Чужой свет

— Не торопитесь, мама, — воскликнула Вероника, — Ярослав говорит, что во всех своих признаниях особую мысль имел и не просто так говорил.

— Да, да, — смеялись другие.

— Не шутите, милые, еще он, может быть, хитрее всех вас троих вместе. Увидите. Но только что ж вы, Ярослав, про Веронику ничего не сказали? Вероника ждет, и я жду.

— Я ничего не могу сейчас сказать; я скажу позже.

— Почему? Кажется, незаметна?

— О да, заметна; вы необыкновенная красавица, Вероника Ивановна. Вы так хороши, что на вас боишься смотреть.

— И только? А качества? — настаивала генеральша.

— Красоту трудно оценивать; я еще не готов. Красота — загадка.

— Это значит, что вы Веронике загадали загадку, — сказала Алевтина; — разгадай-ка, Вероника. А хороша она, Ярослав, хороша?

— Необычайно! — с жаром ответил Ярослав, с восторгом взглянув на Веронику; — почти как Инна Филипповна, хотя лицо совсем другое!…

Все переглянулись в удивлении.

— Как кто-о-о? — протянула генеральша: — как Инна Филипповна? Где вы видели Инну Филипповну? Какая Инна Филипповна?

— Только что Гавриил Ардалионович Ивану Тихоновичу фото показывал.

— Как, Ивану Тихоновичу фото принес?

— Показать. Инна Филипповна подарила сегодня Гавриилу Ардалионовичу свое фото, а тот принес показать.

— Я хочу видеть! — вскинулась генеральша: — где это фото? Если ей подарила, так и должно быть у него, а он, конечно, еще в кабинете. По средам он всегда приходит работать и никогда раньше четырех не уходит. Позвать сейчас Гавриила Ардалионовича! Нет, я не слишком-то горю желанием его видеть. Сделайте одолжение, Ярослав, голубчик, сходите в кабинет, возьмите у него фото и принесите сюда. Скажите, что посмотреть. Пожалуйста.

— Хорош, да уж простоват слишком, — сказала Алевтина, когда вышел Ярослав.

— Да, уж что-то слишком, — подтвердила Александра, — так что даже и смешон немножко.

И та, и другая как будто не договаривали всю свою мысль.

— Он, впрочем, хорошо с нашими лицами вывернулся, — сказала Вероника, — всем польстил, даже и маман.

— Не остри, пожалуйста, — воскликнула генеральша. — Не он польстил, а я польщена.

— Ты думаешь, он выкручивался? — спросила Алевтина.

— Мне кажется, он не так прост.

– Да ладно вам! – фыркнула Антонина Петровна. – По-моему, вы еще нелепее. Простодушный, но себе на уме, в самом хорошем смысле. Прямо как я.

"Плохо, что я про фото проболтался, – думал про себя Кирилл, направляясь в кабинет и чувствуя легкий укол совести. – Но… может, и к лучшему, что проговорился…" В его голове начала формироваться странная мысль, пока еще не совсем четкая.

Григорий Ардалионович все еще сидел в кабинете, поглощенный бумагами. Видно, не зря зарплату в инвестиционном фонде получал. Он заметно занервничал, когда Кирилл спросил про фото и рассказал, как о нем узнали.

– Эх! Зачем ляпнули! – воскликнул он с досадой. – Ничего вы не понимаете… Простофиля! – пробормотал он про себя.

– Виноват, не подумал; к слову пришлось. Я сказал, что Ирина почти так же хороша, как Вероника Филипповна.

Григорий попросил рассказать подробнее; Кирилл рассказал. Григорий снова усмехнулся.

– Привязались же вы к этой Веронике Филипповне… – пробормотал он, но, не договорив, задумался. Он был явно взволнован. Кирилл напомнил о фото. – Послушайте, Кирилл, – вдруг сказал Григорий, словно его осенило: – у меня к вам огромная просьба… Но я, честно говоря, не знаю…

Он замялся и не договорил; он что-то решал и словно боролся с собой. Кирилл молча ждал. Григорий еще раз испытующе оглядел его.

– Кирилл, – начал он снова, – там на меня сейчас… по одному совершенно дурацкому обстоятельству… и смешному… и в котором я не виноват… ну, в общем, неважно, – там на меня, кажется, немного обижены, поэтому я не хочу туда соваться без приглашения. Мне срочно нужно поговорить с Ириной Ивановной. Я на всякий случай написал пару слов (в его руке оказалась маленькая сложенная бумажка) – и вот не знаю, как передать. Не могли бы вы, Кирилл, передать Ирине Ивановне, сейчас, но только ей одной, так, чтобы никто не видел, понимаете? Это не какой-то секрет, тут нет ничего такого… но… сделаете?

– Мне это не совсем удобно, – ответил Кирилл.

– Ах, Кирилл, мне очень нужно! – взмолился Григорий. – Может, она ответит… Поверьте, только в самом крайнем случае я бы обратился… Кого же мне послать?.. Это очень важно… Для меня это критически важно…

Григорий очень боялся, что Кирилл откажется, и с робкой надеждой смотрел ему в глаза.

– Ладно, я передам.

– Но только так, чтобы никто не заметил, – умолял обрадованный Григорий. – И вот что, Кирилл, я надеюсь, на ваше честное слово, а?

– Я никому не покажу, – сказал Кирилл.

– Записка не запечатана, но… – проговорился слишком взволнованный Григорий и замолчал в замешательстве.

– О, я не прочту, – просто ответил Кирилл, взял фото и вышел из кабинета.

Григорий, оставшись один, схватился за голову.

– Одно ее слово, и я… и я, наверное, все брошу!..

Он больше не мог усидеть за документами, нервы были на пределе от волнения и предвкушения, и начал мерить шагами свой кабинет, перемещаясь из одного угла в другой.

Артем шел, погруженный в раздумья; его неприятно задело поручение, и мысль о записке, которую Гоша передал Ларисе, тоже не добавляла оптимизма. Но, не дойдя пары комнат до гостиной, он внезапно остановился, словно что-то вспомнив, огляделся по сторонам, подошел к окну, поближе к свету, и уставился на фотографию Алины Сергеевны.

Ему словно хотелось понять что-то, скрытое в этом лице, что так поразило его тогда. То давнее впечатление почти не отпускало его, и теперь он как будто спешил что-то перепроверить. Это лицо, необыкновенное по своей красоте и еще чему-то, сейчас поразило его еще сильнее. Словно безмерная гордость и презрение, почти ненависть, читались в нем, и в то же время что-то доверчивое, удивительно наивное; эти два контраста вызывали даже какое-то сочувствие при взгляде на эти черты. Эта ослепительная красота была почти невыносима, красота бледного лица, слегка запавших щек и горящих глаз; странная красота! Артем смотрел с минуту, потом вдруг опомнился, огляделся вокруг, быстро притянул фотографию к губам и поцеловал ее. Когда через минуту он вошел в гостиную, его лицо было совершенно невозмутимым.

Но едва он переступил порог столовой (еще одна комната от гостиной), как в дверях почти столкнулся с выходившей Ларисой. Она была одна.

– Гоша Ардалионович просил меня передать вам это, – сказал Артем, протягивая ей записку.

Лариса остановилась, взяла записку и как-то странно посмотрела на Артема. Ни тени смущения не было в ее взгляде, разве что мелькнуло некоторое удивление, да и то, казалось, относившееся только к Артему. Лариса своим взглядом словно требовала от него объяснений – как он оказался в этом деле вместе с Гошей? – и требовала спокойно и свысока. Они простояли два-три мгновения друг напротив друга; наконец что-то насмешливое едва заметно промелькнуло в ее лице; она слегка улыбнулась и прошла мимо.

Марина Викторовна некоторое время, молча и с некоторым оттенком пренебрежения, рассматривала фотографию Алины Сергеевны, которую она держала перед собой на вытянутой руке, демонстративно и эффектно отдалив от глаз.

– Да, хороша, – произнесла она наконец, – очень даже. Я пару раз ее видела, но только издалека. Так вы такую красоту цените? – обратилась она вдруг к Артему.

– Да… такую… – ответил Артем с некоторым усилием.

– То есть именно такую?

– Именно такую.

– За что?

– В этом лице… много страдания… – произнес Артем, словно невольно, словно разговаривая сам с собой, а не отвечая на вопрос.

– Вы, впрочем, возможно, бредите, – решила Марина Викторовна и надменным жестом отбросила фотографию на стол. Александра взяла ее, к ней подошла Аделина, обе стали рассматривать. В этот момент Лариса снова вошла в гостиную.

– Какая сила! – вдруг воскликнула Аделина, жадно вглядываясь в фотографию из-за плеча сестры.

– Где? Какая сила? – резко спросила Елизавета Прокофьевна.

– Такая красота – это оружие, – пылко заявила Алевтина, – с такой внешностью можно горы свернуть!

Она рассеянно отошла к своему этюднику. Глафира лишь мимолетно взглянула на портрет, прищурилась, слегка выпятила нижнюю губу, отошла в сторону и села, скрестив руки на коленях.

Елизавета Павловна нажала кнопку вызова на столе.

– Позвать сюда Родиона Игнатьевича, он в переговорной, – распорядилась она вошедшей горничной.

– Мам! – многозначительно протянула Антонина.

– Я хочу ему пару слов сказать – и все! – резко оборвала ее Елизавета Павловна, пресекая возражения. Она была явно взвинчена. – У нас, видите ли, тут теперь конспирация, прямо как в шпионском романе! Все в секрете! Какой-то дурацкий протокол, честное слово. И это в таком деле, где нужна полная открытость, ясность, порядочность. Затеваются тут браки, которые мне совсем не по душе…

– Мам, ну что ты такое говоришь? – поспешила остановить ее Антонина.

– Да что тебе, доченька! Тебе самой-то они нравятся? А то, что Кирилл слушает, так мы с ним друзья. Я, по крайней мере, с ним откровенна. Бог ищет людей хороших, разумеется, а злые и взбалмошные ему не нужны; особенно взбалмошные, которые сегодня одно решают, а завтра другое. Понимаешь, Антонина Ивановна? Они, Кирилл, говорят, что я странная, но я людей насквозь вижу. Потому что главное – это душа, а остальное – ерунда. Хотя ум тоже важен, конечно… может, ум даже самое главное. Не ухмыляйся, Глафира, я себе не противоречу: дура с добрым сердцем, но без мозгов – такая же несчастная дура, как и дура с умом, но без сердца. Старая истина. Я вот, наверное, дура с сердцем, но без ума, а ты дура с умом, но без сердца; обе мы несчастны, обе страдаем.

– Да чем же вы так уж несчастны, мам? – не выдержала Алевтина, которая, кажется, единственная из всей компании сохраняла бодрое расположение духа.

– Во-первых, от ученых дочерей, – отрезала Елизавета Павловна, – а так как этого и одного достаточно, то об остальном и говорить нечего. Хватит болтать. Посмотрим, как вы обе (Глафиру я не считаю) с вашим умом и красноречием выкрутитесь, и будешь ли ты, многоуважаемая Антонина Ивановна, счастлива со своим почтенным кавалером?.. А!.. – воскликнула она, увидев входящего Родиона: – вот еще один брачный кандидат пожаловал. Здравствуйте! – ответила она на поклон Родиона, не предложив ему сесть. – Вы женитесь?

– Жениться?.. Как?.. На ком?.. – пробормотал ошеломленный Родион Игнатьевич. Он ужасно смутился.

– Вы собираетесь вступить в брак? спрашиваю я, если вам так больше нравится?

– Н-нет… я… н-нет, – соврал Родион Игнатьевич, и краска стыда залила его лицо. Он украдкой взглянул на сидевшую в стороне Глафиру и быстро отвел глаза. Глафира холодно, пристально, спокойно смотрела на него, не отрывая глаз, и наблюдала за его замешательством.

– Нет? Вы сказали: нет? – настойчиво допытывалась неумолимая Елизавета Павловна; – хорошо, я запомню, что вы сегодня, в среду утром, на мой вопрос ответили мне: "нет". Что у нас сегодня, среда?

– Кажется, среда, мам, – ответила Алевтина.

– Вечно дней не знают. Какое число?

– Двадцать седьмое, – ответил Родион.

– Двадцать седьмое? Прекрасно, если верить расчетам. Прощайте, у вас, вижу, много дел, а мне пора собираться и ехать. Заберите ваш портрет. Передайте мой поклон бедняжке Ирине Петровне. До свидания, мой дорогой князь! Заходите почаще, а я к старой Ковалевой специально заеду, расскажу о вас. И послушайте, душенька: я уверена, что вас сам Бог послал ко мне в Москву из вашей Швейцарии. Возможно, у вас будут и другие дела, но главное – я. Бог именно так все устроил. До свидания, мои хорошие. Александра, зайди ко мне, милая.

Генеральша вышла. Артем, подавленный, растерянный, злой, схватил со стола портрет и с кривой усмешкой повернулся к князю.

– Князь, я сейчас домой. Если вы не передумали жить у нас, я вас провожу, а то вы и адреса не знаете.

– Подождите, князь, – сказала Глафира, вдруг поднимаясь со своего кресла, – вы мне еще в альбоме напишете. Папа сказал, вы мастер каллиграфии. Я сейчас принесу…

И она вышла.

– До свидания, князь, я тоже ухожу, – сказала Антонина. Она крепко пожала руку князю, приветливо и ласково улыбнулась ему и вышла. На Артема она даже не взглянула.

– Это вы, – прошипел Артем, внезапно набрасываясь на князя, как только все вышли, – это вы им растрепали, что я женюсь! – бормотал он торопливым полушепотом, с искаженным лицом и злобно сверкая глазами. – Бесстыжий вы сплетник!

– Уверяю вас, вы ошибаетесь, – спокойно и вежливо ответил князь, – я и не знал, что вы женитесь.

– Вы слышали, как Иван Федорович говорил, что сегодня вечером все решится у Вероники Филипповны, вы это и передали! Врете вы! Откуда они могли узнать? Кто же, черт возьми, мог им передать, кроме вас? Разве старуха не намекала мне?

– Вам лучше знать, кто передал, если вам только кажется, что вам намекали. Я ни слова об этом не говорил.

– Передали сообщение? Ответ? – с лихорадочным нетерпением перебил его Артем. Но в этот момент вернулась Глафира, и князь ничего не успел ответить.

– Вот, князь, – сказала Глафира, кладя на столик свой альбом, – выберите страницу и напишите мне что-нибудь. Вот перо, совсем новое. Ничего, что стальное? Каллиграфы, я слышала, стальными не пишут.

Разговаривая с князем, она как будто не замечала, что Артем тут же. Но пока князь поправлял перо, искал страницу и готовился, Артем подошел к камину, где стояла Глафира, прямо справа от князя, и дрожащим, прерывающимся голосом проговорил ей почти на ухо:

– Одно слово, только одно слово от вас – и я спасен.

Князь быстро повернулся и посмотрел на них обоих. В лице Артема было настоящее отчаяние; казалось, он выговорил эти слова как-то не думая, безрассудно. Глафира смотрела на него несколько секунд с тем же спокойным удивлением, как и на князя, и, казалось, это спокойное удивление, это недоумение, как бы от полного непонимания того, что ей говорят, было в эту минуту для Артема страшнее самого сильного презрения.

– Что же мне написать? – спросил князь.

– Сейчас продиктую, – произнесла Алевтина, повернувшись к Артему. – Готовы? Пишите: "В торгах не участвую". А теперь дату и подпись. Покажите.

Артем протянул ей блокнот.

– Отлично! У вас замечательный почерк! Благодарю. До свидания, Артем… Постойте, – добавила она, словно что-то внезапно вспомнив. – Пойдемте, я хочу сделать вам небольшой подарок на память.

Артем последовал за ней; но, войдя в кухню, Алевтина остановилась.

– Прочтите это, – сказала она, протягивая ему сообщение от Руслана. Артем взял его и вопросительно посмотрел на Алевтину.

– Я знаю, вы его не читали и не можете быть посредником этого человека. Прочтите, я хочу, чтобы вы прочли.

Сообщение явно было написано в спешке:

"Сегодня решится моя судьба, ты знаешь, как. Сегодня я должен дать обещание, которое нельзя будет забрать назад. Я не имею права просить тебя о помощи, не смею надеяться; но однажды ты обронила слово, всего одно слово, и оно осветило мою жизнь и стало для меня ориентиром. Скажи еще одно такое же слово – и спасешь меня! Просто скажи: бросай все, и я брошу все сегодня же. О, что тебе стоит это сказать! В этом слове я прошу лишь признак твоего участия и сочувствия, и только! И ничего больше! Я не смею мечтать о надежде, потому что я ее не достоин. Но после твоего слова я приму свою нищету, с радостью буду переносить свое отчаянное положение. Я встречу борьбу, буду ей рад, я возрожусь в ней с новыми силами!

"Пожалуйста, пришли мне это слово сострадания (только сострадания, клянусь)! Не сердись на дерзость отчаявшегося, тонущего человека, за то, что он осмелился сделать последнее усилие, чтобы спастись.

Р. К."

– Этот человек утверждает, – резко сказала Алевтина, когда Артем закончил читать, – что слово "бросай все" меня ничем не скомпрометирует и ни к чему не обяжет, и сам дает мне письменную гарантию, этим самым сообщением. Обратите внимание, как наивно он поспешил подчеркнуть некоторые слова, и как явно проглядывает его тайный умысел. Впрочем, он знает, что если бы он бросил все сам, не дожидаясь моего слова и даже не говоря мне об этом, без всякой надежды на меня, то я бы изменила свое отношение к нему и, возможно, стала бы его другом. Он это знает наверняка! Но у него грязные мысли: он знает и не решается; он знает и все равно просит гарантий. Он не способен поверить. Он хочет, чтобы я ему, взамен ста тысяч, дала надежду на себя. А насчет того слова, о котором он говорит в сообщении, которое якобы осветило его жизнь, то он нагло врет. Я просто пожалела его однажды. Но он нагл и бесстыден: у него сразу же возникла мысль о возможности надежды; я это сразу поняла. С тех пор он стал меня ловить; ловит и сейчас. Но хватит; возьмите и отдайте ему сообщение обратно, сразу же, как выйдете отсюда, разумеется, не раньше.

– А что ему сказать в ответ?

– Ничего, естественно. Это самый удачный ответ. Значит, вы хотите поселиться в его квартире?

– Мне лично Константин Федорович рекомендовал, – произнес Кирилл.

– Тогда остерегайтесь его, предупреждаю; он теперь не простит, что вы ему вернете обратно сообщение.

Александра слегка пожала Кириллу руку и вышла. Лицо ее было серьезным и нахмуренным, она даже не улыбнулась, когда кивнула Кириллу головой на прощание.

– Сейчас, только мой рюкзак возьму, – сказал Кирилл Герману, – и выйдем.

Герман притопнул ногой от нетерпения. Лицо его даже потемнело от ярости. Наконец, оба вышли на улицу, Кирилл со своим рюкзаком в руках.

– Ответ? Ответ? – набросился на него Герман: – что она вам сказала? Вы передали сообщение?

Кирилл молча протянул ему его записку. Герман застыл.

– Как? Мое сообщение! – воскликнул он: – он и не передавал его! О, я должен был догадаться! О, пр-р-ро-клять… Понятно, что она ничего не поняла тогда! Да как же, как же, как же вы не передали, о, пр-р-ро-клять…

– Простите меня, напротив, мне сразу же удалось передать ваше сообщение, в ту же секунду как вы дали, и точно так, как вы просили. Она оказалась у меня опять, потому что Александра Ивановна сейчас передала мне ее обратно.

– Когда? Когда?

– Только что я закончил писать в альбом, и когда она пригласила меня с собой. (Вы слышали?) Мы вошли в гостиную, она подала мне сообщение, велела прочесть и велела передать вам обратно.

– Про-че-е-сть! – закричал Герман чуть не во все горло: – прочесть! Вы читали?

И он снова замер посреди тротуара, но до того изумленный, что даже открыл рот.

– Да, читал, сейчас.

– И она сама, сама вам дала прочесть? Сама?

– Сама, и поверьте, что я бы не стал читать без ее приглашения.

Герман с минуту молчал и с мучительными усилиями что-то соображал, но вдруг воскликнул:

– Не может быть! Она не могла вам велеть прочесть. Вы врете! Вы сами прочли!

– Я говорю правду, – отвечал Кирилл прежним совершенно спокойным тоном, – и поверьте: мне очень жаль, что это производит на вас такое неприятное впечатление.

– Но, несчастный, по крайней мере, она вам сказала же что-нибудь при этом? Что-нибудь ответила же?

– Да, конечно.

– Да говорите же, говорите, о, черт!..

И Герман два раза топнул правой ногой, обутой в кроссовок, о тротуар.

– Как только я прочел, она сказала мне, что вы ее преследуете; что вы хотели бы ее скомпрометировать так, чтобы получить от нее надежду, для того чтобы, опираясь на эту надежду, разорвать без потерь с другой надеждой на десять миллионов. Что если бы вы сделали это, не торгуясь с ней, разорвали бы все сами, не прося у нее вперед гарантии, то она, может быть, и стала бы вашим другом. Вот и все, кажется. Да, еще: когда я спросил, уже взяв сообщение, какой же ответ? тогда она сказала, что без ответа будет самый лучший ответ, – кажется, так; извините, если я забыл ее точную формулировку, а передаю как сам понял.

Неизмеримая злоба охватила Германа, и ярость его вырвалась без всякого контроля:

– Ах, вот как! – процедил сквозь зубы Артем, – значит, мои сообщения в урну отправлять? Ага! Она переговоры игнорирует, ну так я их начну! И посмотрим! У меня еще много… увидим!.. В узел завяжу!..

Его лицо исказилось, побледнело, на губах выступила пена; он тряс кулаком. Так они прошли несколько метров. С князем он не церемонился нисколько, словно находился один в своей квартире, потому что считал его полным ничтожеством. Но вдруг его осенило, и он пришел в себя.

– Да каким образом, – внезапно обратился он к князю, – каким образом вы (кретин! – мысленно добавил он), вы вдруг пользуетесь таким доверием, спустя всего два часа после знакомства? Как это возможно?

Ко всем его мучениям добавилась еще и зависть. Она внезапно вонзилась ему прямо в сердце.

– Этого я вам объяснить не смогу, – ответил князь.

Артем злобно посмотрел на него:

– Не доверенность ли свою вам подарить она позвала вас в гостиную? Ведь она собиралась вам что-то преподнести?

– Иначе я не могу это объяснить.

– Да за что же, черт возьми! Что вы там такое сделали? Чем ей приглянулись? Послушайте, – он метался из стороны в сторону (все в нем в этот момент было как-то разбросано и кипело в хаосе, так что он не мог даже собраться с мыслями), – послушайте, не могли бы вы хоть как-нибудь вспомнить и систематизировать, о чем именно вы там говорили, все слова, с самого начала? Не заметили ли вы чего, не помните ли?

– О, очень даже могу, – ответил князь, – с самого начала, когда я вошел и представился, мы начали говорить о Швейцарии.

– Да к черту Швейцарию!

– Потом о смертной казни…

– О смертной казни?

– Да; по одному поводу… потом я им рассказывал о том, как прожил там три года, и одну историю с одной бедной женщиной…

– Ну, к черту эту женщину! Дальше! – нетерпеливо воскликнул Артем.

– Потом, как Олег Петрович высказал мне свое мнение о моем характере и заставил меня…

– Провалиться Олегу Петровичу и наплевать на его мнение! Дальше!

– Дальше, по одному поводу, я стал говорить о лицах, то есть о выражениях лиц, и сказал, что Алена Игоревна почти так же хороша, как Вероника Филипповна. Вот тут-то я и проговорился о фотографии…

– Но вы не пересказывали, вы ведь не пересказывали того, что слышали недавно в кабинете? Нет? Нет?

– Повторяю же вам, что нет.

– Да откуда же, черт… Ба! Не показала ли Алена записку старухе?

– В этом я могу вас заверить, что не показывала. Я все время был рядом; да и времени у нее не было.

– Да, может быть, вы сами чего-нибудь не заметили… О! пр-ро-клятый! – воскликнул он, совершенно потеряв самообладание, – и рассказать ничего толком не может!

Артем, начав ругаться и не встречая отпора, постепенно потерял всякую сдержанность, как это часто бывает с некоторыми людьми. Еще немного, и он, возможно, начал бы плеваться, до того он был взбешен. Но именно из-за этого бешенства он и ослеп; иначе он давно бы обратил внимание на то, что этот "", которого он так третирует, слишком быстро и тонко умеет иногда все понять и чрезвычайно удовлетворительно передать. Но вдруг произошло нечто неожиданное.

– Должен заметить, Гавриил Ардалионович, – внезапно произнес князь, – я прежде действительно был болен, так что меня считали чуть ли не слабоумным. Но сейчас я давно поправился, и мне не очень приятно, когда меня называют так в лицо. Хотя, учитывая ваши неудачи, вас можно простить, но вы в сердцах даже пару раз обругали меня. Мне это крайне неприятно, особенно так сразу, сходу. И раз уж мы стоим на перекрестке, может, лучше разойдемся? Вы пойдете направо, к себе, а я налево. У меня есть двадцать пять тысяч, и я наверняка найду какую-нибудь гостиницу.

Гавриил ужасно смутился и даже покраснел от стыда.

– Простите, князь, – горячо воскликнул он, мгновенно сменив ругательный тон на предельную вежливость. – Ради бога, простите! Вы видите, в какой я переделке! Вы почти ничего не знаете, но если бы знали все, то, уверен, хоть немного бы меня оправдали. Хотя, конечно, я непростителен…

– О, мне не нужны такие большие извинения, – поспешил ответить князь. – Я понимаю, что вам сейчас очень тяжело, потому вы и ругаетесь. Ну, пойдемте к вам. Я с удовольствием…

"Нет, его сейчас нельзя отпускать, – думал Гавриил, злобно поглядывая на князя по дороге. – Этот хитрец вытянул из меня все, а потом вдруг сбросил маску… Это что-то значит. Но мы еще посмотрим! Все решится, все, все сегодня же!" Они уже стояли у подъезда.

VIII.

Квартира Ганечкина находилась на третьем этаже, в чистом, светлом и просторном подъезде. Она состояла из шести или семи комнат и комнатушек, вполне обычных, но явно не по карману чиновнику, даже получающему двести тысяч в месяц. Но она предназначалась для сдачи жильцам с питанием и уборкой, и была занята Гавриилом и его семьей всего два месяца назад, к огромному неудовольствию самого Гавриила, по настоянию и просьбам Нины Александровны и Варвары Ардалионовны, желавших хоть немного увеличить семейный доход. Гавриил хмурился и называл сдачу комнат "колхозом". Ему стало как-то стыдно появляться в обществе, где он привык блистать как перспективный молодой человек. Все эти уступки судьбе и вся эта досадная стесненность – все это были глубокие душевные раны. С недавних пор он стал раздражаться по всякому пустяку, непропорционально сильно. И если он еще соглашался временно уступать и терпеть, то только потому, что уже было решено все это изменить в самом ближайшем будущем. А между тем само это изменение, выход, на котором он остановился, представлял собой задачу не из легких – такую задачу, решение которой грозило быть хлопотнее и мучительнее всего предыдущего.