Пока бьется сердце

— Вижу в твоих глазах зверя, отец, — холодно заметил Хакан, даже не поворачивая головы. Он словно чувствовал этот взгляд кожей. — Не стоит. Я сам. Это моя добыча.

Карабарсу ничего не оставалось. Только выдохнуть сквозь зубы, кивнуть, медленно, как будто через силу, и отпустить гнев, загнав его глубоко внутрь. Он знал: если Хакан сказал «я сам» — значит, так и будет. И горе тому, кто встанет у него на пути.

— А зачем же тогда ты приехал домой? — удивилась Басар, всё ещё прижимая платок к груди. — Если ты уже всё знаешь, зачем было лететь через всю страну?

Хакан медленно повернул голову к матери, и на его лице заиграла тёмная, не предвещающая ничего хорошего улыбка.

— Потому что Лале и её братец Мустафа вернулись в Мидьят. Их видели здесь, в городе. Они вернулись домой. — Он сделал паузу, и в наступившей тишине было слышно только журчание фонтана. — А значит, и девочка, скорее всего, здесь. Моя дочь. И я намерен её забрать.

— Хакан, а может, не стоит? — тихо, почти умоляюще спросила Басар, и её пальцы, унизанные кольцами, нервно теребили край платка. — Зачем тебе сейчас, когда у тебя будет ребёнок от Афет, втягивать их в это? Пусть Лале живёт вместе со своим отпрыском где-нибудь далеко. Не появляйся в их жизни, не береди эту старую рану. Это ведь позор для всех нас, если правда выплывет наружу!

— Ох, мама, — Хакан усмехнулся, и усмешка эта была холодной, как зимнее утро. — Ну как же я могу позволить этой девчонке жить с такой матерью? Как я могу позволить Лале жить в спокойствии, зная, что она украла у меня семь лет?

— И что ты собираешься делать? — Карабарс подался вперёд, сверля пасынка тяжёлым взглядом.

Хакан пожал плечами — небрежно, почти лениво.

— Сейчас я поеду по делам. А мой доверенный человек займётся поиском этих паршивых близнецов. Они точно в Мидьяте, но не в особняке — я проверял. Старик Искандер, похоже, выставил их за порог. Придётся искать их по всяким помойкам на отшибах, но это лишь вопрос времени.

Он поднялся с дивана одним плавным, хищным движением и уверенными шагами зашагал в сторону особняка, не дав родителям и слова вставить. Только гравий хрустел под его дорогими туфлями.

Переодевшись в новенький, с иголочки, костюм — на этот раз угольно-чёрный, — Хакан сел на водительское сиденье своего джипа и захлопнул дверцу. В салоне пахло дорогой кожей и его одеколоном — терпким, с нотками сандала. Он достал телефон и набрал номер одного из своих людей.

— Осман, — произнёс он, когда на том конце ответили, — есть очень важное дело. Нужно найти человека в Мидьяте.

С другого конца провода послышался сиплый, прокуренный мужской голос:

— Да, брат, сделаю. Кого надо найти? Какие сроки?

— Девушку зовут Лале Улусой. Она живёт вместе со своим братом Мустафой. Скорее всего, где-то на окраине. Найди так быстро, как сможешь. Это важно.

— Понял. Будет сделано.

Этот короткий разговор оставил на губах Хакана неприятный, металлический привкус. Произносить имя этой женщины вслух было для него всё равно что хлебнуть уксуса — обжигало и вызывало тошноту. И тогда, чтобы отвлечься, он набрал другой номер. Договорился с одним из своих ребят, заведовавшим его складом в Мидьяте, об одной поставке. Очень важному человеку. Хакан и раньше поставлял шёлк на склад одного небольшого ателье, но теперь решил сделать это лично. Так он будто чувствовал: в этом мире ещё остался один добрый человек, которого он может порадовать. Одна-единственная живая душа, перед которой он ещё способен испытывать что-то похожее на тепло.

Он поставлял лучшие шелка на склад ателье своей бабушки Гюнай. Матери его покойного отца. Женщине, которая ненавидела всю семью Узуноглу так сильно, что отреклась даже от Хакана — того самого Хакана, которого в детстве любила больше всех на свете. Возможно, именно это и изменило его. Сломало что-то внутри. Хакан раньше не был таким — холодным, расчётливым, жестоким. Внутри него когда-то жили тепло и свет. Но бабушка отвернулась, и свет погас. А он так и не сумел её забыть.

Хакан возил поставки в ателье бабушки уже больше десяти лет. И всегда придерживался одного-единственного правила: она не должна узнать. Делал он всё настолько профессионально, что комар носа не подточит. Не бесплатно — нет, это вызвало бы подозрения, — а по самой низкой оптовой цене, которую только можно вообразить. Доставлял на грузовике какой-то неизвестной простенькой фирмы, без опознавательных знаков. Нанял человека, который отыгрывал роль представителя этой вымышленной компании, и заключил через него договор — так, что ни одна живая душа не могла проследить связь с Узуноглу.

Так и сейчас. Хакан в своём тонированном джипе въехал на склад подле базара следом за грузовиком, на боку которого было выведено скромное название — не его компании. Грузовик остановился перед складскими воротами, тут же подскочили грузчики — крепкие, потные, в пыльных футболках. А Хакан просто сидел в машине, опустив стекло на пару сантиметров, и наблюдал за происходящим из тени.

Но вдруг кое-что привлекло его внимание.

Со склада вышла девушка. Мельком, сквозь толпу снующих туда-сюда людей, он увидел, как она держит в руках большую картонную коробку и осторожно, мелкими шажками идёт к выходу. Она стояла к нему сначала спиной: простая одежда, растрёпанные волосы, усталые плечи. Затем повернулась полубоком, поправляя ношу. А потом на одно короткое мгновение повернула голову и сердце Хакана замерло. Пропустило удар.

Это была Лале.

Она прошла через толпу, лавируя между людьми, и скрылась в стороне базара — как раз там, где находился проход к знакомому ему ателье. Туда, где работала его бабушка.

Хакан ещё долго сидел неподвижно, глядя в ту сторону, где только что исчезла женщина, которую он искал. Руки его сжимали руль так, что побелели костяшки. Судьба, похоже, решила посмеяться над ним. Лале работала у его бабушки. В том самом месте, куда он тайно возил шёлк все эти годы. Мир оказался до смешного, до абсурда тесен.

Лале сидела на крохотном пуфике внутри ателье, поджав под себя ноги, и держала в руках остатки тканей — те самые обрезки, что уже должны были отправиться в мусорный мешок. Но как она могла их выбросить, если в голову ей пришла чудесная, тёплая идея: остаться после работы, воспользоваться старенькой швейной машинкой Гюнай и сшить для Ирем летний сарафан? Из ничего — из лоскутков, из обрывков — создать маленькое чудо. Девушка бережно отложила себе кусочки голубого и розового хлопка — нежного, в мелкий цветочек, — прикинула размер на глаз, вспоминая плечи дочки, её тоненькие ручки.

— Лале, я ухожу, — Гюнай накинула платок и взяла свою потёртую сумку. — Ты закроешь лавку, когда закончишь? Ключ под половиком оставь.

— Конечно! — Лале встрепенулась и поднялась, провожая хозяйку до двери.

Гюнай была в курсе ситуации девушки — Лале сама рассказала ей. И старая женщина не отвернулась, не выставила, не плюнула под ноги. Она приняла её и поддержала — молча, по-матерински.

Когда хозяйка ушла, Лале ещё несколько часов просидела под тусклым, жёлтым светом лампы, склонившись над машинкой. Колёсико крутилось, иголка ныряла в ткань и выныривала обратно, а она старательно, высунув кончик языка, пыталась превратить обрывки в произведение искусства. И у неё получилось. Коротенький сарафан — верхняя часть и маленькие рукавчики-фонарики розовые, а юбка — небесно-голубая. На лиф она пришила пару перламутровых пуговок для красоты и расправила ткань, любуясь. Дочка будет в восторге.

Довольная, она шагала к автобусной остановке, прижимая к груди пакет с подарком. Вечерний воздух был тёплым и густым, где-то вдалеке слышался призыв к молитве. Вдруг телефон в руке завибрировал, и на экране высветилось: «Сестра Эсин».

— Да, моя дорогая! — Лале поднесла трубку к уху, и голос её дрогнул. — Ирем в порядке? Что-то случилось?

— В порядке, сестра, всё хорошо, — раздался на том конце спокойный, успокаивающий голос Эсин. — Мы с Церен, Муратом и Ирем хотим зайти к вам с Мустафой в гости сегодня. Прямо сейчас. Только детей соберём и выедем. Ты как, не против?

В душе Лале словно расцвёл сад. Тёплая волна радости захлестнула её с головой. Ей обещали, что увидеть дочь она сможет только в выходные, а сегодня была всего лишь среда. Среда!

— Конечно! Конечно, приезжайте! — затараторила она в трубку. — Я уже бегу домой, приготовлю ужин. Только Мустафа придёт поздно, он сегодня устроился на работу.

— Ничего, мы его подождём. До встречи, сестра.

Лале доехала до своей квартиры, взбежала по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и сердце её колотилось от счастья. Она положила пакет с подарком для дочки на диван, а сама быстро вымыла руки и начала доставать из холодильника продукты. Мясо ещё не купили, но она решила приготовить жаркое из овощей. Застучал нож по доске, нарезая лук, морковь, перец. Всё полетело в глубокую сковороду, зашипело на масле. По кухне поплыл уютный, домашний аромат.

Теперь нужно было хоть немного привести себя в порядок. Лале достала сменное платье — одно из тех, что купил ей Мустафа: белое, до колен, приталенное, с простым вырезом. Расчесала волосы перед старым зеркалом, собрала их в аккуратный хвост, умыла лицо холодной водой, чтобы согнать усталость с щёк.

И вот — стук в дверь.

Лале, радостная, подскочила с места, даже не спросив «кто там», даже не заглянув в глазок. Открыла дверь, широко улыбаясь, готовая принять дочку в объятия. Но на пороге стоял тот, о ком она боялась даже думать. Тот, чьё имя для неё было словно сама смерть.

Хакан стоял в дверном проёме, небрежно упираясь локтём в косяк. Его лицо накрыла довольная, широкая улыбка — улыбка хищника, загнавшего добычу в угол. Лале тут же рванулась закрыть дверь, вложила в это движение всю свою силу, но мужчина одним резким, почти ленивым движением плеча толкнул створку и вошёл за порог.

Лале в ужасе попятилась. Ноги стали ватными, не слушались. Она не могла сделать даже одного короткого вдоха — воздух застрял где-то на полпути к лёгким.

— Ну привет, Лале, — произнёс он с ядовитой, приторной сладостью, и голос его разнёсся по пустой квартире, ударился о стены.

Лале бросилась на кухню. В голове билась одна-единственная, отчаянная мысль: найти хоть что-то, хоть нож, хоть вилку, хоть что-нибудь острое, чем можно защититься. Но она просто не успела. Хакан настиг её в три широких, размашистых шага — догнал, схватил за волосы, намотал их на кулак, резко развернул лицом к себе и с силой впечатал в холодную стену так, что с потолка посыпалась побелка. Его пальцы сомкнулись на её горле — крепко, безжалостно. Лале начала задыхаться сразу, мгновенно, захрипела, вцепилась руками в его запястье, пытаясь оторвать от себя, но он был словно из камня. Перед глазами поплыли тёмные, багровые круги.

— И где моя дочь? — прорычал Хакан, приблизив лицо почти вплотную, так, что она чувствовала его горячее дыхание на своей коже.

Лале попыталась сказать хоть слово, разлепить губы, но из горла вырвался лишь сдавленный, животный хрип. Тогда мужчина чуть ослабил хватку — ровно настолько, чтобы она могла дышать и говорить.

— Я не скажу тебе, — выдавила девушка сквозь слёзы, которые хлынули из глаз и потекли по щекам, смешиваясь с кровью из разбитой губы.

Хакан просто ухмыльнулся. Его улыбка стала ещё шире, ещё страшнее — оскал зверя, почуявшего кровь. А затем он снова сжал пальцы на её горле и с силой ударил её затылком о стену. Раз. Второй. Глухой, страшный звук. У Лале закружилась голова, в глазах потемнело, и мир вокруг поплыл, теряя очертания. Она практически отключилась, и лишь крепкая мужская хватка удерживала её на плаву, не давая рухнуть.

— Говори, — скучающим, почти ленивым тоном произнёс Хакан, словно речь шла о каком-то пустяке, — или я просто убью тебя. Мне не сложно. А потом найду твоего братца Мустафу и убью его тоже. Может, он окажется более сговорчивым?

Лале замотала головой из последних сил, из упрямства, из любви к дочери и брату. И тогда Хакан замахнулся и обрушил всю свою силу на её лицо. Пощёчина вышла страшной, хлёсткой — Лале не просто получила удар по щеке, она снова ударилась затылком о стену. Перед глазами вспыхнули искры. Хакан отпустил её, и она рухнула на пол, как подкошенная, больно ударившись коленями о холодную плитку.

Но он не остановился.

— Ты думаешь, я шучу, Лале? — Хакан обошёл её, как хищник обходит раненую жертву, и остановился прямо над ней. — Думаешь, я не найду Мустафу? Я найду его быстрее, чем ты очнёшься. Он ведь где-то здесь, в этом городе.

Он пнул её сильно, носком дорогого ботинка, прямо в рёбра. Лале вскрикнула, свернулась калачиком, прижав руки к животу. Боль была острой, пронзительной, дыхание перехватило.

— Где моя дочь? — повторил Хакан, присаживаясь на корточки рядом с ней.

Лале молчала, только тихо стонала, закусив губу до крови. Тогда он схватил её за волосы снова, рывком поднял голову с пола, заставляя смотреть на себя. Её лицо было залито слезами, на щеке алел след от удара, но в глазах не было покорности. Только ненависть.

— Ты ты не получишь её, — прошептала она. — Никогда.

И прежде чем Хакан успел что-то ответить, Лале собрала во рту всё, что осталось — слюну, кровь, и плюнула ему прямо в лицо. Красная капля стекла по его идеально выбритой щеке.

На секунду время замерло.

А потом Хакан взревел. Вся его наигранная скука, всё напускное спокойствие исчезли в один миг, сметённые волной чистой, животной ярости. Его глаза налились кровью, лицо исказилось гримасой бешенства. Он схватил Лале за плечи, оторвал от пола и швырнул обратно, а затем ударил кулаком, прямо в скулу. Голова девушки мотнулась в сторону, изо рта выплеснулась струйка крови. Он ударял снова и снова, уже не контролируя себя, ослеплённый гневом. Лале захрипела, попыталась прикрыться руками, но они были слишком слабы.

— Тварь! — рычал он, пока его кулак снова и снова опускался на неё. — Ты посмела скрыть! Ты посмела!

Он снова схватил её за волосы и протащил по полу от стены до кухонного стола, а когда отпустил, Лале уже не двигалась. Её тело безвольно обмякло, руки раскинулись в стороны, голова запрокинулась. Из разбитой губы и рассечённой брови сочилась кровь, на белом платье — том самом, новом, что купил Мустафа — расплывались алые пятна.

Хакан тяжело дышал, стоя над ней. С его лица капал пот пополам с её кровью. Он вытер лоб рукавом дорогого пиджака, поправил воротник и пнул Лале ещё раз в плечо, проверяя. Она не пошевелилась. Только едва заметно вздымалась грудь.

— Я найду её, — тихо, почти шёпотом произнёс он, глядя на бездыханное тело. — И ты мне не помешаешь.

Он вышел из квартиры, громко хлопнув дверью, оставив Лале лежать на холодной кухонной плитке одну, в лужице собственной крови, за миг до того, как в дверь должны были постучать её сестра и дочь.

Глава 7

Мустафа за день сделал целых пятнадцать заказов. Женщины с тяжёлыми сумками, мужчины в деловых костюмах, старушка, которой нужно было проехать всего пару кварталов до аптеки, и парень, что гнал с другого конца города к своей жене. Кого он только не возил. Парень знатно устал — рубашка прилипла к спине, в машине он пропёкся, как хлеб в печи, под беспощадным мидьятским солнцем. Но заработал приличную для одного дня сумму — больше, чем ожидал. И сегодня он собирался это отметить. Хотел купить свежего мяса, специй, зелени и приготовить домашний кебаб, какой они с Лале ели только по большим праздникам в Стамбуле.

Он уже подходил к дому с большими, шуршащими пакетами в обеих руках, насвистывая себе под нос, как вдруг увидел карету скорой помощи у подъезда. Сначала он просто бросил один короткий, равнодушный взгляд на двоих крепких парней с носилками, которые забегали внутрь. Мало ли, соседи. Потом вдруг на секунду замер прямо посреди дороги, словно невидимая рука схватила его за горло и сжала. Сердце пропустило удар. Он что-то почувствовал — то самое щемящее, необъяснимое предчувствие, которое накрыло его ещё в таксопарке пару часов назад. Тогда он отмахнулся: усталость, нервы. А теперь это чувство вернулось с удесятерённой силой и ударило под дых.

Руки ослабели. Пакеты выпали на землю — покатились помидоры, лопнул пакет с рисом, мясо шлёпнулось в пыль. А через минуту из подъезда вынесли девушку. За докторами, спотыкаясь и плача, бежали две женщины с ребёнком на руках. Церен, Эсин и маленькая Ирем.

Мустафа сразу всё понял. Ещё не увидев лица, ещё не разглядев, кого именно кладут на носилки, он уже знал.

Он ринулся к ней, не разбирая дороги.

— Мустафа, стой! — перед ним выросла Эсин, упёрлась ладонями ему в грудь. — Ты напугаешь ребёнка! Остановись, прошу!

Он замер как вкопанный. Смотрел не на сестру, а сквозь неё, через её плечо. Туда, где Церен держала за плечи маленькую Ирем — его племянницу, его маленького ангела, которая рыдала навзрыд, размазывая слёзы по щекам. Её розовое платьице было помято, бантик сбился набок, а глаза — огромные, чёрные, полные ужаса — смотрели на носилки.

— Что с Лале? — голос Мустафы дрогнул и сорвался почти на шёпот.

— Мы пришли к вам в гости, как договаривались, — торопливо, глотая слова, заговорила Эсин, — но нашли её на полу в кухне. Кто-то ворвался в квартиру. Кто-то избил её, Мустафа. Она вся в крови, там всё в крови

Мустафа сразу всё понял. Одно имя вспыхнуло в голове, как огненная печать.

— Хакан.

И тогда парень, слегка отодвинув сестру плечом, медленно, на негнущихся ногах подошёл к племяннице. Опустился перед ней на корточки, оказавшись с ней лицом к лицу. Она дрожала, как маленький испуганный птенец, и слёзы безостановочно текли по её щекам.

— Моя малышка плачет, — тихо, почти шёпотом произнёс он и бережно, кончиками пальцев вытер её слёзы. — Но она должна быть сильной, слышишь? Чтобы мама не расстраивалась. Мама поправится, а ты должна быть храброй. Ради неё.

— Дядя, но маме так плохо, — всхлипнула девочка, и голосок её прервался. — У неё кровь Я видела

Мустафа обхватил Ирем обеими руками, крепко-крепко прижал к себе, зажмурился до боли в глазах и поцеловал в лоб — нежно, едва касаясь губами.

— Мама поправится, — повторил он, и на этот раз голос его прозвучал твёрже, хотя внутри всё разрывалось. — А пока вы с тётей Церен поезжайте домой. В особняк. Слышишь? Там твой братик Мурат, там дедушка с бабушкой. Они о тебе позаботятся. А я поеду с мамой и ни на шаг от неё не отойду. Обещаю.

Мустафа поднялся, с трудом разогнув колени, и кивнул Церен. Та всё поняла без слов, молча взяла Ирем за руку и повела к машине.

А Мустафа запрыгнул в карету скорой помощи, не спрашивая разрешения, не слушая возражений. Дверцы захлопнулись, сирена взвыла, и машина рванула с места.

Лале лежала на узких носилках, подсоединённая к капельнице. Тонкая прозрачная трубка тянулась к её руке, а сама она была бледной, как полотно. Всё её хрупкое тело, казалось, было переломано — одна рука вывернута под неестественным углом, на лице множество ранок и ссадин, разбитая губа распухла, под глазом наливался страшный синяк. Волосы слиплись от крови, и кровь эта ещё не до конца запеклась.

Мустафа сел рядом, не чувствуя ног. Взял холодную, безвольную ладонь сестры в свою и начал молиться — тихо, одними губами, раскачиваясь в такт движению машины. Слова молитвы перемешивались с дорожной тряской, с воем сирены, с глухими ударами собственного сердца. Его братское сердце было готово остановиться — прямо здесь, прямо сейчас, — лишь бы сердце сестры продолжало бороться. Лишь бы оно билось. Лишь бы она жила.

Скорая прибыла на территорию городской больницы. Задние дверцы распахнулись, и носилки с Лале выскользнули наружу — быстро, отработанными движениями. Мустафа бежал за ними, не отставая ни на шаг, не чувствуя под собой ног. Эсин, выскочив из своей машины, бежала следом — запыхавшаяся, с мокрыми от слёз щеками.

Перейдя порог больницы, к этому каравану страха прибавились ещё медсёстры и врачи — они выныривали отовсюду, в белых халатах, с серьёзными, сосредоточенными лицами. Все бежали к дверям реанимации. Кто-то кричал: «Давление падает!», кто-то: «Готовьте операционную!». Голоса сливались в единый, пугающий гул. И на этом моменте — прямо перед тем, как тяжёлые стальные двери захлопнулись перед его носом, — Мустафе пришлось отпустить руку сестры. Разжать пальцы. Оставить её там, по ту сторону.

Он прижался спиной к холодной, выкрашенной бледно-зелёной краской стене, ноги подкосились, и он медленно съехал вниз, пока не рухнул на пол — прямо на холодный больничный линолеум. Прижал ладони к глазам, вдавил изо всех сил, чтобы слёзы не текли ручьями, чтобы хоть как-то удержать себя в руках. Но не вышло. Его рот исказился в какой-то ужасной, неестественной гримасе — той, на которую способен исключительно рыдающий от отчаяния человек. Из груди вырвался звук — не то стон, не то вой, приглушённый ладонями.

Эсин упала перед ним на колени, не думая о том, что пачкает платье, и взяла его за руки — крепко, отчаянно, пытаясь оторвать их от лица.

— Брат, тише, — зашептала она, и голос её дрожал. — Тише, мой дорогой. Лале будет в порядке. Ей сейчас помогают лучшие врачи. Слышишь? Посмотри на меня.

Мустафа оторвал руки от лица. Его глаза были красными, воспалёнными, мокрыми — в них стояла такая боль, что Эсин на мгновение отшатнулась.

— Как я могу быть тише? — голос его сорвался на хрип. — Этот шайтан посмел коснуться её! Посмел навредить моей сестре! — Он ударил кулаком по полу, и звук разнёсся эхом по пустому коридору. — Теперь ты видишь, почему мы приехали домой? Почему мы умоляли отца защитить нас? Вот для чего мы вернулись!

— Не кричи, Мустафа. — Эсин сжала его лицо в ладонях, заставляя посмотреть на неё. — Я на вашей стороне. Я всегда была на вашей стороне. И я сделаю всё, что в моих силах. Всё, слышишь?

Она обняла брата — крепко, как только могла. Его широкие плечи затряслись, и он заплакал — уже не сдерживаясь, не стыдясь. Громко, навзрыд, уткнувшись лицом в плечо сестры. Плач, которого не стыдился только любящий сестру брат. Плач, в котором было всё: семь лет одиночества, страх, боль, отчаяние и эта проклятая беспомощность перед бедой.

Мустафа даже не заметил, что прошёл целый час. Время в больничном коридоре текло иначе — вязко, тягуче, как смола. Он так глубоко погрузился в собственные воспоминания, так сильно ушёл в себя, прокручивая в голове каждое мгновение их жизни: Стамбул, голод, смех Ирем, усталое лицо Лале, их первую ночь в пустой квартире, — что просто ничего вокруг не замечал. Коридор жил своей жизнью: где-то пиликали приборы, хлопали двери, проходили медсёстры, — но он не слышал ничего.

Не заметил он и того, как по коридору зашагали шаги — множество шагов, которые должны быть ему знакомыми. Торопливый стук каблуков, тяжёлая мужская поступь, шарканье трости по линолеуму. К ним шли Хазар и Омер, госпожа Эла в тёмном платке, и даже Искандер-ага шёл позади — медленно, тяжело опираясь на трость, но шёл.

Первым к Эсин подошёл Хазар, за ним — остальные.

— Дочка, — прошептала госпожа Эла, и голос её предательски дрогнул, — что-то известно? Что говорят врачи?

— Врач ещё не выходил, — тихо ответила Эсин, качая головой. — Мы ждём. Уже час.

Омер молча подошёл к жене и обнял её, прижал к себе, спрятал её лицо у себя на груди. Эла сделала несколько неуверенных шагов вперёд и вдруг замерла, прижав руку к губам. Её сынок, её любимый Мустафа, сидел на полу, привалившись спиной к холодной стене, и вид у него был такой, словно он сейчас не здесь. Словно его душа была где-то далеко, за теми стальными дверьми реанимации, вместе с сестрой.

— Сынок, — тихо позвала она, и это слово повисло в воздухе.

Мустафа медленно поднял голову. Его лицо было мокрым, опухшим от слёз, глаза красные, воспалённые, но в них не было ни злости, ни тепла — только пустота. Бесконечная, выжженная пустота.

— Я слушаю вас, мама, — произнёс он холодно, вкладывая в голос всю накопившуюся обиду. — Я слушаю.

— Как ты? — робко спросила женщина, и вопрос этот прозвучал беспомощно.

— Как я? — он истерично усмехнулся, и усмешка эта вышла страшной. — Плохо, мама. Из-за того, что моя семья выставила нас с сестрой за дверь, она теперь борется за жизнь. Из-за того, что мы оказались одни, без защиты, без дома. Так как, по-твоему, я могу себя чувствовать? — Он перевёл дыхание, глядя матери прямо в глаза. — Стоит ли её жизнь ваших с отцом обид? Ответь мне.

Эла не нашла, что сказать. Слова застряли в горле. Да и что она могла ответить? Она лишь обернулась — медленно, беспомощно — и посмотрела на Искандера. На его лице был страх.

Она увидела это за привычной маской холоднокровия, за этой вечной суровой складкой между бровей — увидела, потому что прожила с ним уже больше сорока лет. Слишком хорошо Эла Улусой знала своего мужа. Она знала каждый его жест, каждое движение, каждый вздох. И сейчас, по праву жены, по праву матери, она просто кивнула ему — коротко, требовательно. Кивнула так, что это означало только одно: «Хватит. Прекрати. Забудь о своих обидах, о своей гордости, о своей проклятой чести. Твои дети нуждаются в тебе. Прямо сейчас».