Чужой свет

– Но, позвольте, что здесь происходит? – грозно и неожиданно воскликнул рассерженный Ардалион Александрович, приближаясь к Рогожину. Неожиданность выходки молчаливого старика придала ей комичности. Послышался смех.

– Это еще что такое? – засмеялся Рогожин. – Пойдем, старик, проспишься!

– Это уже низость! – крикнул Коля, чуть не плача от стыда и обиды.

– Неужели среди вас не найдется никого, кто выведет эту нахалку отсюда! – воскликнула Варя, вся дрожа от гнева.

– Это меня-то нахалкой называют! – с пренебрежительной веселостью ответила Анастасия Филипповна. – А я, дура, приехала их к себе на вечер звать! Вот как ваша сестрица меня принимает, Гавриил Ардалионович!

Ганя несколько секунд стоял, словно пораженный молнией, от выходки сестры. Но увидев, что Анастасия Филипповна действительно собирается уходить, он в исступлении бросился на Варю и в ярости схватил ее за руку.

– Что ты натворила? – закричал он, глядя на нее так, словно хотел испепелить ее на месте. Он совершенно потерял голову и плохо понимал, что делает.

– Что ты творишь? Куда волочешь? Неужели извиняться за то, что она мать твою оскорбила и в дом твой явилась скандалить? Ничтожный ты человек! – выкрикнула Варя, торжествуя и вызывающе глядя на брата.

Несколько долгих мгновений они стояли лицом к лицу. Герман все еще сжимал ее руку. Варя дернула раз, другой, изо всех сил, но не смогла вырваться и вдруг, потеряв самообладание, плюнула брату прямо в лицо.

– Ну, молодец! – воскликнула Полина Филипповна. – Браво, Птицын, поздравляю!

У Германа в глазах потемнело, и он, забыв обо всем, замахнулся на сестру. Удар неминуемо пришелся бы ей в лицо. Но внезапно другая рука остановила его.

Между ним и Варей стоял Кирилл.

– Довольно, прекратите! – произнес он настойчиво, но и сам дрожал, словно от сильнейшего потрясения.

– Да ты всегда мне дорогу переходишь! – взревел Герман, отпустив руку Вари, и освободившейся рукой, в ярости, со всего размаха ударил Кирилла по щеке.

– Ах! – ахнул Коля. – Боже мой! Восклицания раздались со всех сторон. Кирилл побледнел. Со странным, укоряющим взглядом он посмотрел Герману прямо в глаза; губы его дрожали и пытались что-то сказать; какая-то неуместная улыбка исказила их.

– Ну, это я… прощу… а ее… все равно не дам… – тихо произнес он наконец, но вдруг не выдержал, отвернулся от Германа, закрыл лицо руками, отошел в угол, встал лицом к стене и прерывающимся голосом проговорил: – О, как вы потом будете стыдиться своего поступка!

Герман действительно стоял, словно раздавленный. Коля бросился обнимать и целовать Кирилла; за ним Рогожин, Варя, Птицын, Нина Александровна, все, даже старик Ардалион Александрович.

– Ничего, ничего! – бормотал Кирилл, с той же неуместной улыбкой.

– И будет каяться! – закричал Рогожин. – Будешь стыдиться, Герка, что такую… овцу (он не мог подобрать другого слова) оскорбил! Кирилл, душа моя, брось их, плюнь на них, поедем! Узнаешь, как любит Рогожин!

Полина Филипповна тоже была поражена и поступком Германа, и ответом Кирилла. Обычно бледное и задумчивое лицо ее, так не гармонировавшее с ее прежним смехом, было взволновано новым чувством; однако она словно не хотела его показывать, и насмешка словно усиливалась на ее лице.

– Где-то я видела его лицо! – произнесла она вдруг серьезно, вспомнив свой прежний вопрос.

– А вам не стыдно! Разве вы такая, какой сейчас представляетесь? Да может ли это быть! – воскликнул Кирилл с глубоким сердечным укором.

Полина Филипповна удивилась, усмехнулась, но словно что-то пряча под улыбкой, несколько смутившись, взглянула на Германа и пошла из гостиной. Но не дойдя до прихожей, вдруг вернулась, быстро подошла к Нине Александровне, взяла ее руку и поднесла к губам.

– Да я и правда не такая… – прошептала она, вспыхнув краской, словно от внезапного ожога. Развернувшись, она выскользнула из комнаты так стремительно, что никто не успел понять, зачем она вернулась. Лишь заметили, как она что-то шепнула Ирине Петровне и, кажется, коснулась ее руки губами. Варя, наблюдавшая за ней, была поражена.

Артем опомнился и кинулся вслед за Аллой Филипповной, но она уже была за дверью. Он настиг ее на лестничной площадке.

– Не надо провожать! – бросила она через плечо. – До вечера! Обязательно, слышите?

Он вернулся в квартиру растерянный, погруженный в раздумья. Тяжелое предчувствие сдавило его сердце, еще сильнее, чем прежде. В голове мелькнул образ Кирилла… Он был настолько рассеян, что едва заметил, как мимо него пронеслась шумная компания, вывалившаяся из квартиры вслед за Кириллом. Все возбужденно обсуждали что-то. Сам Кирилл шел рядом с Олегом и что-то горячо доказывал, явно торопясь.

– Пролетел, Артемка! – крикнул он, проходя мимо. Артем с тревогой посмотрел им вслед.

XI.

Лев вышел из гостиной и заперся в своей комнате. Сразу же прибежал Денис, чтобы утешить его. Казалось, этот мальчик теперь не мог от него отвязаться.

– Правильно, что ушли, – заявил он. – Там сейчас такой бедлам начнется, еще хуже, чем раньше. И так у нас каждый день, и все из-за этой Аллы Филипповны.

– У вас тут много всего накопилось, Денис, – заметил Лев.

– Да уж, накопилось. Про нас и говорить нечего. Сами виноваты. А у меня есть один друг, ему еще хуже. Хотите, я вас познакомлю?

– Очень хочу. Твой одноклассник?

– Ну, почти одноклассник. Я вам потом все расскажу… А Алла Филипповна красивая, как по-вашему? Я ведь ее до этого ни разу не видел, хотя очень хотел. Просто ослепила. Я бы Артему все простил, если бы он по любви; но зачем он деньги берет, вот в чем беда!

– Да, твой брат мне не очень нравится.

– Еще бы! Вам-то после… Знаете, терпеть не могу эти общественные мнения. Какой-нибудь псих или дурак, или отморозок даст пощечину, и все, человек на всю жизнь опозорен, и смыть это можно только кровью, или чтобы у него на коленях прощения вымаливали. По-моему, это бред и пережиток прошлого. На этом у Лермонтова "Маскарад" построен, и – глупо, по-моему. Ну, то есть, я хочу сказать, неправдоподобно. Хотя он ее почти в юности написал.

– Мне твоя сестра очень понравилась.

– Как она Артемке в лицо плюнула! Смелая Варька! А вы так не плюнули, и я уверен, что не потому, что смелости не хватает. О, вот и она сама, легка на помине. Я знал, что она придет; она честная, хоть и не без греха.

– А тебе тут нечего делать, – накинулась на него Варя. – Иди к отцу. Он вам не надоедает, Лев Николаевич?

– Совсем нет, наоборот.

– Ну, пошли, старший! Вот это в ней и плохо. Кстати, я думал, что отец точно с Кириллом уедет. Наверное, теперь жалеет. Надо посмотреть, что с ним на самом деле, – добавил Денис, выходя.

– Слава богу, маму успокоила и уложила, и истерика не повторилась. Гавриил смущен и глубоко задумался. Есть над чем. Какой урок! Я еще раз поблагодарить пришла и спросить, Лев Николаевич: вы до сих пор с Алевтиной Филипповной не знакомы?

– Нет, не был знаком.

– С чего вдруг вы ей прямо сказали, что она "не такая"? И, кажется, попали в точку. Оказалось, что и правда, может, не такая. Впрочем, я ее не понимаю! Конечно, хотела оскорбить, это ясно. Я и раньше о ней много странного слышала. Но если она приехала нас звать, то почему так с мамой обращалась? Птицын ее отлично знает, говорит, что тоже не мог ее узнать. А с Родионом? Так нельзя разговаривать, если себя уважаешь, в чужом доме… Мама тоже о вас волнуется.

– Ничего! – отмахнулся Лев Николаевич.

– И как она вас послушалась…

– Чего послушалась?

– Вы ей сказали, что ей стыдно, и она вдруг изменилась. Вы на нее влияете, Лев Николаевич, – добавила Варвара, слегка усмехнувшись.

Дверь распахнулась, и неожиданно вошел Гавриил. Он даже не смутился, увидев Варвару; помедлил у порога и решительно подошел к Льву Николаевичу.

– Лев Николаевич, я поступил низко, простите меня, пожалуйста, – выпалил он с чувством. На лице – боль. Лев Николаевич удивленно смотрел и не сразу ответил. – Ну, простите, простите же! – нетерпеливо повторил Гавриил. – Хотите, я вам руку поцелую?

Лев Николаевич поразился и молча обнял Гавриила. Они искренне поцеловались.

– Я никак не думал, что вы такой! – наконец сказал Лев Николаевич, переводя дух. – Я думал, вы… не способны.

– Признать вину? С чего я решил, что вы… не в себе? Вы замечаете то, чего другие не видят. С вами можно поговорить, но… лучше не надо!

– Вот перед кем еще извинитесь, – указал Лев Николаевич на Варвару.

– Нет, это мои враги. Поверьте, Лев Николаевич, много было испытаний; здесь искренне не прощают! – горячо вырвалось у Гавриила, и он отвернулся от Варвары.

– Нет, прощу! – вдруг сказала Варвара.

– И к Алевтине Филипповне вечером поедешь?

– Поеду, если скажешь, но сам подумай: есть ли смысл мне сейчас ехать?

– Она ведь не такая. Загадки загадывает! Фокусы! – Гавриил злобно засмеялся.

– Сама знаю, что не такая, и с фокусами. И еще, Гавриил, кем она тебя считает? Пусть она маме руку поцеловала. Пусть это фокусы, но она ведь над тобой смеялась! Это не стоит семидесяти пяти тысяч, честное слово! Ты еще способен на благородство, потому и говорю. Не езди! Остерегайся! Ничего хорошего не выйдет!

Взволнованная Варвара быстро вышла из комнаты.

– Они все такие! – усмехнулся Гавриил. – Неужели они думают, что я сам не знаю? Да я больше их знаю.

Гавриил сел на диван, явно намереваясь продолжить разговор.

— Если ты сам в курсе, — достаточно тихо спросил Ярослав, — то зачем ты ввязался в эту аферу, зная, что она и половины этих денег не стоит?

— Я не об этом, — пробормотал Геннадий. — Кстати, скажи, что ты думаешь? Мне важно твое мнение: эта "афера" стоит тех ста пятидесяти тысяч или нет?

— По-моему, нет.

— Ну, понятно. И жениться на ней позорно?

— Очень позорно.

— Тогда знай, я женюсь, и теперь уже точно! Раньше сомневался, а сейчас нет! Не перебивай! Я знаю, что ты хочешь сказать…

— Я не о том, что ты думаешь. Меня удивляет твоя уверенность…

— В чем? Какая уверенность?

— В том, что Антонина Филипповна обязательно согласится, что все уже решено. И, во-вторых, даже если согласится, что эти сто пятьдесят тысяч ты получишь прямо в руки. Впрочем, я, конечно, многого не знаю.

Геннадий резко повернулся к Ярославу.

— Конечно, ты всего не знаешь, — сказал он, — с чего бы мне посвящать тебя в детали?

— Мне кажется, это обычное дело: женятся из-за денег, а деньги у жены.

— Н-нет, у нас не так… Тут… тут есть нюансы… — пробормотал Геннадий, задумавшись. — А насчет ее ответа, тут все ясно, — быстро добавил он. — Почему ты думаешь, что она откажет?

— Я знаю только то, что видел. Вот и Варвара Ардалионовна говорила…

— Э! Они просто болтают, не знают, что сказать. А над Игнатом она смеялась, я уверен, я это заметил. Это было видно. Раньше сомневался, а теперь понял. Или, может, как она с матерью, с отцом, с Варей обращалась?

— И с тобой.

— Возможно; но тут старая женская обида, и ничего больше. Она очень раздражительная, мнительная и самолюбивая. Как чиновник, которого обошли чином! Ей хотелось показать себя и свое пренебрежение к ним… ну, и ко мне; это правда, не отрицаю… Но все равно за меня выйдет. Ты не представляешь, на что способно человеческое самолюбие: она считает меня мерзавцем за то, что я ее, чужую любовницу, беру за деньги, а не понимает, что другой бы ее еще подлее обманул: начал бы ей либеральные речи толкать, про женское равноправие говорить, и она бы у него как нитка в иголку прошла. Уверил бы самолюбивую дуру (это так легко!), что берет ее за "благородство сердца и за несчастья", а сам бы на деньгах женился. Я не нравлюсь, потому что не хочу лицемерить; а надо бы. А она сама что делает? Не то же самое? Так за что она меня презирает и эти игры затевает? За то, что я не сдаюсь и гордость показываю. Ну, посмотрим!

— Неужели ты ее любил до этого?

– Любил, было дело. Ладно, хватит об этом… Есть женщины, созданные лишь для роли любовниц, и ни для чего больше. Не утверждаю, что Лизавета была моей любовницей. Если захочет жить тихо – и я буду тихим. Если же вздумает бунтовать – тут же брошу, и деньги при себе оставлю. Не хочу выглядеть глупо, прежде всего, не хочу быть смешным.

– Мне кажется, – осторожно заметил Кирилл, – что Лизавета умна. Зачем ей, предчувствуя такие страдания, лезть в петлю? Могла бы и за другого замуж пойти. Вот что меня удивляет.

– А вот тут-то весь расчет! Ты не все знаешь, Кирилл… тут… и, кроме того, она уверена, что я люблю ее до безумия, клянусь тебе. И, знаешь, я крепко подозреваю, что и она меня любит, по-своему, то есть, знаешь поговорку: "Кого люблю, того и бью". Она всю жизнь будет считать меня пустым местом (да это ей, может быть, и нужно), и все равно любить по-своему. Она к этому готовится, такой уж у нее характер. Она очень русская женщина, скажу я тебе. Ну, а я ей свой сюрприз готовлю. Эта сцена с Верой случилась случайно, но мне на руку: она теперь видела и убедилась в моей преданности, и что я все связи ради нее разорву. Значит, и мы не дураки, будь уверен. Кстати, ты что, думаешь, я такой уж болтун? Я, дружище Кирилл, может, и правда зря тебе доверяюсь. Но именно потому, что ты первый из порядочных людей мне встретился, я на тебя и набросился, то есть "набросился" не принимай за шутку. Ты за то не сердишься? Я первый раз, может быть, за два года говорю от души. Здесь ужасно мало честных людей: честнее Птицына нет. Что, ты смеешься, что ли? Негодяи любят честных людей, ты этого не знал? А я ведь… А впрочем, чем я негодяй, скажи мне честно? Что они все вслед за ней меня негодяем называют? И знаешь, вслед за ними и за ней я и сам себя негодяем называю! Вот что подло, так подло!

– Я тебя негодяем больше не буду считать, – сказал Кирилл. – Тогда я тебя уже совсем за злодея принял, и вдруг ты меня так обрадовал. Вот и урок: не судить, не имея опыта. Теперь я вижу, что тебя не только за злодея, но и за слишком испорченного человека считать нельзя. Ты, по-моему, просто самый обыкновенный человек, какой только может быть, разве что слабый очень и совсем не самобытный.

Геннадий язвительно усмехнулся про себя, но промолчал. Кирилл увидел, что его отзыв не понравился, смутился и тоже замолчал.

– Отец у тебя денег просил? – спросил вдруг Геннадий.

– Нет.

— Не давайте повода. А ведь когда-то был вполне приличный человек, я помню. Его в приличные дома звали. И как же быстро они все исчезают, эти старые, порядочные люди! Стоит лишь обстоятельствам измениться, и нет ничего прежнего, словно спичка сгорела. Раньше он так не врал, уверяю вас; прежде он был лишь излишне восторженным, и – вот во что это вылилось! Конечно, водка виновата. Знаете, что он любовницу завел? Он теперь уже не просто безобидный фантазер. Не понимаю, как у мамы хватает терпения. Рассказывал он вам про штурм Мариуполя? Или про то, как у него дрон заговорил? Он ведь до такого доходит.

И Гоша вдруг расхохотался.

— Чего вы так на меня смотрите? — спросил он у Кирилла.

— Да я удивляюсь, что вы так искренне смеетесь. У вас, право, еще детский смех остался. Недавно вы пришли мириться и говорите: "Хотите, я вам руку пожму", — это точно как дети мирятся. Значит, еще способны вы к таким словам и жестам. И вдруг начинаете читать целую проповедь об этом мраке и о этих миллионах. Право, все это как-то нелогично и не может быть правдой.

— Что вы хотите этим сказать?

— То, что вы не слишком ли опрометчиво поступаете? Не стоит ли вам сначала все обдумать? Вероника, возможно, и права.

– Ах, нравственность! Да я и сам знаю, что еще мальчишка, – с жаром перебил его Гарик, – и уж одним тем, что с вами откровенничаю. Я, кент, не из-за бабок в эту муть лезу, – проговорился он, как юнец, задетый за живое, – если б ради выгоды, точно бы прогорел, мозги еще не окрепли. Меня страсть толкает, у меня цель – ого-го! Вы думаете, я семьдесят пять штук получу и сразу тачку куплю? Да я тогда свой старый пуховик до дыр заношу и все тусовки пропущу. Мало кто выдерживает, хотя все барыги, а я хочу до конца дойти. Главное – финиш, вот что важно! Вон Птицын в семнадцать лет на вокзале ночевал, ножичками перочинными торговал и с копейки поднялся; сейчас у него шестьдесят тысяч, но сколько он пахал! А я эту каторгу перескочу и сразу с капитала начну; лет через пятнадцать скажут: "Вот Иволгин, царь горы". Вы говорите, что я не самобытный. Знайте, уважаемый, нет ничего обиднее для современного человека, чем услышать, что он серый, без талантов и ничем не примечателен. Вы меня даже мерзавцем не сочли, и, знаете, я вас за это чуть не придушил! Вы меня сильнее Епанчина задели, который считает меня (без задней мысли, заметьте) способным ему жену продать! Это меня давно уже достало, и я денег хочу. Накоплю бабла, и я стану самым самобытным человеком. Деньги тем и мерзки, что они даже таланты покупают. И будут покупать всегда. Вы скажете, это все по-детски или, может, поэзия, – ну и ладно, мне веселее будет, а дело сделаю. Доведу до конца. Хорошо смеется тот, кто смеется последним! Почему Епанчин меня гнобит? Из вредности? Да нет. Просто потому, что я для него никто. Ну, а потом… Ладно, хватит болтать. Колян уже два раза выглядывал: это он вас жрать зовет. А я пойду. Загляну к вам как-нибудь. Вам у нас понравится; вас сразу в семью примут. Только молчите. Мне кажется, мы с вами либо друзьями, либо врагами станем. А как думаете, кент, если б я вам руку поцеловал (как хотел), стал бы я вам потом врагом?

– Обязательно стали бы, но не навсегда, потом не выдержали бы и простили, – решил князь, подумав и улыбнувшись.

– Эге! Да с вами надо держать ухо востро. Черт знает, вы и тут яду подлили. А кто знает, может, вы мне и враг? Кстати, ха-ха-ха! Забыл спросить: правда, мне показалось, что вам как-то слишком нравится, а?

– Да… нравится.

– Влюблены?

– Н-нет.

Артём покраснел до кончиков ушей и явно страдал. Ладно, не буду смеяться; до встречи. Знаете, она ведь порядочная женщина, верите? Думаете, она спит с этим… с Крутицким? Ничего подобного! Давно уже. Заметили, как она держалась скованно, и несколько раз смутилась? Вот такие и любят доминировать. Ну, пока!

Гриша вышел гораздо увереннее, чем вошел, и явно в хорошем расположении духа. Лёха минут десять сидел неподвижно, погруженный в раздумья.

Колян снова просунул голову в дверь.

– Я не хочу есть, Колян; я только что у Зотовых плотно позавтракал.

Колян вошел и протянул Лёхе записку. От генерала, сложенную и запечатанную. По лицу Коляна было видно, как тяжело ему было ее передавать. Лёха прочитал, поднялся и взял куртку.

– Это два шага, – смущенно сказал Колян. – Он сейчас там сидит, заливает за воротник. И как он себе там кредит заработал, не понимаю? Лёх, братан, только не говори потом нашим, что это я тебе записку передал! Клялся сто раз эти записки не носить, но жалко его; и вот что, ты с ним не церемонься: дай ему немного денег, и дело с концом.

– У меня, Колян, и самого мысль была; мне твоего отца увидеть надо… по одному делу… Пошли…

XII.

Колян проводил Лёху недалеко, до Садовой, в бильярдную, в подвале, вход с улицы. Там направо, в углу, в отдельной кабинке, как старый завсегдатай, сидел Ардалион Александрович, с початой бутылкой на столе и газетой "Независимая Трибуна" в руках. Он ждал Лёху; как только увидел, отложил газету и начал горячо и многословно оправдываться, в чем Лёха почти ничего не понял, потому что генерал был уже изрядно пьян.

– Десяти тысяч у меня нет, – перебил Лёха, – а вот двадцать пять, разменяйте и отдайте мне пятнадцать, а то я совсем без денег останусь.

– О, конечно; и будьте уверены, что это сию же минуту…

– У меня к вам еще просьба, Ардалион Александрович. Вы у Инны Филипповны бывали?

– Я? Я не бывал? Вы мне это говорите? Несколько раз, друг мой, несколько раз! – воскликнул генерал с самодовольной и торжествующей иронией. – Но я, в конце концов, сам прекратил, потому что не хочу поощрять этот непристойный союз. Вы сами видели, вы были свидетелем сегодня утром: я сделал все, что мог сделать отец, но отец мягкий и снисходительный; теперь же выйдет отец другого склада, и тогда посмотрим: победит ли заслуженный ветеран интригу, или бесстыдная содержанка войдет в благороднейшее семейство.

– А я вас как раз хотел попросить, не могли бы вы, как знакомый, представить меня сегодня вечером Инне Филипповне? Мне это нужно непременно сегодня; у меня дело; но я совсем не знаю, как туда попасть. Меня сегодня представляли, но все равно не пригласили: сегодня у нее вечеринка. Я, в принципе, готов пренебречь некоторыми приличиями, и пусть даже смеются надо мной, лишь бы как-нибудь попасть.

– Вы абсолютно, совершенно угадали мою задумку, мой юный друг! – воскликнул генерал в порыве восторга. – Я ведь не из-за этой мелочи вас позвал! – добавил он, ловко подхватывая деньги и пряча их в карман. – Я именно хотел предложить вам стать моим компаньоном в походе к Веронике Филипповне, или, если хотите, в наступлении на Веронику Филипповну! Генерал Епанчин и князь ! Каково, а? Я под видом поздравления с днем рождения выскажу ей наконец свою волю – не напрямую, конечно, а завуалированно, но так, чтобы все было понятно. Тогда уж Гавриил сам решит, как ему быть: с заслуженным отцом и… так сказать… и прочее, или… Но что будет, то будет! Ваша идея просто гениальна. Выдвигаемся в девять, время еще есть.

– Где она живет?

– Далековато отсюда: на Тверской, дом Соколовой, почти у самой площади, на втором этаже… Большого приема у нее не будет, хоть и именинница, так что разойдутся рано…

Вечер давно наступил; князь все сидел, слушал и ждал генерала, который без конца начинал разные истории и ни одну не заканчивал. Сразу после прихода князя он заказал новую бутылку и выпил ее почти залпом, а через час потребовал еще одну, которую тоже осилил. Можно сказать, что генерал успел рассказать почти всю свою жизнь. Наконец, князь поднялся и заявил, что больше ждать не может. Генерал допил остатки из бутылки, встал и вышел из комнаты, шатаясь. Князь был в отчаянии. Он не понимал, как мог так глупо довериться. Впрочем, он никогда никому не доверял; он рассчитывал на генерала лишь для того, чтобы хоть как-то попасть к Веронике Филипповне, пусть даже со скандалом, но не рассчитывал на такой уж грандиозный скандал: генерал оказался совершенно пьян, красноречив до невозможности и говорил без умолку, с чувством и слезами в голосе. Речь шла о том, что из-за отвратительного поведения всех членов его семьи все рушится и что этому пора положить конец. Наконец, они вышли на Садовое кольцо. Оттепель продолжалась; унылый, теплый и гнилой ветер гулял по улицам, машины шлепали по грязи, шины громко шуршали, пешеходы унылой и мокрой толпой бродили по тротуарам. Встречались пьяные.

– Видите эти светящиеся окна второго этажа? – вещал генерал, – Там все мои сослуживцы обитают. А я, самый заслуженный и пострадавший из них, вынужден пешком тащиться к Большому театру, к сомнительной даме! Человек, в теле которого тринадцать пуль… Не верите? А ведь ради меня лично Пирогов слал телеграммы в Париж, Севастополь, находящийся в осаде, был временно оставлен. Нелатон, парижский лейб-медик, выхлопотал пропуск во имя науки и прибыл в осажденный Севастополь, чтобы меня осмотреть. Об этом известно самому высшему начальству: "А, это тот самый Иволгин, у которого тринадцать пуль!" Вот как говорят! Видите этот дом, князь? Там, на втором этаже, живет старый товарищ, генерал Соколович, с прекрасной и многочисленной семьей. Этот дом, плюс еще три на Невском и два на Морской – вот и весь мой нынешний круг общения, точнее, круг личных знакомств. Нина Александровна давно смирилась с обстоятельствами. А я все еще вспоминаю… и, так сказать, отдыхаю в культурном обществе бывших сослуживцев и подчиненных, которые до сих пор меня боготворят. Этот генерал Соколович (хотя я давно у него не был и Анну Федоровну не видел)… знаете, князь, когда сам не принимаешь, то невольно перестаешь и к другим ходить. А между тем… гм… вы, кажется, не верите… Впрочем, почему бы мне не представить сына моего лучшего друга и товарища детства этому очаровательному семейству? Генерал Иволгин и князь ! Вы увидите изумительных девушек, не одну, а целых трех, украшение столицы и общества: красота, образованность, взгляды… женский вопрос, стихи, все это счастливо сочетается, не считая, разумеется, восьмидесяти тысяч рублей приданого, чистыми деньгами, за каждой, что никогда не помешает, ни при каких женских и социальных вопросах… Одним словом, я непременно должен вас представить. Генерал Иволгин и князь !

– Сейчас? Прямо сейчас? Но вы забыли, – попытался возразить князь.

– Ничего я не забыл, идем! Сюда, на эту великолепную лестницу. Удивляюсь, что нет консьержа, но… праздник, наверное, отлучился. Все еще не выгнали этого пьяницу. Соколович всем своим счастьем в жизни и карьере обязан мне, только мне и никому другому, но… вот мы и пришли.