Чужой свет

Квартира делилась длинным коридором, начинавшимся прямо от входной двери. С одной стороны этого коридора располагались три комнаты, сдаваемые внаем "особо рекомендованным" жильцам. В самом конце коридора, рядом с кухней, находилась четвертая комнатка, самая маленькая, где обитал отставной полковник Епанчин, отец семейства. Он спал на старом диване и вынужден был входить и выходить через кухню и черный ход. Там же ютился тринадцатилетний брат Гавриила Ардалионовича, Коля, ученик лицея. Ему тоже приходилось тесниться, учиться и спать на узком, коротком диванчике с дырявой простыней. Главное, он должен был присматривать за отцом, который все больше нуждался в этом. Князю выделили среднюю из трех комнат. В первой, справа, жил Лукьянов, а третья, слева, пока пустовала. Но Гавриил первым делом повел князя в семейную часть квартиры. Она состояла из общего зала, который служил столовой, гостиной, которая была гостиной только утром, а вечером превращалась в кабинет и спальню Гавриила, и третьей комнаты, маленькой и всегда закрытой, – спальни Ирины Александровны и Варвары Ардалионовны. В квартире было тесно и неуютно. Гавриил сдерживал раздражение. Он старался быть почтительным к матери, но сразу было видно, что она – настоящий деспот в семье.

– Где ваш багаж? – спросил он, вводя князя в комнату.

– У меня небольшой рюкзак, я оставил его в прихожей.

– Сейчас принесу. У нас из прислуги только повариха и Матрена, так что я помогаю. Варя все контролирует и злится. Гавриил говорит, вы сегодня из Женевы?

– Да.

– И как там, в Женеве?

– Хорошо.

– Дорого?

– Очень.

– Сейчас принесу ваш рюкзак. – Вошла Варвара Ардалионовна.

– Матрена сейчас вам постель приготовит. У вас чемодан?

– Нет, рюкзак. Брат пошел за ним, он в прихожей.

– Там нет никакого рюкзака, кроме этого маленького! Куда ты его дел? – спросил Коля, возвращаясь в комнату.

– Да, кроме этого и нет ничего, – сказал князь, принимая свой рюкзак.

– А-а! Я думал, Лукьянов утащил.

– Не говори глупости, – строго сказала Варя, разговаривая с князем сухо и сдержанно.

– Chеrе Babette, со мной можно и поласковее, я же не Птицын.

– Тебя еще пороть надо, Коля, такой ты глупый. Если что понадобится, обращайтесь к Матрене. Обед в полпятого. Можете обедать с нами, можете у себя, как вам удобно. Пойдем, Коля, не будем мешать.

– Пойдем, решительный характер! – Выходя, они столкнулись с Гавриилом.

– Отец дома? – спросил Гавриил у Коли, и, получив утвердительный ответ, что-то шепнул ему на ухо.

Коля кивнул и вышел вслед за Варварой Ардалионовной.

– Слушай, Захар, чуть не забыл, пока тут возимся… Дело есть одно. Просьба, короче. Если не в напряг, конечно, – не трепись ни тут, о чём мы с Ириной сейчас говорили, ни там, о том, что тут увидишь. И тут дерьма хватает. Да пошло оно всё… Хотя бы сегодня помолчи.

– Уверяю, я меньше болтаю, чем ты думаешь, – ответил Захар, слегка раздражённый упрёками Гарика. Отношения между ними портились на глазах.

– Ну, я сегодня из-за тебя и так натерпелся. Короче, прошу.

– И ещё, Гавриил Ардалионович, почему я не мог про ту фотографию сказать? Ты же не просил меня молчать.

– Фу, комната – помойка, – брезгливо огляделся Гарик. – Темно, окна во двор. В общем, ты не вовремя… Но это не моё дело. Не я тут квартиры оплачиваю.

Тут заглянул Птицын и позвал Гарика. Тот быстро бросил Захара и вышел, хотя тот что-то хотел сказать, но явно стеснялся начать. И комнату обругал, будто смутился.

Захар только успел умыться и привести себя в порядок, как дверь снова открылась, и показалась новая фигура.

Мужчина лет тридцати, высокий, плечистый, с огромной рыжей шевелюрой. Лицо мясистое и румяное, губы толстые, нос широкий и приплюснутый, глаза маленькие, будто постоянно подмигивающие. В целом вид довольно наглый. Одет неряшливо.

Сначала он открыл дверь ровно настолько, чтобы просунуть голову. Голова секунд пять осматривала комнату. Потом дверь медленно открылась, вся фигура появилась в проёме, но гость не входил, а продолжал, прищурившись, рассматривать Захара. Наконец, закрыл за собой дверь, подошёл, сел на стул, крепко взял Захара за руку и усадил наискосок от себя на диван.

– Фердыщенко, – произнёс он, пристально глядя Захару в лицо.

– Ну и что? – ответил Захар, едва сдерживая смех.

– Жилец, – повторил Фердыщенко, не отводя взгляда.

– Познакомиться хотите?

– Э-эх! – воскликнул гость, взъерошив волосы и вздохнув, и уставился в противоположный угол. – Деньги есть? – вдруг спросил он, поворачиваясь к Захару.

– Немного.

– Сколько точно?

– Двадцать пять рублей.

– Покажи-ка.

Захар достал купюру из кармана жилета и протянул Фердыщенко. Тот развернул её, посмотрел, потом перевернул на другую сторону, затем поднёс к свету.

– Странно, – пробормотал он в задумчивости, – почему они буреют? Некоторые двадцатипятирублевки ужасно буреют, а другие, наоборот, выцветают. Ладно, держи.

Захар взял свою купюру обратно. Фердыщенко встал со стула.

– Я пришёл предупредить: во-первых, мне денег в долг не давать, потому что я обязательно попрошу.

– Хорошо.

– Платить здесь собираешься?

– Собираюсь.

– Нет уж, благодарю. Моя квартира – первая дверь направо от вас, заметили? Не частите ко мне, пожалуйста. А к вам я сам загляну, не переживайте. Генерала видели?

– Нет, не видел.

– И не слышали о нём?

– Разумеется, нет.

– Ну, еще увидите и услышите. Он даже у меня деньги просит в долг! Avis au lecteur. Прощайте. Как вообще можно жить с такой фамилией – Пердыщенко? А?

– А что такого?

– Прощайте.

И он направился к выходу. Кирилл потом узнал, что этот тип будто бы взял на себя миссию удивлять всех своей необычностью и веселостью, но у него это как-то не получалось. На некоторых он даже производил отталкивающее впечатление, из-за чего он искренне расстраивался, но от своей задачи не отказывался. В дверях ему удалось как бы исправиться, столкнувшись с входящим мужчиной. Пропустив нового и незнакомого Кириллу гостя, он несколько раз многозначительно подмигнул ему вслед и таким образом все-таки удалился не без апломба.

Новый гость был высоким, лет пятидесяти пяти, а то и больше, довольно полный, с багрово-красным, мясистым и одутловатым лицом, обрамленным густыми седыми бакенбардами, с усами, с большими, довольно выпуклыми глазами. Фигура была бы вполне представительной, если бы не было в ней чего-то опустившегося, изношенного, даже засаленного. Одет он был в старенький пиджак, чуть ли не с протертыми локтями; рубашка тоже была не первой свежести – домашняя. От него слегка пахло водкой, но манера была эффектная, несколько наигранная и с явным желанием произвести впечатление своим достоинством. Гость приблизился к Кириллу не спеша, с приветливой улыбкой, молча взял его руку и, удерживая ее в своей, некоторое время всматривался в его лицо, словно узнавая знакомые черты.

– Он! Он! – проговорил он тихо, но торжественно. – Как живой! Слышу, повторяют знакомое и дорогое имя, и вспоминаю безвозвратное прошлое… Кирилл ?

– Именно так.

– Генерал Иволгин, в отставке и, увы, несчастный. Ваше имя и отчество, позвольте узнать?

– Кирилл Николаевич.

– Вот, вот! Сын моего друга, можно сказать, товарища юности, Николая Петровича?

– Моего отца звали Николаем Кирилловичем.

– Кириллович, – поправился генерал, но не торопясь, а с полной уверенностью, как будто он нисколько и не забывал, а просто случайно оговорился. Он сел и, продолжая держать Кирилла за руку, усадил рядом с собой. – Я вас на руках носил-с.

– Неужели? – спросил Кирилл. – Мой отец уже лет двадцать как умер.

– Да, двадцать лет, двадцать лет и три месяца. Вместе учились, я сразу в военное…

– Да и отец был военным, старлеем в Васильковском полку.

– В Белоярском. Перевод в Белоярский состоялся почти накануне его смерти. Я тут стоял и благословил его в последний путь. Ваша матушка…

Генерал замолчал, словно от грустного воспоминания.

– Да, она тоже через полгода умерла от пневмонии, – сказал Кирилл.

– Не от ковида! Не от ковида она ушла, поверьте старому вояке, я же там был, я её и провожал. От тоски по мужу, вот от чего, а не от простуды. Да-с, помню я ещё Аллу Петровну! Молодость! Из-за неё мы с её мужем, закадычные друзья с детства, чуть не стали кровными врагами.

Илья Андреевич слушал с некоторым сомнением.

– Я безумно любил вашу матушку, ещё когда она невестой была, – невестой моего лучшего друга. Пётр Николаевич заметил это и был просто взбешён. Прилетает ко мне утром, часов в шесть, будит. Я одеваюсь в полном недоумении; молчание с обеих сторон; но я-то всё понял. Достаёт из барсетки два "Глока". Через платок. Без всяких свидетелей. А зачем они, если через пять минут мы друг друга в мир иной отправим? Зарядили, натянули платок, встали, приставили пистолеты друг другу к сердцу и смотрим в глаза. И вдруг слёзы градом у обоих, руки задрожали. У обоих, у обоих сразу! Ну, тут, конечно, объятия и взаимная борьба благородства. Пётр кричит: бери её себе, я кричу: нет, она твоя! Одним словом… одним словом… вы к нам… пожить?

– Да, на какое-то время, возможно, – проговорил Илья Андреевич, слегка запинаясь.

– Илья, мама к себе зовёт, – крикнул, заглянув в комнату, Егор. Илья Андреевич было поднялся, но генерал положил свою руку ему на плечо и дружески усадил обратно на диван.

– Как истинный друг вашего отца, хочу предупредить, – сказал генерал, – я, вы видите сами, пострадал, из-за трагической случайности; но без суда! Без суда! Ольга Васильевна – женщина неординарная. Вероника моя – дочь редкая! По стечению обстоятельств снимаем квартиры – падение просто невероятное! Мне, которому прочили место губернатора области!.. Но вам мы всегда рады. А между тем у меня дома драма!

Илья Андреевич смотрел с вопросом и большим интересом.

– Готовится свадьба, и свадьба странная. Брак женщины с сомнительной репутацией и молодого человека, который мог бы сейчас в "Газпроме" работать. Эту женщину хотят привести в дом, где моя дочь и где моя жена! Но пока я жив, она сюда не войдёт! Я лягу у порога, и пусть перешагнёт через меня!.. С Гошей я почти не разговариваю, избегаю встреч. Я вас предупреждаю специально; если будете у нас жить, всё равно станете свидетелем. Но вы сын моего друга, и я вправе надеяться…

– Илья, будьте добры, пройдите ко мне в гостиную, – позвала Ольга Васильевна, появившись в дверях.

– Представь себе, друг мой, – воскликнул генерал, – оказывается, я-то я ещё Илью на руках качал!

Ольга Васильевна укоризненно посмотрела на генерала и пытливо на Илью Андреевича, но ничего не сказала. Илья Андреевич пошёл за ней; но как только они вошли в гостиную и сели, а Ольга Васильевна начала что-то быстро и вполголоса сообщать Илье, генерал вдруг сам пожаловал в гостиную. Ольга Васильевна тут же замолчала и с видимым раздражением склонилась к своему вязанию. Генерал, возможно, и заметил это раздражение, но продолжал пребывать в прекрасном расположении духа.

– Сын моего старого товарища! – воскликнул генерал, поворачиваясь к Нине Александровне. – Какая неожиданность! Я уже и надежду потерял. Но, дружище, неужели ты не помнишь покойного Аркадия Петровича? Вы еще встречались… в Калуге?

– Я не помню никакого Аркадия Петровича. Это ваш отец? – спросила она у Олега.

– Отец; но он скончался, кажется, не в Калуге, а в Костроме, – тихо поправил генерал-майора Олег. – Я слышал от Игнатова…

– В Калуге, – уверенно заявил генерал. – Перед самой кончиной его перевели в Калугу, еще до начала болезни. Вы были совсем ребенком и не могли запомнить ни переезда, ни самого факта. Игнатов мог и ошибиться, хотя и был человеком достойным.

– Вы знали Игнатова?

– Замечательный был человек, а я был очевидцем. Я его напутствовал перед уходом…

– Отец умер под следствием, – снова вставил Олег, – хотя я так и не узнал, в чем именно его обвиняли. Он умер в больнице.

– Ах, это по делу о рядовом Сидорове, и, вне всяких сомнений, вашего отца оправдали бы.

– Правда? Вы уверены? – с особым интересом спросил Олег.

– Еще бы! – воскликнул генерал. – Суд зашел в тупик, не вынес никакого решения. Дело совершенно невероятное! Даже, можно сказать, мистическое: умирает капитан Белов, командир роты; вашего отца временно назначают исполняющим обязанности; все нормально. Рядовой Сидоров совершает кражу – украл берцы у сослуживца – и пропивает их; тоже понятно. Ваш отец – и заметьте, это происходило в присутствии старшины и ефрейтора – отчитывает Сидорова и грозит ему карцером. Все по уставу. Сидоров возвращается в казарму, ложится на койку и через пятнадцать минут умирает. Неожиданно, почти невозможно. Так или иначе, Сидорова хоронят; ваш отец докладывает по команде, и Сидорова исключают из списков. Казалось бы, все улажено? Но ровно через полгода, на дивизионном смотре, рядовой Сидоров, как ни в чем не бывало, оказывается в третьей роте второго батальона Новоуральского мотострелкового полка, той же бригады и той же дивизии!

– Как?! – воскликнул Олег, пораженный до глубины души.

– Это неправда, это ошибка! – вдруг обратилась к нему Нина Александровна, глядя на него с тревогой. – Мой муж ошибается.

– Дорогая, сказать "ошибается" легко, но попробуй-ка сама разрешить такую ситуацию! Все были в шоке. Я бы первый сказал, что это ошибка. Но, к сожалению, я был свидетелем и участвовал в комиссии. Все очные ставки подтвердили, что это тот самый, абсолютно тот же самый рядовой Сидоров, которого полгода назад похоронили с почестями и под барабанный бой. Случай действительно уникальный, почти невозможный, я согласен, но…

– Пап, обед готов, – объявила Варвара Ардалионовна, входя в комнату.

– Ах, прекрасно, замечательно! Я проголодался… Но случай, можно сказать, даже психопатологический…

– Суп остынет, – нетерпеливо сказала Варя.

– Сейчас, сейчас, – пробормотал генерал, выходя из комнаты, – "и несмотря ни на какие документы", – донеслось еще из коридора.

– Вам придется проявить снисходительность к Аркадию Павловичу, если решите остаться у нас, – обратилась Инна к Игорю. – Он, впрочем, не доставит вам особых хлопот; он обычно ужинает отдельно. Согласитесь, у каждого свои причуды и… особенности, у других, возможно, даже больше, чем у тех, на кого принято показывать пальцем. Прошу об одном: если мой муж вдруг заговорит с вами об оплате аренды, скажите ему, что отдали деньги мне. То есть, отданное Аркадию Павловичу все равно пошло бы в счет, но я прошу вас об этом исключительно для порядка… Что случилось, Вера?

Вера вернулась в комнату и молча протянула матери фотографию Алины Германовны. Инна вздрогнула и сначала с испугом, а затем с горьким чувством рассматривала ее некоторое время. Наконец, вопросительно посмотрела на Веру.

– Сегодня он получил подарок от нее лично, – сказала Вера, – а вечером у них все решится.

– Сегодня вечером! – словно в отчаянии повторила Инна вполголоса. – Что же? Тут больше нет сомнений, и надежд тоже не осталось: фотография все подтвердила… Он сам тебе ее показал? – добавила она с удивлением.

– Вы знаете, мы уже почти месяц не разговариваем. Олег мне все рассказал, а фотография валялась на полу возле стола; я ее подняла.

– Игорь, – вдруг обратилась к нему Инна, – я хотела вас спросить (собственно, для этого и пригласила вас сюда), давно ли вы знакомы с моим сыном? Он говорил, кажется, что вы только сегодня откуда-то приехали?

Игорь вкратце рассказал о себе, опустив многое. Инна и Вера выслушали.

– Я не пытаюсь выведать что-либо о Гаврииле Аркадьевиче, расспрашивая вас, – заметила Инна. – Вы не должны ошибаться на этот счет. Если есть что-то, в чем он не может признаться мне сам, я и сама не хочу узнавать об этом в обход него. Я к тому, что Гавриил при вас, а потом, когда вы ушли, на мой вопрос о вас ответил: "Он все знает, церемониться нечего!" Что это значит? То есть, я хотела бы знать, в какой степени…

В комнату вошли Гавриил и Олег; Инна тут же замолчала. Игорь остался на стуле рядом с ней, а Вера отошла в сторону; фотография Алины Германовны лежала на видном месте, на рабочем столе Инны, прямо перед ней. Гавриил, увидев ее, нахмурился, с досадой взял со стола и бросил на свой письменный стол, стоявший в другом конце комнаты.

– Сегодня, Гавриил? – вдруг спросила Инна.

– Что сегодня? – встрепенулся Гавриил и вдруг набросился на Игоря. – А, понимаю, вы уже и здесь!.. Да что у вас, в конце концов, болезнь какая-то? Удержаться не можете? Да поймите же, наконец…

– Тут я виноват, Гавриил, а не кто-либо другой, – прервал Олег.

Гавриил вопросительно посмотрел на него.

– Да это даже к лучшему, Глеб, тем более, что, с одной стороны, вопрос закрыт, – пробормотал Птицын и, отойдя к окну, присел на подоконник. Он достал из кармана листок, испещренный цифрами, и углубился в расчеты. Глеб стоял понурый, ожидая семейного скандала. Перед Игнатом он и не подумал извиниться.

– Если все решено, то Иван Петрович, конечно, прав, – сказала Инна Александровна. – Не хмурься, пожалуйста, и не злись, Глеб. Я не стану ни о чем выспрашивать, если ты сам не захочешь рассказать. Поверь, я смирилась. Сделай милость, не переживай.

Она говорила это, не отрываясь от вязания, и казалось, была совершенно спокойна. Глеб удивился, но молчал и наблюдал за матерью, ожидая, что она скажет что-то еще. Домашние разборки обходились ему слишком дорого. Инна Александровна заметила его настороженность и с горькой усмешкой добавила:

– Ты все еще сомневаешься и не веришь мне? Не бойся, не будет ни слез, ни уговоров, как раньше, по крайней мере, с моей стороны. Все, чего я хочу, – чтобы ты был счастлив, и ты это знаешь. Я приняла судьбу, но мое сердце всегда будет с тобой, останемся мы вместе или разойдемся. Конечно, я отвечаю только за себя. Ты не можешь требовать того же от сестры…

– А, опять она! – воскликнул Глеб, глядя на сестру с насмешкой и неприязнью. – Мам, клянусь тебе тем же, чем уже клялся: никто и никогда не посмеет тебя обидеть, пока я здесь, пока я жив. О ком бы ни шла речь, я добьюсь полного уважения к тебе, кто бы ни переступил порог этого дома…

Глеб так обрадовался, что смотрел на мать почти примирительно, почти нежно.

– Я за себя и не боялась, Глеб, ты же знаешь. Я не о себе беспокоилась и измучилась все это время. Говорят, сегодня у вас все решится? Ну что, решится?

– Сегодня вечером у себя она пообещала объявить: согласна или нет, – ответил Глеб.

– Мы почти три недели избегали разговоров об этом, и так было лучше. Теперь, когда все почти кончено, я только об одном позволю себе спросить: как она могла дать тебе согласие и даже подарить свой портрет, если ты ее не любишь? Неужели ты ее, такую… такую…

– Ну, опытную, что ли?

– Я не это хотела сказать. Неужели ты до такой степени мог ей пустить пыль в глаза?

В этом вопросе вдруг прозвучала непривычная раздражительность. Глеб помолчал, немного подумал и, не скрывая иронии, произнес:

– Вы увлеклись, мам, и опять не сдержались. Вот так у нас всегда все начиналось и перерастало в скандал. Вы же говорили: не будет ни расспросов, ни упреков, а они уже начались! Давайте лучше оставим эту тему. Право, давайте. По крайней мере, у вас было такое намерение… Я никогда и ни за что вас не брошу. Другой бы от такой сестры давно сбежал, вон как она на меня смотрит! Закончим на этом! Я уж было обрадовался… И откуда вам знать, что я обманываю Настасью Филипповну? А насчет Вари – как ей будет угодно, и все. Ну, теперь уж точно все!

С каждым словом Глеб распалялся все больше, бесцельно курсируя по комнате. Подобные разговоры всегда превращались в нарыв для всех членов семьи.

– Я сказала, если она сюда войдет, я отсюда уйду, и свое слово сдержу, – отрезала Варя.

– Из упрямства! – взвизгнул Глеб. – Из упрямства замуж не идешь! Что ты на меня шипишь? Мне плевать, Варвара Ардалионовна; если угодно – хоть сейчас исполняй свое намерение. Достала ты меня уже. Как! Вы решаетесь, наконец, нас покинуть, князь? – заорал он Кириллу, заметив, что тот поднимается с кресла.

В голосе Глеба звучала та степень раздражения, когда человек почти рад ему, отдается ему без остатка и чуть ли не с нарастающим удовольствием, к чему бы это ни привело. Кирилл обернулся в дверях, чтобы что-то ответить, но, увидев болезненное выражение лица своего обидчика, понял, что нужна лишь капля, чтобы переполнить чашу, и молча вышел. Спустя несколько минут он услышал из гостиной, что разговор в его отсутствие стал еще громче и откровеннее.

Он прошел через зал в прихожую, чтобы попасть в коридор, а из него – в свою комнату. Проходя мимо входной двери на лестничную площадку, он услышал и заметил, что кто-то отчаянно пытается позвонить в звонок; но в звонке, видимо, что-то сломалось: он лишь слегка вздрагивал, не издавая звука. Кирилл снял задвижку, открыл дверь и отшатнулся в изумлении, весь вздрогнув: перед ним стояла Полина Филипповна. Он сразу узнал ее по фотографии. В ее глазах вспыхнула досада, когда она его увидела; она быстро прошла в прихожую, толкнув его плечом, и гневно сказала, сбрасывая шубу:

– Если лень починить звонок, то хотя бы сидел в прихожей, когда стучат. Ну, вот, теперь шубу уронил, олух!

Шуба действительно валялась на полу; Полина Филипповна, не дождавшись, пока Кирилл ее снимет, сама бросила ее ему в руки, не глядя, из-за спины, но Кирилл не успел подхватить.

– Гнать тебя надо. Ступай, доложи.

Кирилл хотел что-то сказать, но настолько растерялся, что не смог вымолвить ни слова и с шубой, которую поднял с пола, пошел в гостиную.

– Ну, вот, теперь с шубой идет! Шубу-то зачем несешь? Ха-ха-ха! Да ты сумасшедший, что ли?

Кирилл вернулся и смотрел на нее как истукан; когда она засмеялась – усмехнулся и он, но язык все еще не слушался. В первое мгновение, когда он открыл ей дверь, он был бледен, теперь же краска залила его лицо.

– Да что это за ? – в негодовании воскликнула Полина Филипповна, топнув ногой. – Ну, куда ты идешь? Ну, кому ты будешь докладывать?

– Полину Филипповну, – пробормотал Кирилл.

– Почему ты меня знаешь? – быстро спросила она. – Я тебя никогда не видела! Ступай, докладывай… Что там за крик?

– Да бросьте вы, – ответил Кирилл и вошел в зал. Он появился в самый напряженный момент: Инна Андреевна уже почти забыла о своем "смирении"; впрочем, она заступалась за Свету. Рядом со Светой стоял и Олег, уже отложивший свою исчерканную ручкой бумажку. Света и сама не была робкой, да и вообще не из пугливых; но грубость брата становилась с каждой фразой все более неприятной и невыносимой. В таких ситуациях она обычно замолкала и лишь молча, с усмешкой, смотрела на брата, не отводя от него глаз. Этот прием, как она знала, мог вывести его из себя окончательно. Именно в этот миг Кирилл вошел в комнату и произнес:

– Вероника Олеговна!

IX.

Наступила общая тишина; все смотрели на Кирилла, словно не понимая его и – не желая понимать. Герман замер от изумления.

Приезд Вероники Олеговны, особенно в данный момент, был для всех самой странной и волнующей неожиданностью. Уже одно то, что Вероника Олеговна удостоила их своим присутствием впервые; до этого она держалась настолько высокомерно, что в разговорах с Германом даже не выражала желания познакомиться с его семьей, а в последнее время и вовсе о них не упоминала, будто их и не существовало. Герман, хоть и был отчасти рад, что откладывался столь неприятный для него разговор, все же в душе затаил на нее эту надменность. В любом случае, он ожидал от нее скорее насмешек и колкостей в адрес его семьи, а не визита к ним; он точно знал, что ей известно все, что происходит у него дома по поводу его сватовства и как на нее смотрят его родные. Ее визит сейчас, после подарка картины и в день его рождения, в день, когда она обещала решить его судьбу, означал почти что само это решение.

Недоумение, с которым все смотрели на Кирилла, длилось недолго: Вероника Олеговна появилась в дверях гостиной сама и, входя в комнату, снова слегка оттолкнула Кирилла.

– Наконец-то удалось войти… зачем вы тут сигнализацию ставите? – весело произнесла она, протягивая руку Герману, бросившемуся к ней со всех ног. – Что это у вас такое кислое лицо? Представьте же меня, пожалуйста…

Совершенно растерянный, Артем представил ее сначала Вере, и обе женщины, прежде чем обменяться рукопожатиями, окинули друг друга изучающими взглядами. Кира Львовна, впрочем, заливалась смехом, искусно скрывая истинные чувства за маской веселья; но Вера не желала притворяться и смотрела мрачно и пронзительно; даже намека на улыбку, которую требовал простой этикет, не появилось на ее лице. Артем похолодел от ужаса; умолять было бесполезно и некогда, и он бросил на Веру такой гневный взгляд, что та, по силе этого взгляда, поняла, что значит для ее брата эта минута. Тут она, казалось, решилась уступить ему и едва заметно улыбнулась Кире Львовне. (Все они в этой семье еще слишком сильно любили друг друга.)