Чужой свет

Несколько разрядила обстановку Инна Александровна, которую Артем, окончательно сбившись с толку, представил после сестры и даже подвел ее к Кире Львовне. Но едва Инна Александровна успела начать говорить о своем "особенном удовольствии", как Кира Львовна, не дослушав ее, быстро повернулась к Артему и, усаживаясь (без приглашения) на маленький диванчик в углу у окна, воскликнула:

– Где же ваш кабинет? И… и где квартиранты? Вы же сдаете комнаты?

Артем ужасно покраснел и запнулся, пытаясь что-то ответить, но Кира Львовна тут же добавила:

– Где же тут держать квартирантов? У вас и кабинета нет. А это выгодно? – обратилась она вдруг к Инне Александровне.

– Это несколько хлопотно, – ответила та; – разумеется, должна быть выгода. Мы, впрочем, только что…

Но Кира Львовна опять уже не слушала: она смотрела на Артема, смеялась и кричала ему:

– Что у вас за лицо? О, боже мой, какое у вас сейчас лицо!

Прошло несколько мгновений этого смеха, и лицо Артема действительно сильно исказилось: его оцепенение, его комичная, трусливая растерянность вдруг исчезла; но он ужасно побледнел; губы скривились в судороге; он молча, пристально и злобно смотрел в лицо своей гостьи, продолжавшей смеяться.

Был там и еще один наблюдатель, который тоже еще не оправился от своего почти онемения при виде Киры Львовны; но он, хоть и стоял "столбом" на прежнем месте в дверях гостиной, все же успел заметить бледность и зловещее изменение лица Артема. Этим наблюдателем был Кирилл. Почти в испуге он вдруг машинально шагнул вперед.

– Выпейте воды, – прошептал он Артему. – И не смотрите так…

Было видно, что он сказал это без всякого расчета, без особого умысла, просто по первому побуждению; но слова его произвели чрезвычайное действие. Казалось, вся злоба Артема вдруг обрушилась на Кирилла: он схватил его за плечо и смотрел на него молча, мстительно и ненавистно, словно не в силах вымолвить ни слова. Произошло всеобщее замешательство: Инна Александровна даже слегка вскрикнула, Птицын шагнул вперед в беспокойстве, Коля и Фердыщенко, появившиеся в дверях, остановились в изумлении, одна Вера по-прежнему смотрела исподлобья, но внимательно наблюдая. Она не садилась, а стояла сбоку, возле матери, скрестив руки на груди.

Но Ганя тут же взял себя в руки, почти сразу после своей выходки, и натянуто хихикнул. Он окончательно пришел в себя.

– Да вы что, Кирилл, доктор что ли? – воскликнул он, стараясь говорить как можно более весело и непринужденно. – Даже напугали меня! Инга Петровна, разрешите представить вам, это просто находка, хотя я и сам только сегодня утром познакомился.

Инга Петровна с удивлением посмотрела на Кирилла.

– Кирилл? Он Кирилл? Представляете, а я только что, в приемной, приняла его за курьера и отправила докладывать! Ха-ха-ха!

– Ничего страшного, ничего страшного! – подхватил Федор, торопливо подходя и радуясь, что все начали смеяться. – Ничего страшного: se non è vero…

– Да я вас чуть ли не отругала, Кирилл. Простите, пожалуйста. Федор, а вы-то что здесь, в такой час? Я думала, хоть вас не застану. Кто? Какой Кирилл? Соколов? – переспросила она Ганю, который, все еще держа Кирилла за плечо, успел его представить.

– Наш квартирант, – повторил Ганя.

Очевидно, Кирилла представляли как нечто необычное (и пригодившееся всем как выход из неловкой ситуации), чуть ли не подсовывали Инге Петровне. Кирилл даже отчетливо услышал слово "чудик", прошептанное сзади, кажется, Федором, в пояснение Инге Петровне.

– Скажите, почему же вы не разуверили меня тогда, когда я так ужасно… в вас ошиблась? – продолжала Инга Петровна, рассматривая Кирилла с головы до ног самым наглым образом. Она с нетерпением ждала ответа, словно была уверена, что ответ будет настолько глупым, что невозможно будет не засмеяться.

– Я удивился, увидев вас так внезапно… – пробормотал Кирилл.

– А как вы узнали, что это я? Где вы меня видели раньше? Что это, в самом деле, мне кажется, что я его где-то видела? И позвольте спросить, почему вы тогда застыли на месте? Что во мне такого ошеломляющего?

– Ну же, ну! – продолжал кривляться Федор. – Да говори же! О, господи, что бы я на такой вопрос наговорил! Да говори же… Тюфяк же ты, Кирилл, после этого!

– Да и я бы наговорил на вашем месте, – засмеялся Кирилл Федору. – Тогда меня ваш портрет очень поразил, – продолжал он Инге Петровне. – Потом я с семьей Кузнецовых о вас говорил… а рано утром, еще до въезда в Москву, в поезде, мне много о вас рассказывал Артем Рогожин… И в тот самый момент, когда я вам дверь открыл, я о вас тоже думал, а тут вдруг и вы.

– А как же вы меня узнали, что это я?

– По портрету и…

– И еще?

– И еще потому, что именно такой я вас и представлял… Мне тоже казалось, что я вас где-то видел.

– Где? Где?

– Я ваши глаза точно где-то видел… да этого не может быть! Это я так… Я здесь никогда и не был. Может быть, во сне…

– Ай да Кирилл! – закричал Федор. – Нет, я свое: se non è vero – беру назад. Впрочем… впрочем, ведь это он все по наивности! – добавил он с сожалением.

Князь произнес заученные слова сбивчиво, голос дрожал, каждое движение выдавало крайнее возбуждение. Ярослава смотрела на него с явным интересом, но насмешливость исчезла. Внезапно, громкий, незнакомый голос, прозвучавший из-за спин плотной толпы, окружившей князя и Ярославу, словно рассек воздух, раздвинул людей в стороны. Перед Ярославой стоял собственной персоной глава семейства, генерал Ивлев. На нем был строгий костюм и свежая рубашка; усы тщательно подкручены…

Григорий больше не мог сдерживаться.

Самолюбивый и честолюбивый до болезненности, до навязчивых мыслей; искавший все эти месяцы хоть какую-нибудь опору, чтобы выглядеть достойнее и благороднее; ощущавший себя новичком на выбранном пути, боявшийся не выдержать; в отчаянии решившийся, наконец, дома, где он был полновластным хозяином, на полную дерзость, но не смевший проявить ее перед Ярославой, сбивавшей его с толку до последнего момента и безжалостно державшей над ним верх; "нетерпеливый нищий", по меткому выражению самой Ярославы, о чем ему уже успели донести; поклявшийся жестоко отомстить ей за все это в будущем, и в то же время по-детски мечтавший примирить все противоречия, – он должен был теперь испить эту горькую чашу до дна, и, главное, в такой момент! Еще одно непредвиденное, но самое страшное испытание для тщеславного человека – мука стыда за своих близких, в собственном доме, выпала на его долю. "Да стоит ли вообще этого вознаграждение!" – промелькнуло в голове у Григория.

В этот самый миг воплощалось то, что последние два месяца являлось ему лишь в ночных кошмарах, сковывая ужасом и обжигая стыдом: наконец-то состоялась семейная встреча его отца с Вероникой Олеговной. Иногда, дразня и раздражая себя, он пытался представить себе Виталия Петровича во время свадебной церемонии, но никогда не мог довести эту мучительную картину до конца и поспешно отбрасывал ее. Возможно, он непомерно преувеличивал катастрофу; но с тщеславными людьми всегда так. За эти два месяца он успел все обдумать и решиться, дав себе слово во что бы то ни стало утихомирить отца, хотя бы на время, и спрятать его, если возможно, даже из Москвы, согласна на то мать или нет. Десять минут назад, когда вошла Вероника Олеговна, он был настолько поражен, настолько ошеломлен, что совершенно забыл о возможности появления на сцене Виталия Петровича и не предпринял никаких мер. И вот отец здесь, перед всеми, да еще и торжественно подготовившись, во фраке, именно в тот момент, когда Вероника Олеговна "только и ждет случая, чтобы осыпать его и его домашних насмешками". (В этом он был уверен.) Да и в самом деле, что означает ее нынешний визит, как не это? Подружиться с его матерью и сестрой или оскорбить их у него же дома она приехала? Но по тому, как расположились обе стороны, сомнений уже не оставалось: его мать и сестра сидели в стороне, словно оплеванные, а Вероника Олеговна даже и позабыла, кажется, что они в одной с ней комнате… И если она так себя ведет, то, конечно, у нее есть своя цель!

Кирилл подхватил Виталия Петровича и подвел его.

– Виталий Петрович Иволгин, – с достоинством произнес нагнувшийся и улыбающийся генерал, – старый, несчастный солдат и отец семейства, счастливого надеждой заключить в себе такую прелестную…

Он не договорил; Кирилл быстро подставил ему сзади стул, и генерал, несколько ослабевший в этот послеобеденный час, так и шлепнулся, или, лучше сказать, упал на стул, но это, впрочем, его не смутило. Он уселся прямо напротив Вероники Олеговны и с приятной ужимкой медленно и эффектно поднес ее пальчики к своим губам. Вообще генерала довольно трудно было смутить. Внешность его, за исключением некоторой неряшливости, все еще была вполне прилична, о чем он сам прекрасно знал. Ему доводилось бывать прежде в очень хорошем обществе, из которого он был исключен окончательно всего лишь года два-три назад. С этого же срока он и предался слишком уж без удержу некоторым своим слабостям; но ловкая и приятная манера оставалась в нем и до сих пор. Вероника Олеговна, казалось, чрезвычайно обрадовалась появлению Виталия Петровича, о котором, конечно, знала понаслышке.

– Я слышал, что сын мой… – начал было Виталий Петрович.

– Да, сын ваш! Хороши и вы тоже, папенька-то! Почему вас никогда не видно у меня? Что, вы сами прячетесь или сын вас прячет? Вам-то уж можно приехать ко мне, никого не компрометируя.

– Дети двадцать первого века и их родители… – начал было опять генерал.

– , прошу, отпустите Аркадия Петровича на минутку, его зовут, – громко произнесла Ирина Петровна.

– Отпустить? Да что вы, я столько о нем слышала, так давно хотела увидеть! И какие у него дела? Он же на пенсии? Вы меня не оставите, генерал, не уйдете?

– Обещаю, он сам к вам приедет, но сейчас ему нужен отдых.

– Аркадий Петрович, говорят, вам нужен отдых! – воскликнула с недовольной гримасой, словно капризная девчонка, у которой отбирают игрушку.

Генерал еще больше усугубил неловкость ситуации.

– Друг мой! Друг мой! – укоризненно произнес он, обращаясь к жене и положив руку на сердце.

– Мама, ты не уйдешь? – громко спросила Вера.

– Нет, Верочка, досижу до конца.

не могла не слышать вопроса и ответа, но ее веселость, казалось, только усилилась. Она снова засыпала генерала вопросами, и через несколько минут он уже произносил речи под громкий смех присутствующих.

Коля дернул князя за рукав.

– Уведите его хоть вы! Пожалуйста! – У мальчика в глазах стояли слезы от возмущения. – Ох, проклятый этот Глеб! – пробормотал он про себя.

– С Иваном Сергеевичем Морозовым я действительно был очень дружен, – разошелся генерал, отвечая на вопросы Настасьи Филипповны. – Я, он и покойный князь Борис Николаевич Романов, сына которого я сегодня обнял после двадцатилетней разлуки, мы были неразлучны, как три мушкетера: Атос, Портос и Арамис. Но увы, один в могиле, пал жертвой клеветы и пули, другой перед вами и все еще борется с клеветой и пулями…

– С пулями? – воскликнула .

– Они здесь, в моей груди, раны, полученные под Гудермесом, и в плохую погоду я их чувствую. В остальном живу как философ, гуляю, играю в моем клубе, как обыватель на пенсии, в нарды и читаю "Независимую газету". Но с нашим Портосом, Морозовым, после истории трехлетней давности в аэропорту из-за собачки, я окончательно порвал.

– Собачки? Что это такое? – с любопытством спросила . – Собачка? Позвольте, и в аэропорту!.. – словно припоминая.

– О, глупая история, не стоит и повторять: из-за гувернантки княгини Белозерской, фрау Шнайдер, но… не стоит и вспоминать.

– Нет, расскажите обязательно! – весело воскликнула .

– А я еще не слышал! – заметил Федор: – c'est du nouveau.

– Аркадий Петрович! – снова раздался умоляющий голос Ирины Петровны.

– Папа, тебя зовут, – крикнул Коля.

– Короче говоря, история ская, – начал генерал Аркадий Петрович с довольным видом. – Два года назад, ну почти, как раз открыли новую Московско-Тверскую трассу. Я, уже в гражданском, оформлял отставку, важные дела, взял билет в СВ. Зашел, сижу, курю. Ну, то есть, продолжаю, я еще до посадки начал. Один в купе. Курить вроде как нельзя, но и не запрещено, как обычно, смотря кто ты. Окно открыто. И тут, прямо перед отправлением, заходят две дамы с болонкой, напротив меня. Опоздали. Одна разодета как пава, в небесно-голубом, другая скромнее, в черном шелке. Симпатичные, смотрят свысока, говорят по-английски. Я, естественно, ноль внимания, курю. Ну, подумал было, но продолжаю, раз окно открыто. У голубой дамы болонка на коленях, крошечная, в кулак поместится, черная, лапки белые, редкость. Ошейник серебряный с гравировкой. Я – ничего. Замечаю только, дамы, кажется, злятся, из-за сигары, конечно. Одна в лорнет уставилась, черепаховый. Я опять-таки ничего: ведь молчат же! Сказали бы, попросили, есть же язык! А то молчат… и вдруг – без малейшего предупреждения, вообще без всякого, как будто с катушек слетела – голубая хвать у меня сигару из рук и в окно. Поезд мчит, я как дурак смотрю. Дикарка! Просто дикая баба, из леса вылезла. Хотя, дама видная, полная, высокая, блондинка, румяная (даже слишком), глаза на меня сверкают. Молча, с необыкновенной вежливостью, с совершенной вежливостью, с утонченной, так сказать, вежливостью, двумя пальцами беру болонку за шкирку и швырк ее за окно, вслед за сигарой! Только взвизгнула! Поезд мчит дальше…

– Вы чудовище! – закричала Вероника Андреевна, хохоча и хлопая в ладоши как ребенок.

– Браво, браво! – орал Федор Ильич. Усмехнулся и Глеб Борисович, которому тоже было неприятно появление генерала. Даже Костя засмеялся и крикнул: "Браво!"

– И я прав, прав, трижды прав! – с жаром продолжал торжествующий генерал. – Потому что если в вагонах сигары запрещены, то собаки – тем более.

– Молодец, батя! – восторженно вскричал Костя. – Отлично! Я бы точно так же поступил!

– Но что же дама? – с нетерпением спросила Вероника Андреевна.

– А, вот тут-то вся засада, – продолжал генерал, нахмурившись. – Ни слова не говоря, без малейшего предупреждения, она хвать меня по щеке! Дикая женщина, просто дикая!

– А вы?

Генерал опустил глаза, поднял брови, пожал плечами, сжал губы, развел руками, помолчал и вдруг сказал:

– Не сдержался!

– И больно? Больно было?

– Клянусь, не нарочно! Вышел конфуз, но без злого умысла. Я лишь машинально отмахнулся, чисто инстинктивно. Но тут сам черт попутал: эта блондинка оказалась то ли британка, репетиторша, то ли что-то вроде компаньонки у княгини Волконской, а та, в темном платье, – старшая из Волконских, старая дева лет под сорок. А всем известно, какие отношения у генеральши Куропатовой с семейством Волконских. Все княжны в шоке, слезы градом, траур по любимой болонке, визг шестерых девиц, вопли англичанки – форменный бедлам! Ну, конечно, ездил потом с повинной, умолял о прощении, письмо написал, но не приняли ни меня, ни послание, а с Куропатовой – разлад, отлучение, изгнание!

– Позвольте, но как же так? – вдруг перебила . – Дней пять назад я читала в «Независимом Курьере» – а я регулярно просматриваю «Независимый Курьер» – абсолютно идентичную историю! Ну, просто один в один! Произошло это где-то в поезде, кажется, между Самарой и Оренбургом, с каким-то французом и англичанкой: точно так же вырвали сигару, точно так же выбросили за окно собачку, и, в конце концов, все закончилось так же, как у вас. Даже платье было небесно-голубое!

Генерал побагровел, Коля тоже покраснел и схватился за голову; Птицын поспешно отвернулся. Хохотал, как и прежде, один лишь Фердыщенко. Про Ганю и говорить нечего: он все это время стоял, сдерживая невыносимую, мучительную ярость.

– Уверяю вас, – пробормотал генерал, – что со мной все произошло именно так…

– У отца, действительно, вышла неприятная история с мисс Смит, гувернанткой у Волконских, – выпалил Коля. – Я помню.

– Как! Точь-в-точь? Одна и та же история на разных концах страны, и все детали совпадают, вплоть до светло-голубого платья! – не унималась беспощадная . – Я вам эту вырезку из «Курьера» пришлю!

– Но поймите, – продолжал настаивать генерал, – со мной это случилось года три назад…

– А, вот оно что!

захохотала истерически.

– Папа, я прошу тебя выйти на пару слов, – дрожащим, измученным голосом произнес Ганя, машинально схватив отца за рукав. В его взгляде плескалась безграничная ненависть.

В этот самый момент раздался оглушительный звонок в дверь. Звонили так, словно хотели оторвать кнопку. Предвещался необычайный визит. Коля кинулся открывать.

X.

В прихожей вдруг стало очень шумно и тесно; из гостиной казалось, что с улицы вошла целая толпа людей и все продолжают входить. Несколько голосов говорили и выкрикивали что-то одновременно; говорили и выкрикивали и на лестнице, дверь на которую из прихожей, как слышно было, оставалась открытой. Визит принимал странный оборот. Все переглянулись; Ганя бросился в прихожую, но и туда уже вошли какие-то люди.

– А, вот и Иуда! – заорал знакомый князю голос. – Здравствуй, Ганька, мерзавец!

– Он, он самый! – поддакнул другой голос. У князя не оставалось сомнений: один голос принадлежал Рогожину, а другой – Лебедеву.

Гриша, словно парализованный, застыл в дверях зала, безмолвно наблюдая, как вслед за Парфёном Роговым в помещение вливается человек десять, а то и двенадцать. Компания подобралась крайне разношёрстная, и дело было не только в разнообразии, но и в каком-то отталкивающем виде. Некоторые вошли прямо в уличной одежде, в куртках и пуховиках. Откровенно пьяных среди них не было, но все явно были изрядно навеселе. Казалось, каждому из них нужна была поддержка остальных, чтобы решиться войти; поодиночке ни у кого не хватило бы духу, но вместе они словно подталкивали друг друга. Даже Рогов, возглавлявший эту процессию, ступал неуверенно, хотя в его взгляде читалось какое-то намерение, и он казался мрачным и раздражённо-озабоченным. Остальные же представляли собой лишь свиту, или, скорее, банду поддержки. Помимо Лёхи Карася, здесь был и завитой Залежин, скинувший свою куртку в прихожей и вошедший развязной походкой, и пара-тройка похожих на него господ, явно из лавочников. Какой-то тип в полувоенном бушлате; какой-то маленький и чрезвычайно толстый мужичок, беспрестанно хихикавший; какой-то огромный детина под два метра ростом, тоже невероятно тучный, крайне угрюмый и молчаливый, и, очевидно, делавший ставку на свои кулаки. Затесался один студент-медик; один вертлявый полицейский. С лестничной площадки заглядывали в прихожую две какие-то дамы, но не решались войти; Коля захлопнул перед их носами дверь и задвинул щеколду.

– Здорово, Гришка, мерзавец! Что, не ждал Парфёна Рогова? – повторил Рогов, дойдя до гостиной и остановившись в дверях напротив Гриши. Но в этот момент он вдруг заметил в комнате, прямо перед собой, Алину Филипповну. Очевидно, он и представить себе не мог, что встретит её здесь, потому что её появление произвело на него ошеломляющее впечатление; он так побледнел, что даже губы его посинели. – Значит, это правда! – проговорил он тихо и как бы про себя, с совершенно потерянным видом; – конец!.. Ну… Ответишь же ты мне теперь! – проскрежетал он вдруг, с неистовой злобой глядя на Гришу… – Ну… ах!..

Он даже задыхался, с трудом выговаривая слова. Машинально он двинулся в гостиную, но, переступив порог, вдруг увидел Нину Александровну и Варю и остановился, несколько смутившись, несмотря на своё волнение. За ним проследовал Карась, не отставая от него ни на шаг, как тень, затем студент, громила с кулаками, Залежин, раскланивавшийся направо и налево, и, наконец, протиснулся коротенький толстяк. Присутствие дам несколько сдерживало их, и, очевидно, сильно мешало им, конечно, только до поры до времени, до первого крика и начала… Тогда уж никакие дамы не смогли бы их остановить.

– Как? И ты здесь, князь? – рассеянно пробормотал Рогов, отчасти удивлённый встречей с князем; – все при параде, э-эх! – вздохнул он, уже забыв о князе и снова переводя взгляд на Алину Филипповну, всё приближаясь и притягиваясь к ней, словно магнитом.

Алина Филипповна тоже с беспокойным любопытством разглядывала незваных гостей.

Гриша, наконец, пришёл в себя.

– Позвольте, что это значит вообще? – громко произнес он, обводя строгим взглядом вошедших и обращаясь главным образом к Игнату: – Вы что, в притон попали, господа? Здесь моя мать и сестра…

– Видим, что мать и сестра, – пробурчал сквозь зубы Игнат.

– Это очевидно, что мать и сестра, – подтвердил для вида Лёха.

Мужик с кулаками, решив, видимо, что настал его час, начал что-то невнятно бормотать.

– Но тем не менее! – вдруг и как-то чрезмерно, взрывообразно повысил голос Гарик: – Во-первых, прошу всех пройти в гостиную, а во-вторых, позвольте узнать…

– Вишь, не узнает! – злобно ухмыльнулся Игнат, не двигаясь с места: – Игната не признал?

– Я, допустим, с вами где-то пересекался, но…

– Вишь, где-то пересекался! Да я тебе всего три месяца назад двести тысяч отцовских проиграл, старик от этого и помер, не успел узнать; ты меня втянул, а Костя мухлевал. Не узнаешь? Петька свидетель! Да покажи я тебе три штуки баксов, вынь сейчас из кармана, так ты за ними на коленях до Пулково доползешь, – вот ты кто! Душонка твоя такая! Я и сейчас тебя за деньги приехал купить, не смотри, что я в берцах пришел, у меня денег, брат, полно, всего тебя со всем твоим скарбом куплю… захочу, всех вас куплю! Все куплю! – распалялся и словно пьянел все больше и больше Игнат. – Эх! – крикнул он: – Кира Филипповна! Не гоните, скажите словечко: вы за него замуж выходите или нет?

Игнат задал свой вопрос как безумец, как будто обращаясь к божеству, но со смелостью приговоренного к казни, которому уже нечего терять. В смертельной тоске ждал он ответа.

Кира Филипповна окинула его насмешливым и надменным взглядом, но потом посмотрела на Валю и на Нину Александровну, взглянула на Гарика и внезапно переменила тон.

– Совсем нет, что с вами? И с чего вы взяли спрашивать? – ответила она тихо и серьезно, и как бы с некоторым удивлением.

– Нет? Нет?! – вскричал Игнат, чуть не теряя рассудок от радости: – Так нет же?! А мне сказали… Ах! Ну!.. Кира Филипповна! Говорят, вы обручились с Гариком! С ним-то? Да разве это возможно? (Я им всем говорю!) Да я его всего за сто тысяч куплю, дам ему миллион, ну три, чтоб отступился, так он накануне свадьбы сбежит, а невесту всю мне оставит. Ведь так, Гарик, подлец! Ведь взял бы три миллиона! Вот они, вот! С тем и ехал, чтобы с тебя расписку такую взять; сказал: куплю, – и куплю!

– Пошел вон отсюда, ты пьян! – крикнул красневший и бледневший по очереди Гарик.

За его криком внезапно раздался взрыв нескольких голосов; вся команда Игната давно ждала сигнала. Лёха что-то с чрезвычайным усердием шептал на ухо Игнату.

– Правда, чиновник! – ответил Игнат: – Правда, пьяная душа! Эх, ладно. Кира Филипповна! – вскричал он, глядя на нее, как помешанный, робея и вдруг осмелевая до дерзости: – Вот восемнадцать миллионов! – и он швырнул перед ней на столик пачку в белой бумаге, перевязанную крест-накрест резинками. – Вот! И… и еще будет!

Он не решился озвучить, что именно крутилось у него в голове.

– Ни-ни-ни! – зашептал ему на ухо Лебедев, с перепуганным видом. Было ясно, что его ужаснула сумма, и он предлагал начать с чего-то гораздо более скромного.

– Нет, брат, тут ты совсем не понимаешь, куда влез… да и я, похоже, дурак с тобой заодно! – вдруг спохватился Рогожин, вздрогнув под пронзительным взглядом Анастасии Филипповны. – Эх! Наврал я, тебя послушал, – добавил он с искренним сожалением.

Анастасия Филипповна, внимательно посмотрев на растерянное лицо Рогожина, вдруг расхохоталась.

– Восемнадцать тысяч мне? Сейчас посмотрим, что за мужик! – внезапно заявила она с наглой фамильярностью и приподнялась с дивана, словно собираясь уйти. Ганя, затаив дыхание, наблюдал за происходящим.

– Так сорок тысяч, сорок, а не восемнадцать, – заорал Рогожин. – Ванька Птицын и Бискуп к семи вечера обещали сорок тысяч привезти. Сорок тысяч! Все на стол!

Сцена становилась все более отвратительной, но Анастасия Филипповна продолжала смеяться и не уходила, словно специально затягивала ее. Нина Александровна и Варя тоже поднялись со своих мест и испуганно, молча, ждали, чем все это закончится. Глаза Вари сверкали, а на Нину Александровну все это подействовало крайне болезненно; она дрожала и, казалось, вот-вот потеряет сознание.

– А коли так – сто! Сегодня же сто тысяч покажу! Птицын, выручай, руки погреешь!

– Ты с ума сошел! – прошептал Птицын, быстро подходя к нему и хватая за руку. – Ты пьян, сейчас полицию вызовут. Ты где вообще?

– Врет спьяну, – проговорила Анастасия Филипповна, словно поддразнивая его.

– А вот и не вру, будут! К вечеру будут. Птицын, выручай, процентщик ты этакий, что хочешь бери, достань к вечеру сто тысяч; докажу, что не сдамся! – воодушевился Рогожин до восторга.