Чужой свет

– Господа, шампанского не желаете? – вдруг предложила Вероника Филипповна. – У меня приготовлено. Может, вам повеселее станет. Пожалуйста, без стеснения.

Предложение выпить, да еще в такой наивной форме, показалось странным от Вероники Филипповны. Все помнили ее прежние вечера, всегда чопорные. В общем, вечер становился веселее, но как-то необычно. От вина, однако, не отказались. Сначала генерал, потом бойкая дама, старичок, Фердыщенко, а за ними и все остальные. Тоцкий тоже взял бокал, надеясь сгладить новый тон, придав ему характер милой шутки. Один только Гоша ничего не пил. В странных, иногда резких и быстрых выходках Вероники Филипповны, которая тоже взяла вина и заявила, что сегодня выпьет три бокала, в ее истерическом и беспричинном смехе, сменяющемся вдруг молчаливой и даже угрюмой задумчивостью, трудно было что-либо понять. Некоторые подозревали у нее жар; стали замечать, что она как будто чего-то ждет, часто смотрит на часы, становится нетерпеливой, рассеянной.

– У вас будто температура? – участливо спросила полная дама.

– Да не будто, а точно есть, потому и укуталась, – ответила Ирина Сергеевна, и вправду побледневшая и словно сдерживающая озноб.

Все забеспокоились.

– Может, дадим хозяйке отдохнуть? – предложил Зубов, поглядывая на Кирилла Андреевича.

– Ни в коем случае, господа! Прошу вас остаться. Ваше присутствие сегодня особенно важно, – настойчиво заявила Ирина Сергеевна. Поскольку почти все знали о назначенном на вечер важном решении, ее слова прозвучали весомо. Генерал и Зубов обменялись взглядами, Гоша нервно дернулся.

– Может, сыграем во что-нибудь? – предложила полная дама.

– Я знаю отличную игру, – подхватил Кольцов, – уникальную. По крайней мере, такое было однажды, и то не вышло.

– Что за игра? – спросила дама.

– Мы как-то собрались, выпили, и кому-то пришло в голову, чтобы каждый рассказал о самом мерзком поступке в своей жизни. Но главное – искренне! Без вранья!

– Странно, – сказал генерал.

– Тем и интересно.

– Забавно, – сказал Зубов, – хотя понятно: хвастовство наоборот.

– Может, это то, что нам нужно, Афанасий Иванович?

– С такой игрой скорее заплачешь, чем засмеешься, – заметила дама.

– Бессмыслица, – отозвался Сомов.

– И что, получилось? – спросила Ирина Сергеевна.

– Вот именно, что нет. Все что-то рассказали, многие правду. Представляете, некоторым даже понравилось! Но потом всем стало стыдно, не выдержали! Но в целом было весело, по-своему.

– А ведь это неплохо! – вдруг оживилась Ирина Сергеевна. – Стоит попробовать! Нам скучно. Если бы каждый рассказал что-нибудь… в этом духе… конечно, добровольно, а? Может, мы выдержим! Необычно…

– Гениально! – подхватил Кольцов. – Дамы не участвуют, начинают мужчины. Жребий, как и тогда! Обязательно! Кто не хочет, может не рассказывать, но это невежливо! Давайте жребии, господа, сюда, в шляпу, князь вытянет. Задача простая: рассказать о самом мерзком поступке в жизни – это легко! Увидите! Если кто забудет, я напомню!

Идея явно не вызвала энтузиазма. Кто-то нахмурился, другие криво усмехнулись. Возражения были, но вялые – особенно от Ивана Петровича, не желавшего перечить Ирине Викторовне и заметившего, как она увлеклась этой странной затеей. Ирина Викторовна в своих желаниях всегда была непреклонна и безжалостна, если решалась их озвучить, даже если это были самые нелепые и бесполезные прихоти. Сейчас она была словно в лихорадке, металась, смеялась нервно, судорожно, особенно реагируя на возражения встревоженного Зубова. Темные глаза сверкали, на бледных щеках проступил яркий румянец. Скучающие и брезгливые лица некоторых гостей, возможно, еще больше подстегивали ее насмешливое настроение; возможно, ей нравилась циничность и жестокость этой затеи. Некоторые даже были уверены, что у нее тут какой-то скрытый мотив. Впрочем, многие начали соглашаться: в любом случае, это было любопытно, а для многих – весьма заманчиво. Федорчук суетился больше всех.

– А если что-нибудь такое… что и рассказать при дамах невозможно? – робко заметил молчавший до этого молодой человек.

– Так и не рассказывайте! Будто мало и без того гадких поступков, – отмахнулся Федорчук, – Эх, вы, молодежь!

– А я вот и не знаю, какой из моих поступков самым мерзким считать, – встряла бойкая дама.

– Дамы освобождаются от обязанности рассказывать, – повторил Федорчук, – но только освобождаются; собственное вдохновение приветствуется. Мужчины же, если совсем уж не хотят, могут отказаться.

– Но как доказать, что я не вру? – спросил Гоша. – А если совру, то вся суть игры теряется. И кто не соврет? Все обязательно будут врать.

– Да уже одно то заманчиво, как человек будет выкручиваться. Тебе, Гошенька, особенно бояться нечего, твой самый гнусный поступок и так всем известен. Да вы подумайте только, господа, – вдруг воскликнул Федорчук с каким-то вдохновением, – подумайте, как мы потом друг другу в глаза будем смотреть, завтра, например, после этих откровений!

– Это вообще возможно? Неужели это все серьезно, Ирина Викторовна? – с достоинством спросил Зубов.

– Волков бояться – в лес не ходить! – с усмешкой ответила Ирина Викторовна.

– Но позвольте, господин Федорчук, разве можно из этого устроить вечеринку? – продолжал тревожиться Зубов, – уверяю вас, такие вещи никогда не срабатывают; вы же сами говорите, что это уже однажды провалилось.

– Как провалилось? Я же в прошлый раз рассказал, как три тысячи украл, взял и рассказал!

– Допустим. Но ведь не было никакой возможности рассказать так, чтобы это звучало правдоподобно и тебе поверили? А Гоша Ардалионович совершенно справедливо заметил, что чуть только послышится фальшь, и вся суть игры исчезает. Правда возможна только случайно, при особом хвастливом настроении, что было бы здесь совершенно неуместно и неприлично.

– Да вы просто эстет, Афанасий Игнатьевич, даже меня поражаете! – воскликнул Фердыщенко. – Представляете, господа, своим замечанием о том, что я не смог рассказать о краже убедительно, Афанасий Игнатьевич тонко намекает, что я и не мог украсть (говорить вслух об этом неприлично), хотя сам уверен, что Фердыщенко вполне способен! Но к делу, господа, к делу! Жребии собраны, и вы, Афанасий Игнатьевич, свой положили, значит, никто не отказывается! Кирилл, тяните.

Кирилл молча опустил руку в кепку и вынул первый жребий – Фердыщенка, второй – Птицына, третий – генерала в отставке, четвертый – Афанасия Игнатьевича, пятый – свой, шестой – Гавриила и так далее. Дамы в жеребьевке не участвовали.

– О, ужас, какое невезение! – завопил Фердыщенко. – Я думал, первый жребий выпадет Кириллу, а второй – генералу. Но, слава богу, хоть Иван за мной, будет мне утешение. Ну, господа, я обязан показать пример, но жаль, что я такой незначительный и ничем не примечательный. Даже должность у меня самая мелкая. Что интересного в том, что Фердыщенко совершил гадкий поступок? Да и какой мой самый мерзкий поступок? Тут прямо выбор из множества. Разве опять про ту же кражу рассказать, чтобы убедить Афанасия Игнатьевича, что можно украсть, не будучи вором?

– Вы убеждаете меня, господин Фердыщенко, что можно получать удовольствие, рассказывая о своих грязных делишках, даже если об этом никто не просит… Впрочем… Извините, господин Фердыщенко.

– Начинайте, Фердыщенко, вы ужасно много болтаете и никогда не закончите! – раздраженно приказала .

Все заметили, что после недавнего приступа смеха она стала угрюмой, ворчливой и раздражительной, но упрямо настаивала на своей нелепой затее. Афанасий Игнатьевич страдал. Бесил его и Иван Федорович: тот сидел за шампанским, как ни в чем не бывало, и, возможно, планировал рассказать что-нибудь в свою очередь.

XIV.

– Нет у меня остроумия, , поэтому и болтаю! – воскликнул Фердыщенко, начиная рассказ. – Было бы у меня такое остроумие, как у Афанасия Игнатьевича или у Ивана Федоровича, я бы молчал, как Афанасий Игнатьевич и Иван Федорович. Кирилл, как вы думаете, мне кажется, что воров на свете больше, чем честных людей, и нет такого честного человека, который бы хоть раз в жизни чего-нибудь не украл. Это моя мысль, но я не считаю, что все воры, хотя иногда очень хочется так думать. Что скажете?

– Фу, как глупо рассказываете, – ответила Дарья Алексеевна. – Какой вздор! Не может быть, чтобы все воровали. Я никогда ничего не крала.

– Вы никогда ничего не присваивали, Дарья Алексеевна, но что подумает Арсений, вон как залился краской?

– Мне кажется, вы говорите искренне, но сильно сгущаете краски, – заметил Арсений, и правда немного порозовев.

– А вы сами, Арсений, ничего не прикарманивали?

– Фу, какая глупость! Придите в себя, Родион! – возмутился генерал.

– Просто как есть, как дошло до дела, так и стыдно стало рассказывать, вот и хотите Арсения к себе привязать, зная его безотказность, – отрезала Дарья Алексеевна.

– Родион, или говорите, или молчите и знайте свое место. Вы испытываете мое терпение, – резко и с раздражением произнесла Инна Филипповна.

– Сию минуту, Инна Филипповна, но если Арсений признался, потому что я уверен, что он почти признался, то что бы сказал кто-нибудь другой (не будем показывать пальцем), если бы захотел когда-нибудь сказать правду? Что касается меня, господа, то дальше и рассказывать нечего: все очень просто, глупо и мерзко. Но уверяю вас, я не вор, украл, сам не знаю как. Это было года три назад, на даче у Семена Игоревича Щербакова, в воскресенье. У него был званый обед. После обеда мужчины остались выпивать. Мне вдруг захотелось попросить Марию Семеновну, его дочь, девушку, что-нибудь сыграть на рояле. Прохожу через угловую комнату, на рабочем столе у Марии Ивановны лежат три тысячи рублей, купюра зеленого цвета: она ее достала, чтобы отдать кому-то по хозяйству. В комнате ни души. Я взял купюру и положил в карман, зачем – не знаю. Что на меня нашло – не понимаю. Тут же вернулся и сел за стол. Я все сидел и ждал, сильно волнуясь, болтал без умолку, травил анекдоты, смеялся, потом подсел к дамам. Примерно через полчаса хватились и стали спрашивать у горничных. Под подозрение попала Даша. Я проявил необыкновенное любопытство и участие, и даже помню, когда Даша совсем растерялась, стал убеждать ее признаться, ручаясь головой за доброту Марии Ивановны, и это вслух, при всех. Все смотрели, а я испытывал необыкновенное удовольствие именно оттого, что я проповедую, а купюра-то у меня в кармане. Эти три тысячи я в тот же вечер спустил в ресторане. Зашел и заказал бутылку дорогого вина, никогда до этого я не заказывал просто бутылку, без закуски, захотелось поскорее потратить. Особых угрызений совести я ни тогда, ни потом не испытывал. В другой раз точно не повторил бы, верьте или нет, мне все равно. Ну вот, собственно, и все.

– Конечно, это не самый отвратительный ваш поступок, – с неприязнью сказала Дарья Алексеевна.

– Это скорее психологический этюд, чем поступок, – заметил Афанасий Игоревич.

– А горничная? – спросила Инна Филипповна, не скрывая презрения.

– А горничную выгнали на следующий же день, разумеется. Там строгие порядки.

– И вы допустили?

– Ну, просто великолепно! Неужели я должен был пойти и донести на самого себя? – захихикал вдруг Денис, хотя и был немного ошарашен неприятным впечатлением от своей истории.

– Как это мерзко! – воскликнула Ангелина.

– Подумаешь! Вы хотите услышать самый отвратительный поступок человека, но при этом требуете, чтобы он сверкал! Самые гнусные дела всегда грязные, сейчас мы это от Глеба услышим. Да и мало ли что снаружи блестит и кажется добродетелью, потому что у человека свой "Мерседес". Мало ли у кого есть своя машина… И какими способами она досталась…

Короче говоря, Денис совершенно потерял контроль и вдруг разозлился, забыв о приличиях, перешел все границы. Даже лицо его перекосилось. Как ни странно, он, возможно, ожидал совсем другой реакции на свой рассказ. Эти "промахи" дурного тона и "хвастовство особого рода", как выразился о нем Тихон, случались с Денисом довольно часто и были в его духе.

Ангелина даже вздрогнула от гнева и пристально посмотрела на Дениса. Тот сразу струсил и замолчал, чуть не побледнев от испуга: слишком далеко зашел.

– Может, закончим этот балаган? – лукаво спросил Аркадий.

– Моя очередь, но я воспользуюсь своим правом и не буду рассказывать, – твердо сказал Руслан.

– Вы не хотите?

– Не могу, Ангелина. Да и вообще считаю это непристойным.

– Кажется, очередь за вами, Игорь Сергеевич, – обратилась к нему Ангелина. – Если и вы откажетесь, то у нас все пойдет наперекосяк, и мне будет жаль, потому что я хотела рассказать в заключение одну историю "из моей собственной жизни", но только после вас и Аркадия, потому что вы должны меня поддержать, – заключила она, усмехнувшись.

– О, если и вы пообещаете, – с жаром воскликнул Игорь Сергеевич, – то я готов рассказать вам всю свою жизнь! Но я, признаюсь, ожидая своей очереди, уже приготовил анекдот…

– Уже по одному виду Игоря Сергеевича можно понять, с каким особым литературным удовольствием он обработал свой анекдот, – осмелился заметить все еще смущенный Денис, ядовито улыбаясь.

Ангелина мельком взглянула на генерала и тоже про себя улыбнулась. Но было видно, что тоска и раздражение в ней усиливаются. Аркадий испугался вдвойне, услышав про обещанный рассказ.

– Знаете, господа, – начал генерал негромко, – как и у каждого из нас, в моей жизни случались поступки, скажем так, не самые достойные. Но что удивительно, именно одна короткая история, которую я вам сейчас расскажу, кажется мне самой мерзкой из всего, что я когда-либо совершал. И ведь прошло уже почти тридцать пять лет, а я до сих пор не могу отделаться от неприятного ощущения, будто кто-то скребет когтями по сердцу. Впрочем, история до смешного глупая. Я тогда был совсем зеленым лейтенантом, только-только из училища, служил где-то в глуши. Ну, сами знаете, лейтенант – кровь кипит, а денег – кот наплакал. Завелся у меня тогда денщик, Никифор. Уж он-то о моем хозяйстве пекся, как о своем собственном! Копил, зашивал, чистил, драил, и даже воровал все, что плохо лежало, лишь бы в доме добро приумножить. Верный был человек, честнейший! Я, конечно, строг с ним был, но всегда справедлив.

Некоторое время стояли мы в небольшом городке. Мне выделили квартиру на окраине, в доме у одной отставной подполковницы, вдовы к тому же. Лет ей было, наверное, около восьмидесяти, если не больше. Старушка совсем ветхая, домик у нее был старый, деревянный, покосившийся, даже служанки не держала – бедствовала. Но главное, чем она отличалась, – когда-то у нее была огромная семья, куча родных. Но одни умерли, другие разъехались, третьи про нее забыли, а мужа она похоронила лет сорок пять назад. Жила с ней еще племянница, горбатая и злая, говорили, как ведьма, даже укусила старуху за палец однажды, но и та померла. Так что старуха года три уже одна-одинешенька доживала. Скучно мне у нее было, да и глупая она какая-то, ничего интересного не расскажет. И вот однажды украла она у меня петуха. Дело это до сих пор темное, но кроме нее некому было. Из-за этого петуха мы сильно поссорились, а тут как раз подвернулся случай, меня, по моей же просьбе, перевели на другую квартиру, в противоположный конец города, в большую семью одного купца с огромной бородой, как сейчас его вижу. Переезжаем мы с Никифором с радостью, а старуху оставляем с негодованием.

Проходит дня три. Прихожу я с учений, Никифор докладывает: "Зря, ваше благородие, нашу миску у прежней хозяйки оставили, не в чем суп подавать". Я, разумеется, поражен: "Как так? Каким образом наша миска у хозяйки осталась?" Удивленный Никифор продолжает рапортовать, что хозяйка, когда мы съезжали, нашу миску ему не отдала, потому что я, якобы, ее любимый горшок разбил, и она за этот горшок нашу миску удерживает, и что будто бы я ей это сам предложил. Такая низость с ее стороны, конечно, вывела меня из себя. Кровь закипела, я вскочил и полетел к ней. Прихожу к старухе, вне себя от ярости. Смотрю, сидит она в сенях одна-одинешенька, в углу, будто от солнца прячется, рукой щеку подперла. Я тут же на нее накинулся, начал кричать, обзывать, "такая, дескать, ты и сякая!" Ну, знаете, как мы, русские, умеем. Смотрю, что-то странное происходит: сидит она, лицо на меня уставила, глаза выпучила, и ни слова в ответ, и смотрит как-то странно, будто качается. Я, наконец, притих, вглядываюсь, спрашиваю, – ни слова в ответ. Постоял я в нерешительности. Мухи жужжат, солнце садится, тишина. В полном смятении я ухожу. Еще до дома не дошел, как меня к майору вызвали, потом в роту пришлось зайти, так что домой вернулся совсем вечером. Первым делом Никифор мне говорит: "А знаете, ваше благородие, хозяйка-то наша ведь померла". – "Когда?" – "Да сегодня вечером, часа полтора назад". Это, значит, в то самое время, когда я ее ругал, она и умирала.

Меня это так поразило, что я едва опомнился. Даже ночью приснилось. Я, конечно, без предрассудков, но на третий день пошел в церковь на похороны. Одним словом, чем дальше время идет, тем больше я об этом думаю. Не то чтобы, а так, иногда вспомнишь, и становится не по себе. Главное, что тут, как я, наконец, рассудил? Во-первых, женщина, так сказать, существо человеческое, что сейчас называют "гуманное", жила, долго жила, наконец, дожила. Когда-то у нее были дети, муж, семья, родные, все это вокруг нее, так сказать, кипело, все эти, так сказать, улыбки, и вдруг – полный крах, все рухнуло, осталась одна, как… муха какая-нибудь, несущая на себе проклятие. И вот, наконец, привел Бог к концу. С закатом солнца, в тихий летний вечер улетает и моя старуха. Конечно, тут не без поучительной мысли. И вот в это-то самое мгновение, вместо напутственной слезы, молодой, отчаянный лейтенант, задрав нос, провожает ее с поверхности земли русским матом за пропавшую миску! Без сомнения, я виноват, и хоть я уже давно смотрю на свой поступок, по прошествии лет и по изменению моего характера, как на чужой, но тем не менее продолжаю жалеть. Так что, повторяю, мне даже странно, тем более, что если я и виновен, то ведь не полностью же: зачем же ей именно в это время вздумалось умирать? Разумеется, тут одно оправдание: что поступок в некотором роде психологический, но все-таки я не мог успокоиться, покамест не завел, лет пятнадцать назад, двух постоянных больных старушек на свой счет в доме престарелых, чтобы смягчить для них достойным содержанием последние дни их жизни. Думаю сделать это вечным, завещав капитал. Ну, вот и все. Повторяю, что, может быть, я и во многом в жизни провинился, но этот случай считаю, по совести, самым мерзким поступком из всей моей жизни.

– И вместо самой гнусной истории, ваше сиятельство, поведали один из самых пристойных эпизодов своей биографии; обвели вокруг пальца этого Борщова! – подытожил Борщов.

– Право, Игорь Сергеевич, я и не думала, что в вас все-таки есть что-то человеческое; даже как-то неловко, – равнодушно бросила Марина.

– Неловко? Отчего же? – полюбопытствовал генерал с довольной ухмылкой и не без гордости отхлебнул игристого.

Но настала очередь у Аркадия Николаевича, который тоже приготовился. Все понимали, что он не упустит случая, как этот Иван Денисович, да и его повествования, по некоторым соображениям, ждали с особым интересом и вместе с тем поглядывали на Марину. С исключительным апломбом, вполне соответствовавшим его внушительной комплекции, спокойным, приятным тоном начал Аркадий Николаевич один из своих "забавных случаев". (К слову сказать: человек он был собой представительный, статный, высокого роста, слегка лысоват, с небольшой сединой, и довольно полный, с мягкими, розовыми и немного обвислыми щеками, с вставными протезами. Одевался свободно и со вкусом и носил безупречное белье. На его пухлые, белые руки хотелось смотреть не отрываясь. На указательном пальце правой руки красовался дорогой бриллиантовый перстень.) Марина на протяжении всего его рассказа внимательно изучала кружевную отделку на своем рукаве и теребила ее двумя пальцами левой руки, так что ни разу не удостоила взглядом рассказчика.

– Знаете, что облегчает мне задачу более всего, – начал Афанасий Иванович, – это необходимость рассказать о самом скверном поступке в моей жизни. Тут уж не приходится колебаться: совесть и память подскажут, что именно нужно вспомнить. Признаюсь, среди всех моих легкомысленных и ветреных поступков есть один, который слишком тяжело отпечатался в памяти.

Это случилось лет двадцать назад. Я приехал в деревню к Платону Ордынцеву. Его только избрали главой района, и он приехал с молодой женой провести зимние праздники. Как раз тогда родилась Анфиса Алексеевна, и планировались два бала. В то время был в моде роман Дюма-сына "Дама с камелиями". Все дамы были в восторге, по крайней мере, те, кто читал. Прелесть рассказа, необычность главной героини, мир, разобранный до мелочей, и все эти очаровательные детали, например, об использовании белых и розовых камелий, произвели впечатление. Цветы камелий вошли в моду. Все их искали.

Много ли камелий можно достать в уезде, когда все их спрашивают для балов? Петя Ворховской страдал по Анфисе Алексеевне. Не знаю, было ли у него что-нибудь серьезное. Бедняга сходил с ума, чтобы достать камелии для Анфисы Алексеевны на бал. Графиня Соцкая, гостья губернаторши из Петербурга, и Софья Беспалова, как стало известно, приедут с белыми букетами. Анфисе Алексеевне захотелось красных для особого эффекта. Бедного Платона чуть не загнали. Он пообещал достать букет, но накануне его перехватила Катерина Александровна Мытищева, соперница Анфисы Алексеевны. Разумеется, истерика, обморок. Платон пропал.