Пока бьется сердце

У Мустафы до сих пор горела щека — кожа пульсировала, напоминая об отцовской пощёчине. Но сильнее горело сердце. Увидеть отца после стольких лет разлуки, встретить не объятия, а удар, и всё равно почувствовать внутри эту проклятую, неистребимую любовь — в этом весь Мустафа. Ради сестры он сжёг себя дотла, отрёкся от семьи, от дома, от своего имени. Он всегда был тем, кто любит, кто защищает, даже если для этого нужно разорвать собственную душу в клочья. Он любил каждого члена своей семьи — от сурового отца до маленького Мурата, которого никогда не видел, — и за каждого был готов перевернуть весь мир, даже если этот мир рухнет на него самого.

— Отец, — начал он, и голос его прозвучал хрипло, надтреснуто, словно он не говорил, а выталкивал слова из груди. — Я ушёл, но не переставал помнить отчий дом. Каждый день, каждую ночь… Я всегда помнил каждого из вас.

— Ты ушёл, не сказав ни слова, — глухо ответил отец, и каждое его слово падало, как приговор. — Ты бросил свою семью, сын. Бросил меня.

— Я защищал Лале, — Мустафа поднял глаза, и в них плескалась такая мука, что Искандер невольно отвёл взгляд. — Защищал свою семью, её честь. Разве это не то, чему ты учил нас с детства?

— А сейчас? — отец повысил голос, и в нём зазвенела сталь. — Сейчас, вот так приехав, без предупреждения, как воры в ночи, — что будет с нашей честью? Как я должен смотреть в глаза людям? Что я скажу соседям, партнёрам, всему Мидьяту?

Мустафа сжал руки в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя белые полумесяцы. Он был готов избить себя в тот же миг, как отец упомянул свою честь. Потому что честь отца была для него священна, и осознавать, что именно они с сестрой стали причиной её крушения, было невыносимо. Но правда — горькая, неудобная правда — была важнее.

— У нас не было выбора, — выдохнул он. — Я должен был защитить Лале и Ирем. Понимаешь? У нас просто не было другого пути.

— Кто этот ребёнок? — спросил Искандер, хотя уже знал ответ. Знал с той самой минуты, как увидел чёрные кудряшки на пороге своего дома.

— Твоя внучка, — Мустафа произнёс это тихо, но твёрдо. — Дочь Лале. Она носит твою фамилию, отец. Такую же, как мы.

Глаза Искандера намокли. Он не хотел этого показывать, но слёзы предательски заблестели в полумраке кабинета. Внучка. Его внучка. Маленькая девочка с чёрными, как смоль, кудрями, напоминающая ему Лале — ту самую Лале, которую он когда-то качал на руках, которая засыпала у него на груди, доверчиво прижавшись щекой. Точная копия его маленькой нежной дочери, которую он всегда любил какой-то особенной, щемящей отцовской любовью.

— От кого? — спросил ага, и в его глазах мелькнул страх. Он боялся услышать ответ, хотя уже догадывался.

— Хакан, — просто ответил Мустафа, и имя это прозвучало в тишине кабинета, как выстрел. — Хакан Узуноглу.

— Как это возможно? — взревел отец, и его голос ударился о стены, заметался в замкнутом пространстве. — Вы ведь сбежали в день свадьбы! В самый день никяха!

— Лале совершила ошибку, отец, — Мустафа говорил медленно, с расстановкой, словно каждое слово давалось ему ценой невероятных усилий. — Она доверилась Хакану. Полюбила его. А потом, в день их свадьбы, за несколько минут до церемонии, увидела его с другой женщиной. Своими глазами. А через несколько недель узнала, что беременна. — Он замолчал, переводя дыхание. — Мы не могли вернуться. Не могли прийти к тебе с таким позором. Лале боялась, что ты выдашь её замуж за первого встречного, лишь бы скрыть этот позор, лишь бы сохранить лицо.

Искандер медленно, словно во сне, достал из железной коробки сигару. Пальцы его дрожали. Чиркнул спичкой, поднёс огонь, затянулся. Горький дым заполнил лёгкие, но не смог заглушить той боли, что разрывала грудь. Слёзы текли по щекам пожилого мужчины — две мокрые дорожки, прокладывающие путь через глубокие морщины. Он закашлялся, пытаясь скрыть, что плачет вовсе не от едкого табака. Он плакал от боли за своих детей. За своих глупых, храбрых детей, которым пришлось пережить столько лет в одиночку, без поддержки, без дома. А ведь он сразу от них отрёкся — даже не спросил, что случилось. Даже не дал им шанса объяснить. А Мустафа ведь звонил потом, много раз, умолял простить их и принять обратно. Но Искандер-ага не слушал. Швырял трубку, сжигал мосты.

— Хакан встретил Лале с Ирем в Стамбуле, — продолжил Мустафа, и голос его дрогнул. — Увидел девочку и сразу всё понял. Он сейчас женат, ждёт ребёнка. Но он хочет отобрать у нас Ирем. — Мустафа подался вперёд, и в его глазах заплескалось отчаяние. — Прошу тебя, не позволь ему, папа. Мы с Лале готовы уйти, если ты нас не простишь. Хоть завтра, хоть сегодня. Но защити нашу девочку. Нашу маленькую Ирем с глазами моей сестры.

Искандер затушил сигару — резко, яростно, вдавив её в пепельницу. Обхватил лицо обеими руками, сгорбился. Ему было тяжело дышать, воздух застревал в груди, сердце щемило от боли — тупой, ноющей, неотпускающей. От него ждали помощи, ждали силы, ждали чуда. Но ведь он всего лишь человек. Старый, уставший человек, который тоже может бояться, который не всегда знает, как правильно поступить. Который совершал ошибки и, возможно, совершит ещё. Но он должен быть сильным. Ради своих детей. Ради внуков. Ведь теперь в его сердце был не только маленький Мурат, не только его звонкий смех и кудрявые волосы. Теперь в нём поселилась Ирем — крошечная девочка с чёрными кудряшками и розовыми бантиками, его плоть и кровь, его продолжение. И он не мог, не имел права предать её так же, как когда-то предал её мать.

Глава 2

День, который обещал быть плодотворным для всех членов семьи Улусой, остановился. Замер, словно часы, в которых кончился завод. Никто не займётся тем, чем должен был. Жизнь, расписанная по минутам, дала трещину и разбилась о неожиданное возвращение блудных детей.

Хазар не поедет в офис. Не сядет в своё кожаное кресло, не разложит на столе папки с документацией, не проверит заказы на поставки. Не зайдёт в кебабную дядюшки Умута на обед — ту самую, где всегда пахнет дымком и свежей лепёшкой, где его знают по имени и несут двойную порцию айрана без лишних вопросов. Не выйдет потом на веранду своего офиса, не опустится в плетёное кресло с чашкой кофе, не заведёт долгий, неторопливый разговор со своим другом Кемалем. Не расскажет ему о сыне — о том, как Мурат вчера разбил вазу и как смешно пытался спрятать осколки за диваном. Не похвастается красавицей женой, которую он, несмотря ни на что, всё ещё очень любит.

Церен, которая всегда придерживалась твёрдых принципов — женщина должна не только хранить очаг, но и работать, не сидеть сложа руки, — сегодня тоже останется дома. Она не поедет в семейный магазин, где обычно помогает управляющему Хусейну — спокойному, немногословному мужчине, который всегда встречает её чашкой чая и отчётом о продажах. Она не проведёт день в благословенной тишине, не выйдет в сад, где ещё прошлым летом своими руками посадила кусты азалии, и не вдохнёт их сладкий, обволакивающий аромат, от которого на душе становится чуть легче. Она не выпьет турецкого сладкого чаю с подругой и помощницей Мерьем, не обсудит с ней, как тяжела подготовка детей к школе и как дорожают тетради. А главное — не сможет поделиться с Мерьем тем, что гложет её уже много месяцев. Тем, что она замечает всё чаще, хоть и гонит от себя эти мысли: костюмы её мужа пропитались запахом женских духов, какими она сама никогда не пользуется. Её собственные духи пахли свежестью — морской бриз, лёгкий цитрус, едва уловимый шлейф. А духи той женщины, с которой ей изменяет Хазар, пахнут сладко. Приторно, густо, липко. Так же сладко, как и его ложь, которую он нашёптывает ей по вечерам.

Омер тоже не выйдет сегодня на работу. Не наденет свой строгий пиджак, не поправит перед зеркалом воротничок. Не сможет, как обычно, выстроить работников магазина в ряд и раздать указания на день — чётко, по-военному, как он любил, чтобы всё было под контролем.

Эсин тоже не выйдет из дома. Возьмёт выходной, первый за долгое время. Она не появится сегодня в университете — в том самом, куда поступила, когда Мурату исполнилось три. Тогда мать с отцом, к её удивлению, позволили ей пойти на учёбу. Сами сидели с внуком, сами укладывали его спать и кормили с ложечки, а дочери дали возможность обрести хоть какую-то самостоятельность, глотнуть воздуха за пределами особняка. Эсин поступила в педагогический, потому что любит детей той особенной, тихой любовью, которая не кричит, а проявляется в мелочах. Ей нравится слышать их смех — заливистый, искренний, нравится слушать их бесконечные рассказы и играть с ними, забывая о времени.

Искандер-ага, к собственному удивлению, сегодня тоже никуда не пойдёт. Останется дома, вопреки многолетней привычке. Не проедет по Мидьяту на своём стареньком, но ухоженном автомобиле, не заглянет в каждый свой магазин — а их у него шесть, и он знает каждый закоулок, каждую полку. Он любил так делать как раз по понедельникам, какой и был сегодняшний день. Заходил неторопливо, расспрашивал работников: не нужна ли им помощь, в достатке ли они, работает ли реклама, которую придумал распространять Хазар. Он знал всех по именам, помнил, у кого дочь вышла замуж, а у кого сын пошёл в армию. А потом Искандер приехал бы в офис и, возможно, снова увидел бы то, что видел уже не раз: как Хазар сидит в своём кабинете за прозрачными стенами, а на его коленях сидит секретарша — молодая, с ярко накрашенными губами — и ласкает его ухо своим дыханием. Аге было противно. До омерзения. Он осуждал сына глубоко, но молчал. Молчал ради Церен, которая и так всё знала, хоть и не подавала виду. Знала — и винила себя. Винила за то, что не смогла подарить Хазару ребёнка, живого и здорового, который остался бы с ними. И как бы она ни старалась дать ему любовь, нежность, заботу — того было мало. Всегда было мало.

Что говорить об Эле — её жизнь сегодня изменилась немного в другом смысле. Она и прежде редко выходила из дома. Но раньше она никогда не чувствовала в этих стенах ничего подобного. Ещё никогда эти стены не давили на неё с такой силой, как сегодня. Они словно сжимались, сужались, дышали в затылок.

Пока они сидели в саду и пили кофе после рассказа Лале, Эла не могла перестать смотреть на дочь, уводящую глаза в сторону, будто боящуюся встретиться взглядом с матерью. В её материнском сердце вдруг вспыхнул огонь — горячий, яростный, долго спавший где-то глубоко. И если бы они вдруг остались одни на этой земле — только мать и дочь, — Эла обязательно бы обняла Лале, прижала к груди, вдохнула бы запах её кожи и волос. Такой родной, такой знакомый, почти забытый за семь лет. Она бы призналась, как сильно скучала, как плакала по ночам в подушку, как много неотправленных писем лежит в её комоде — пожелтевших, перевязанных лентой, исписанных дрожащим почерком. Но когда вдруг раздался звонкий голос маленькой Ирем, госпоже этого дома пришлось прийти в себя, надеть маску, выпрямить спину.

— Мамочка!

Лале оставила чашку на столике, обернулась — и тут же на её заплаканном, измученном лице расцвела улыбка. Такая светлая, такая нежная, что на мгновение она снова стала похожа на прежнюю Лале. Девочка подбежала босиком по тёплым плитам, запрыгнула к маме на колени, обхватила её шею пухлыми ручками. И даже на лице Хазара — вечно суровом, замкнутом — появился след от улыбки, лёгкий, как тень облака.

— Тётя Церен сказала, что Мурат мой брат. Это правда? — недоверчиво спросила девочка, склонив голову набок.

— Правда, милая, — ответила Лале, и голос её потеплел. — Мурат твой младший брат. Сын тёти Эсин и твоего дяди Омера, — она указала кивком на брата, который стоял чуть поодаль.

Взгляд, которым посмотрела маленькая Ирем на дядю, вдруг что-то разрушил внутри его души. Словно цепи, сковывавшие его много лет — тяжёлые, ржавые, вросшие в самое сердце, — вдруг лопнули и осыпались. Хазар медленно, словно боясь спугнуть, присел на корточки перед сестрой и племянницей, взял её крошечные ручки в свои большие ладони и поцеловал — сначала одну, потом другую.

— Ирем, я твой дядя Хазар, — произнёс он, и голос его дрогнул. — Мама когда-нибудь говорила тебе обо мне?

— Мама говорила, что ты очень меня любишь, — застенчиво ответила девочка, пряча глаза. — Она показывала мне твою фотографию. Только у тебя там бороды не было.

Хазар звонко, от души рассмеялся — так, как не смеялся уже много лет. Он взглянул сначала на Лале, и в этом взгляде была благодарность, затем поднял глаза на Церен. И вдруг почувствовал вину. Острую, обжигающую, незнакомую прежде. То, что раньше не заботило его и не гложило. Он так сильно ушёл в себя после того, как они с женой потеряли первенца — крошечного мальчика, который так и не сделал первый вдох, — что совсем забыл, как плохо было Церен. А она всегда держала лицо. Всегда улыбалась гостям, всегда была безупречна. Всегда скрывала свою боль глубоко внутри, чтобы он не видел и не расстраивался. Хазар глушил свою боль в мимолётных интрижках, в случайных объятиях, и даже не думал, как он неправ. И почему-то, увидев глаза этого маленького ангела по имени Ирем — чистые, доверчивые, — он всё понял. Словно пелена спала с его глаз, та самая, что застилала взор годами. Хазар поцеловал племянницу в лоб — нежно, едва касаясь губами, — затем подошёл к жене и обнял её. Крепко, по-настоящему. Так, что Церен вздрогнула от неожиданности и замерла в его руках.

— Лале, — сказал Хазар, не выпуская жену из объятий, — даже если отец не примет вас, я сниму вам дом. Хороший дом, достойный. Слышишь?

Церен сжала руку мужа, и в этом жесте читался немой вопрос: «Что с тобой произошло? Что изменилось?»

— Хазар, — спокойно сказала Эла, и голос её прозвучал ровно, по-матерински, — ваш отец милосерден. Он, даже если не простит, всё равно примет их. Лале и Мустафа всегда занимали особое положение в его сердце. Уж не обижайтесь.

Хазар понимающе кивнул. В его собственном сердце эти близнецы тоже занимали особое место. Так, как он любил Лале, её любил только отец — глубоко, безоглядно, несмотря ни на что.

— Ты права, мама, — ответил мужчина, и в голосе его прозвучало смирение. — Как всегда права.

— Лале, вы ведь с дороги, — тихо сказала Нурай, всё это время стоявшая в стороне и молча наблюдавшая за сценой. — Пойдём, я покормлю вас, — она перевела взгляд на Элу, почтительно, но без страха. — Если госпожа не против.

Эла кивнула — коротко, сдержанно, — и Нурай повела Лале с Ирем на кухню. И тогда Эла, Хазар и Церен смогли ненадолго выдохнуть. Но тишина была обманчивой: они всё ещё слышали голоса отца и сына, доносящиеся из кабинета на втором этаже. Глухие, напряжённые, они пробивались сквозь стены, и от незнания, чем закончится этот разговор, все трое переживали так, будто решалась судьба всего мира.

— Мама, — тихо произнесла Церен, и голос её дрогнул, — отец разрешит им остаться?

— Не знаю, дочка, — ответила Эла невестке, и в её голосе была усталость. — Сейчас я вообще ничего не знаю. Мой мир пошатнулся этим утром. Всё, что казалось прочным, вдруг стало зыбким.

— Я больше не вижу в глазах Лале радости, — сказал Хазар задумчиво, глядя куда-то в сторону кухни. — Она ведь была нашим огоньком, помнишь? Всегда смеялась, всегда что-то придумывала. А теперь Что-то в ней умерло, мама.

И не выдержав, Эла снова уронила слезу. На этот раз не стала вытирать. Просто позволила ей скатиться по щеке, оставляя влажную дорожку на пудре.

— Я тоже вижу, — прошептала она. — И я боюсь спрашивать её о годах, которые они провели вдали от нас. Боюсь услышать правду.

Тем временем дверь кабинета на втором этаже тяжело распахнулась. Из неё вышел Мустафа. На его лице больше не было той уверенности, что украшала его черты ещё полчаса назад. Она исчезла, испарилась, оставив лишь усталость и что-то похожее на смирение. Следом вышел отец. Тяжёлой, шаркающей походкой. Они молча спустились по лестнице — ступени скрипели под их шагами, — вышли в сад и сели по креслам. Из-за двери кухни тут же показались Лале с Ирем на руках.

— Садитесь, — глухо сказал ага.

Все члены семьи, словно по команде, заняли свои места. Мустафа махнул рукой сестре, взял Ирем к себе на колени, пока Лале усаживалась на самый край кресла — напряжённая, как натянутая струна. Каждый член семьи смотрел на хозяина особняка. Каждый надеялся услышать слова прощения. Но Искандер Улусой молчал. Он вглядывался в лицо своей маленькой внучки, изучал её черты, и думал, думал мучительно, как же ему поступить. И глядя на Ирем, он вдруг вспомнил Лале — маленькую, босоногую, с такими же кудряшками. А потом вспомнил, как сильно она его обидела. Не тем, что ушла, — уйти мог каждый. А тем, что не поверила. Собственный отец бы её защитил. Собственный отец справился бы с любым позором. А она не дала ему шанса.

— Девочка может остаться, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки. — Её будут воспитывать Церен и Хазар.

Мустафа мгновенно положил свои широкие ладони на ушки племянницы, закрывая от подобных разговоров, от слов, которые ребёнку слышать не следовало.

— Но, отец, — глаза Церен округлились от ужаса, — мы не можем лишить Лале дочери. Это бесчеловечно.

— Церен права, папа, — твёрдо добавил Хазар.

Ага поднял ладонь вверх — властно, жёстко, — призывая всех молчать, пока он не окончил.

— Девочка будет жить здесь, пойдёт в школу. Будет видеться с матерью по выходным. Но Лале и Мустафа покинут этот дом и больше никогда не ступят на его порог. Они будут жить в квартире, которую я купил в честь подарка на свадьбу семь лет назад.

В глазах Лале, которая всё это время смотрела на отца с мольбой, вдруг потух огонёк. Он погас, как гаснет свеча на ветру. Она окончательно убедилась: отец не простит и не примет её. Никогда. Мустафа же молчал, стиснув зубы, только из любви к сестре. Лале всю дорогу до Мидьята — долгую, тряскую, полную надежд — умоляла его не грубить отцу, что бы тот ни сказал. И теперь он держался из последних сил.

— Хорошо, папа, — дрожащим голосом произнесла Лале, и слова эти дались ей с трудом. — Если это не обременит Хазара и Церен.

Церен разрыдалась в голос. Не в силах больше видеть боль Лале, она резко встала и ушла в сторону кухни, закрыв лицо руками. Хазар же просто кивнул — коротко, сжав челюсти. Он знал: спорить с отцом сейчас бесполезно.

— Искандер, — Эла мягко коснулась плеча мужа, и её пальцы дрожали, — как мы можем разлучить мать и дочь? Это же против природы, против Бога.

— Так же, как Лале разлучила свою мать с дочерью, — холодно, не поворачивая головы, произнёс ага.

Никто не смел спорить. Тишина повисла в саду, густая и тяжёлая, как грозовая туча. Лале только кивнула — едва заметно, сломленно. Она взяла с рук брата маленькую Ирем, прижала к груди и ушла вслед за Церен на кухню. И только скрипнувшая дверь нарушила тишину.

— Отец, — сказал Мустафа, стараясь сохранить самообладание, хотя голос его предательски дрожал на самых краях, — спасибо, что принял нашу Ирем. Спасибо, что не выгнал её за порог. Но — он замолчал на мгновение, подбирая слова, — что, если Хакан доберётся до Лале? Я не знаю, чего от него теперь ожидать. Он стал другим. Когда Лале увидела в нашей квартире в Стамбуле письмо от него — просто письмо на столе, понимаешь? — и поняла, что он каким-то образом проник внутрь, запертую дверь, оставил его и ушёл, она так испугалась, что не спала несколько ночей. Мы тогда осознали: он способен на всё, что угодно. Абсолютно на всё.

Искандер поджал губы так, что они превратились в тонкую, бледную линию. Внутри него всё разрывалось на части — отцовская любовь боролась с отцовской гордыней, и гордыня пока побеждала. Но он верил в свою правоту крепче, чем в какую-то возможную угрозу. Если рядом с Лале не будет дочери — рассуждал он про себя, — Хакан ей ничего не сделает. Зачем она ему без ребёнка? Так он думал. Так он убеждал себя, хотя в глубине души знал, что это лишь самообман.

— Хакан не знает, где находится эта квартира, — отрезал ага. — Он не найдёт вас, если не будете высовывать нос на улицу. Я буду давать вам деньги. Хватит на жизнь, на еду, на всё необходимое. И не придётся шататься по Мидьяту, попадаться людям на глаза.

Мустафа сжал кулаки. Пальцы побелели от напряжения, ногти впились в ладони. Он чувствовал, как внутри закипает гнев — тот самый, с которым он боролся всю дорогу до Мидьята.

— Хорошо ты откупаешься от собственных детей, — тихо, почти шёпотом произнёс он, и каждое слово сочилось горечью.

Отец не услышал. Слух его, похоже, был избирателен. Услышала лишь мать, которая сидела совсем близко — на соседнем кресле, подобравшись, как натянутая струна. И по её щеке пронеслась ещё одна слеза, оставляя за собой влажный след. Она ничего не сказала, только сжала платок в кулаке.

Лале и Церен сидели на кухне. Здесь пахло свежей выпечкой и корицей, где-то на плите тихо булькал суп, но весь этот уют теперь казался чужим, не имеющим к ним никакого отношения. Пока Церен молчала, не в силах подобрать слова, Лале держала на коленях дочь — свою маленькую, тёплую, родную — и пыталась объяснить ей страшную, невозможную вещь. Почему мать должна её оставить. Почему так нужно. Почему по-другому нельзя.

— Моя маленькая любимая девочка, — всхлипывала Лале, и слова давались ей с трудом, застревали в горле, — ты будешь жить здесь, в этом красивом доме. Со своими бабушкой и дедушкой, с дядями и тётями. С братиком Муратом. Ты ведь уже познакомилась с ним, правда? Он славный мальчик.

— Мамочка, а ты? — голосок Ирем дрогнул, и она подняла на мать свои огромные, полные слёз глаза. — Ты что, оставишь меня тут одну?

Материнское сердце Лале разрывалось на мелкие кусочки. Каждое слово дочери было как нож, и каждый раз он входил всё глубже. Но она пыталась не плакать, пыталась держать лицо, не выдавать всю свою боль, что клокотала внутри. Ради дочери. Ради её счастья и безопасности. Ради того, чтобы уберечь её от Хакана.

— Ирем, — она погладила дочку по голове, — ты будешь здесь счастлива, обещаю тебе. Пойдёшь в школу, у тебя появятся друзья, много-много друзей. Вы будете с ними играть в саду, бегать по дорожкам, сможешь приглашать их в особняк, показывать им свои игрушки.

— А Мустафа? — девочка вцепилась ручками в платье матери. — Мустафа останется со мной?

Лале поцеловала девочку в щёку — солёную от слёз, — прикоснулась своим лбом к её лбу, зажмурилась так крепко, что перед глазами поплыли звёзды. Затем бережно утёрла слезинки, которые катились из глаз малышки.

— Мустафа не останется, — прошептала она. — Ему нужно будет много работать, очень много, — выдумывала на ходу девушка, и ложь эта была горькой, как полынь. — А работа далеко, будет неудобно ездить из особняка каждый день. Понимаешь?

Послышался тихий, сдавленный всхлип Церен. Она сидела в углу кухни, и сердце её тоже разрывалось — на части, на осколки, которые уже не собрать.

— Мамочка, — Ирем замотала головой, и кудряшки запрыгали по плечам, — но ведь Мустафа может купить машину. Большую, красивую. Он будет ездить на работу на машине, а ты будешь со мной. Мы будем ждать его вместе. Разве так нельзя?

Девочка плакала навзрыд — по-детски отчаянно, не сдерживаясь, и её маленькое тельце сотрясалось от рыданий. Церен не выдержала. Она поднялась со своего места, подошла к Лале, присела рядом на корточки — так, что её колени коснулись холодных каменных плит, — и нежно, едва касаясь, погладила малышку по кудрявым волосам.

— Ирем, — заговорила она, и голос её был мягче шёлка, — я позабочусь о тебе, слышишь? Пока ты будешь ходить в школу, я буду тебя водить, каждое утро, за ручку. А потом мы с тобой будем играть в саду, я покажу тебе цветы, которые посадила. А по выходным — она перевела дыхание, — по выходным я буду привозить тебя к маме и дяде Мустафе. Каждую неделю. Обещаю.

Ирем плакала. Это маленькое детское сердце разбивалось на части, и никто не мог его склеить. Она так сильно прижалась к Лале, вжалась всем телом, вцепилась ручонками в её блузку, что у матери на коже появились красные пятна — следы отчаянной, бессильной детской любви. Лале молча гладила дочь по спине, вдыхала запах её волос — такой родной, такой тёплый, — и про себя молилась, чтобы эти выходные никогда не заканчивались.

Лале и Мустафе пришлось уйти.

Хазар молча выгнал из гаража свою дорогую иномарку — чёрную, блестящую, с кожаным салоном, в котором всегда пахло его одеколоном. Он распахнул перед сестрой дверцу, но Лале даже не заметила этого жеста. Она шла, как во сне, не чувствуя ног, не слыша звуков. Мустафа бережно взял её под локоть — она была холодной, словно фарфоровая кукла, — и усадил на заднее сиденье. Сам сел рядом, не отпуская её руки.

Они ехали молча. Дорога петляла, уводя их всё дальше от центра, от особняка, от всего, что было родным. Хазар вёз их в один из самых отдалённых районов Мидьята — туда, где новые дома стояли ещё полупустыми, где улицы были тихими и безлюдными, где их никто не узнает и никто не найдёт. Там их ждала новая жизнь. В пустой квартире, где ещё не ступала ничья нога. Без детского смеха, без утренних объятий, без маленьких кудряшек на подушке. Без любви.