.

— Я никого не пущу, пока не придёт мама моей сестры! — кричал он сквозь дверь, и голосок его звенел от решимости. — Никого!

— Сынок, — пыталась сохранять спокойствие Эсин, хотя внутри у неё всё дрожало, — открой дверь, пожалуйста. Ведь Ирем страшно одной, я успокою её, обещаю. Мы вместе попьём чай с печеньем.

— Нет, мама, — отрезал маленький ага тоном, каким, наверное, разговаривал его дед. — Приведите тётю Лале! Или мы не выйдем!

Стоящие за дверью Эсин и Омер в страхе переглянулись. Взгляд у обоих был растерянный, лихорадочный. Если отец услышит этот шум, если узнает, что внучка рыдает и зовёт мать, он может просто приказать Хазару выбить дверь — и будь что будет. И тогда начнётся такое, что и представить страшно. Эсин достала телефон дрожащими руками и увидела на экране непрочитанное сообщение от сестры — то самое, утреннее: «Как там моя девочка?». Не раздумывая больше ни секунды, она набрала её номер.

— Лале, дорогая, — зашептала Эсин, прикрывая трубку ладонью, — ты можешь приехать в особняк? Сейчас?

— Что случилось? — голос Лале сорвался, и в нём послышался ледяной страх. — Что-то с моей дочкой? Ради Бога, Эсин, скажи!

— Они с Муратом закрылись в комнате. Требуют, чтобы ты приехала. Ирем плачет, зовёт тебя. Мы не можем их оттуда вытащить.

Лале тут же сказала, что уже выходит, и бросила трубку, не попрощавшись. Только короткое «я еду» — и гудки.

— Ты зря позвала её, — сказал Омер, потирая переносицу. — Твой отец выгонит нас всех, когда увидит её здесь. Ты же знаешь его нрав.

— Всё нормально, Омер, — отмахнулась Эсин, хотя голос её всё ещё дрожал. — Отец сейчас уедет в свою любимую лавку и не вернётся до обеда. Он всегда так делает по вторникам.

— А твоя мама? Эла-ханым? Она ведь дома.

— А мама будет молчать, — Эсин бросила быстрый взгляд в сторону лестницы, — если не хочет в очередной раз познать отцовский гнев. И если не хочет, чтобы дети просидели тут до конца веков, заливая слезами подушки.

Лале ворвалась в особняк через полчаса. Запыхавшаяся, раскрасневшаяся, в том самом платье, в котором была тут вчера. Волосы растрепались на ветру, но она этого даже не замечала. Благо, к этому времени отец уже укатил в город, Хазар и Церен уехали следом, а Омер ушёл последним — он как раз застёгивал пиджак у выхода и успел увидеть в дверях обеспокоенную сестру жены. Кивнул, поздоровался сдержанно и вышел, оставив их одних.

— Лале! — тихонько подозвала Эсин со второго этажа, свешиваясь через перила. — Сюда, быстрее!

Девушка взлетела по лестнице, не чуя под собой ног. Тихонько, на цыпочках, подошла к двери и осторожно постучала костяшками пальцев. От страха за дочь она машинально схватила Эсин за руку и сжала так, что сестра едва не вскрикнула.

— Дети, откройте дверь. Ирем, доченька! — голос Лале дрожал, срывался.

— Это точно ты, тётя Лале? — послышался из-за двери строгий, недоверчивый голосок Мурата.

— Да. Это я, Мурат. Открой, пожалуйста, мой хороший. Это я, честное слово.

Послышался щелчок — крючок отодвинули. Дверь со скрипом медленно отворилась, и из щели показались две детские мордочки: заплаканная, красная, с мокрыми дорожками на щеках — Ирем, и насупленная, решительная — Мурата. Лале тут же прошмыгнула внутрь, опустилась на колени прямо на мягкий ковёр, раскрыла объятия и дочка бросилась к ней, вжалась всем телом, обхватила ручонками за шею. Лале прижала её к себе так крепко, что девочка пискнула, но не отстранилась, а только сильнее прижалась. Эсин зашла следом, быстро оглядела комнату — игрушки разбросаны, подушки свалены на пол — и предусмотрительно заперла дверь изнутри.

— Мурат, ну что же ты устроил? — с укоризной, но без злобы сказала Эсин, упирая руки в бока.

— Не ругайте его, — шмыгнула носом Ирем, отрываясь от материнского плеча. Её голос был ещё влажным от слёз. — Это я сказала, что скучаю по маме. Он просто помогал мне. Он хороший.

Тогда Лале ещё крепче прижала дочку к груди и едва не разрыдалась сама. Только усилием воли сдержалась. Нельзя. Не сейчас. Не при них.

— Мама, не уходи, — прошептала Ирем, заглядывая ей в глаза. — Пожалуйста. Я буду хорошо себя вести. Я всё буду делать, что скажут. Только не уходи опять.

Сердце Лале снова разрывалось на куски — в который раз за эти дни. Эта маленькая девочка, которая была для неё центром вселенной, смыслом всего, смотрела своими огромными чёрными глазами и просила о невозможном. Лале не могла остаться. Не могла. Она успокоила дочку — тихими словами, объятиями, поцелуями в мокрые щёки, — уложила её в постель, укрыла пледом и тихонько запела колыбельную. Ту самую, что пела ещё в крошечной стамбульской квартирке, когда за окном шумел дождь. Малышка всегда засыпала, когда мама ей пела. И сейчас тоже — веки её отяжелели, дыхание стало ровным, ручка, сжимавшая материнский палец, ослабла.

Так Лале, оставив своего спящего ребёнка, тихонько, словно тень, выскользнула из особняка. Убедилась, что никто её не видел: ни Нурай, ни помощницы, ни тем более мать. Вышла за ворота, завернула за угол — туда, где высокая каменная стена скрывала её от чужих глаз, — присела на корточки, обхватила голову руками и горько, беззвучно заплакала. Плечи её вздрагивали, а из груди вырывался только тихий, сдавленный стон. Чтобы никто не слышал. Никто.

Глава 5

Лале вернулась домой спустя несколько часов. Она открыла дверь квартиры тихо, почти крадучись, хотя знала, что Мустафы ещё нет. Заглянув в настенное зеркало в тёмном коридоре — старое, с мутным стеклом и потрескавшейся рамой, — она ужаснулась. Замерла и не могла отвести взгляд. Она и раньше выглядела досадно, знала это, но после истерики, которая случилась с ней там, за углом особняка, всё стало только хуже. Ей было всего двадцать пять, а выглядела она как уже матёрая, прожившая тысячи бед женщина, уставшая от всего на свете. Синяки под глазами — тёмные, глубокие, словно она не спала неделями. Морщины от слёз прорезались в уголках глаз тонкими, но уже заметными линиями. Кожа бледная, почти серая, волосы потускнели. Она даже не могла гордо поднять подбородок, когда рассматривала себя, — и от этого становилось ещё горше.

Но Лале знала: нужно быть сильной. Знала: нужно держаться, стиснув зубы. Знала, что другого пути нет. Только вот ей было так плохо — внутри всё ныло, — а ещё и голодно, что она едва переставляла ноги. Желудок сводило от пустоты, во рту пересохло. И денег у неё не было даже на чашку самого дешёвого чая и простой симит с кунжутом — тот самый, что продают на каждом углу.

Лале расчесала волосы — медленно, собирая их в небрежный пучок, — поправила платье, разгладила ладонями ткань. Вышла во двор и глубоко, полной грудью вдохнула вечерний воздух. Он был густой, душный, пахло пылью и нагретым за день камнем. Предстояло идти пешком до центрального базара и там искать работу. Ей однозначно нужна была работа — любая, хоть какая-нибудь, лишь бы не сидеть сложа руки и не сходить с ума от мыслей.

Дойдя до центра города пешком, она уже изрядно устала. Ноги гудели, пот тёк ручьём по лбу, по вискам, капельки скатывались по шее, и она то и дело вытирала лицо ладонью. Но вот — знакомая арка, увитая виноградом, узкая улочка, с которой начинался базар «Чарша». Сердце на мгновение сжалось. Когда-то сюда её приводила мать. Они шли вдвоём, держась за руки, вдыхая густой аромат пряностей — зиры, корицы, шафрана, — аромат сладкого чая и только что сваренного кофе, что доносился из соседней кофейни. Продавцы узнавали маленькую Лале, улыбались, трепали по щеке, угощали спелыми фруктами — абрикосами, инжиром, — и рассыпчатой пахлавой, тающей на языке. И тогда маленькая Лале была безмерно счастлива, шагая по этим камням и крепко держа мамочку за руку.

Но теперь она была одна.

Теперь она шла, вдыхая всё тот же знакомый запах и разглядывая знакомые палатки и магазинчики, но не испытывала того, что раньше. Тепло исчезло. Осталась только тревога. Дойдя до одного из магазинчиков — маленького, но уютного, где пожилая женщина по имени Дерия торговала овощами и фруктами, раскладывая их ровными горками, — Лале остановилась. Здесь собралось несколько покупателей: две женщины в платках набирали в сумки румяные персики и звонко обсуждали цены. Лале покорно отошла в сторону, подождала, пока они расплатятся и уйдут, и только потом встретилась взглядом с Дерией. Сердце стучало где-то в горле.

— Здравствуйте, тётя Дерия, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Женщина сначала не узнала. Она прищурилась — глаза у неё были уже не те, что в молодости, — начала вглядываться в лицо Лале, медленно осмотрела её с ног до головы: простое платье, уставшее лицо, потускневшие глаза. А потом глаза её округлились, и она отшатнулась, словно увидела призрака.

— Лале? — с ужасом выдохнула она.

Девушка кивнула. На секунду её лицо накрыла робкая, осторожная улыбка. Ей показалось — всего на мгновение, — что тётушка Дерия, с которой раньше дружила её мать, с которой они вместе пили чай и обсуждали детей, примет её. Поймёт. Поможет. Ну или хотя бы не прогонит.

— Пошла вон.

Лале вздрогнула, будто её ударили.

— Простите? — переспросила она, не веря своим ушам.

— Уходи отсюда, чертовка, — Дерия повысила голос, и он сорвался на визг. — Если не уйдёшь сейчас же, я позвоню твоему отцу! Как ты посмела вернуться сюда, опозорив весь Мидьят?!

Дерия схватилась за ящик с помидорами — теми самыми, что лежали на прилавке, спелые, красные, — выхватила один и швырнула в девушку. Помидор врезался Лале в грудь и разлетелся алыми брызгами. Нежного цвета платье тут же окрасилось в красный, и по ткани расплылось уродливое пятно. Лале в страхе попятилась, выбежала на улицу, едва не споткнувшись о булыжник.

Её унизили. Снова. Как вчера. Как всегда.

Но Лале не стала плакать. Она закусила губу до боли, убрала рукой с платья остатки помидора — липкие, пахнущие кислым соком, — и пошла дальше. В таком убогом виде, с пятном на груди и растрёпанными волосами, она вошла ещё в один магазин. Старик Махмут, державший лавку специй, тоже выставил её — замахал руками, закричал, чтобы не позорила его седины. Потом её выставили и в двух других: одна женщина плюнула ей под ноги, другая просто молча указала на дверь. С позором, с криками, с оскорблениями, которые жгли хуже пощёчин. Лале выходила из каждой двери, и спина её оставалась прямой, а внутри всё съёживалось в комок.

Но Лале шла дальше. Ноги уже едва слушались, в висках стучало, но она упрямо переставляла их — шаг за шагом. Она уже вышла на центральную часть базара, где не было больших магазинов, а лишь крошечные лавки стариков, притулившиеся друг к другу, словно ласточкины гнёзда. Здесь продавали ткани — шёлк, хлопок, муслин — и за лёгкими, колышущимися от ветра балдахинами прятались уютные ателье. Туда Лале и направилась — в тот ряд, которого она раньше не замечала, куда не забредала с матерью в детстве. Туда, где её не знали в лицо.

Она прошла вдоль рядов, разглядывая вывески, и вдруг увидела на стене одной из лавок пожелтевшее от времени объявление: «Требуются помощники». Буквы были выведены от руки, неровные, но старательные. Лале, не раздумывая ни секунды, отодвинула лёгкую занавеску и вошла внутрь.

Внутри было тесно, но как-то по-особенному уютно. Пахло пылью, старой бумагой и сухими травами. Ткани были повсюду: они занимали весь стол — рулоны шёлка громоздились друг на друге, — свисали с потолка, как разноцветные знамёна, лежали на стульях, выглядывали из открытых коробок. В воздухе плавали крошечные ворсинки, танцующие в луче света, что пробивался сквозь щель в шторе. За маленьким столиком, склонившись над шитьём, сидела пожилая женщина — явно старше семидесяти. Её пальцы, хоть и узловатые, двигались ловко и привычно: иголка ныряла в ткань и выныривала обратно.

— Здравствуйте, — сказала Лале, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Женщина подняла голову, отрываясь от шитья, и поправила очки на носу рукой, в которой всё ещё держала иголку. Она прищурилась, разглядывая незваную гостью.