Чужой свет

Князь более не прекословил визиту и покорно следовал за генералом, стараясь не вызвать его раздражения. Он лелеял надежду, что генерал Белоногов и вся его родня постепенно растворятся, словно мираж, и окажутся плодом его воображения, после чего они спокойно спустятся обратно по лестнице. Однако, к его ужасу, эта надежда начала таять: генерал уверенно вел его вверх, как человек, действительно знающий здесь кого-то, и поминутно вставлял биографические и топографические детали, отличавшиеся математической точностью. Наконец, когда, поднявшись на второй этаж, они остановились справа от двери роскошной квартиры, и генерал потянулся к кнопке звонка, князь окончательно решил сбежать; но одно странное обстоятельство задержало его на мгновение:

– Вы ошиблись, генерал, – произнес он, – на двери табличка "Кулаков", а вы звоните к Белоногову.

– Кулаков… Кулаков ничего не значит. Здесь квартира Белоногова, и я звоню к Белоногову; плевать на Кулакова… А, вот и открывают.

Дверь действительно распахнулась. В проеме появился лакей и объявил, что "хозяев нет дома-с".

– Как жаль, как жаль, и как не вовремя! – с искренним сожалением повторил несколько раз Аркадий Петрович. – Передайте, голубчик, что генерал Ермаков и князь Орлов хотели засвидетельствовать свое почтение и чрезвычайно, чрезвычайно огорчены…

В этот момент в открытую дверь из комнат выглянула еще одна фигура, по всей видимости, домоправительницы, возможно, даже гувернантки, дамы лет сорока, облаченной в темное платье. Она приблизилась с любопытством и недоверием, услышав имена генерала Ермакова и князя Орлова.

– Анны Викторовны нет дома, – произнесла она, пристально разглядывая генерала, – уехали с барышней, с Верой Михайловной, к бабушке.

– И Вера Михайловна с ними, о боже, какое несчастье! И представьте себе, сударыня, всегда мне так не везет! Прошу вас передать мой поклон, а Вере Михайловне, чтобы вспомнила… одним словом, передайте им мое сердечное пожелание того, чего они сами себе желали в среду, вечером, под звуки романса Рахманинова; они помнят… Мое сердечное пожелание! Генерал Ермаков и князь Орлов!

– Не забуду-с, – поклонилась дама, проникнувшись доверием. Спускаясь по лестнице, генерал, все еще пылая энтузиазмом, продолжал сожалеть о том, что они не застали хозяев, и что князь лишился "такого восхитительного знакомства".

– Знаете, мой друг, я немного поэт в душе, – вы заметили это? А впрочем… впрочем, кажется, мы не совсем туда зашли, – заключил он вдруг совершенно неожиданно: – Белоноговы, я сейчас вспомнил, живут в другом доме и, кажется, сейчас в Питере. Да, я немного ошибся, но это… ничего.

– Я лишь об одном хотел бы знать, – уныло произнес князь, – должен ли я окончательно перестать на вас рассчитывать и не отправиться ли мне одному?

– Прекратить? Отступить? Самому? С какой стати, когда на кону стоит судьба всей моей семьи, когда это дело – самое важное в моей жизни? Эх, юноша, плохо вы знаете Игнатова! Игнатов – это скала! На Игнатова можно положиться, как на каменную стену! Так говорили еще в училище, где я начинал службу. Мне тут по пути нужно заскочить в одно место, где моя душа отдыхает вот уже несколько лет, после всех тревог и испытаний…

– Вы хотите зайти домой? – уточнил князь.

– Нет! Я хочу… к Агафье Петровне Соколовой, вдове майора Соколова, моего бывшего подчиненного… и даже друга… У Агафьи Петровны я душой отдыхаю, ей несу все свои житейские горести… А сегодня у меня особенно тяжелый груз на сердце, так что я просто обязан…

– Мне кажется, я уже совершил огромную глупость, – пробормотал князь, – что вообще вас побеспокоил. К тому же вам сейчас… Прощайте!

– Нет, нет, я не могу вас отпустить, мой юный друг! – воскликнул генерал. – Агафья Петровна – мать семейства, она умеет затронуть в моей душе самые тонкие струны. Визит к ней – это всего пять минут, в этом доме я как дома, без всяких церемоний. Умоюсь, приведу себя в порядок, и тогда на такси поедем в "Геликон-оперу". Поверьте, вы мне нужны на весь вечер… Вот, мы уже и пришли… А, Коля, ты уже здесь? Агафья Петровна дома, или ты только что пришел?

– О, нет, – ответил Коля, столкнувшись с ними у подъезда, – я тут давно, с Ипполитом, ему сегодня утром совсем плохо было. Я сейчас в "Красное и Белое" за картами для него ходил. Агафья Петровна вас ждет. Только, папа, вы… – Коля внимательно посмотрел на походку и осанку генерала. – Ну, пойдемте!

Встреча с Колей убедила князя все-таки сопроводить генерала к Агафье Петровне, хотя бы на минутку. Князю нужен был Коля; генерала же он в любом случае решил бросить и простить себе не мог, что вообще на него понадеялся. Поднимались долго, на четвертый этаж, по темной лестнице.

– Князя познакомить хотите? – спросил Коля по дороге.

– Да, друг мой, познакомить: генерал Игнатов и князь , но что… как… Агафья Петровна…

– Знаете, папа, лучше бы вам не ходить! Съест! Третий день носа не кажете, а она денег ждет. Зачем вы ей денег-то обещали? Вечно вы так! Теперь и расплачивайтесь.

На четвертом этаже остановились перед низкой дверью. Генерал явно робел и проталкивал вперед князя.

– А я останусь здесь, – пробормотал он, – хочу сделать сюрприз…

Коля вошел первым. Какая-то дама, густо накрашенная, в халате и с косичками, лет сорока, выглянула из двери, и сюрприз генерала неожиданно провалился. Как только дама увидела его, она тут же закричала:

– Вот он, подлый и лживый человек! Сердце мое чуяло!

– Войдемте, это так, – бормотал генерал князю, все еще невинно улыбаясь.

Однако, все обернулось иначе. Едва они миновали темный и тесный коридор и очутились в небольшой гостиной, где стояли лишь несколько плетеных кресел и пара игорных столиков, как хозяйка, словно по заученному сценарию, с причитаниями в голосе, начала:

— И тебе не стыдно, варвар и мучитель моей семьи, кровопийца и изверг! Обобрал меня до нитки, высосал все соки, и все тебе мало! Доколе я буду терпеть тебя, бесстыжий и бессовестный ты человек!

— Антонина Петровна, Антонина Петровна! Это… Кирилл Максимович. Генерал Ермаков и Кирилл Максимович, — пробормотал растерянный и перепуганный генерал.

— Вы верите, — вдруг обратилась капитанша к Кириллу, — вы верите, что этот бессовестный человек не пощадил моих сирот! Все разграбил, все вынес, все продал и заложил, ничего не оставил. Что мне делать с твоими расписками, хитрый и бессовестный ты человек? Отвечай, лицемер, отвечай мне, ненасытное чудовище: чем, чем я накормлю моих сиротских детей? Вот является пьяный и на ногах не стоит… Чем я прогневала господа бога, мерзкий и отвратительный обманщик, отвечай?

Но генералу было совсем не до того.

— Антонина Петровна, три тысячи рублей… все, что могу благодаря помощи благороднейшего друга. Кирилл Максимович! Я жестоко ошибся! Такова… жизнь… А теперь… извините, я слаб, — продолжал генерал, стоя посреди комнаты и кланяясь во все стороны; — я слаб, извините! Олечка! Подушку… милая!

Олечка, восьмилетняя девочка, тут же принесла подушку и положила ее на старый, клеенчатый диван. Генерал сел на него, собираясь еще многое сказать, но едва коснулся дивана, как тут же завалился на бок, отвернулся к стене и заснул крепким сном. Антонина Петровна церемонно и печально указала Кириллу на стул у игорного столика, сама села напротив, подперла рукой щеку и начала молча вздыхать, глядя на Кирилла. Трое маленьких детей, две девочки и мальчик, из которых Олечка была старшей, подошли к столу, положили на него руки и тоже стали пристально рассматривать Кирилла. Из другой комнаты показался Вадим.

— Я очень рад, что встретил вас здесь, Вадим, — обратился к нему Кирилл, — не могли бы вы мне помочь? Мне срочно нужно попасть к Светлане Викторовне. Я просил Ардалиона Александровича, но он вот заснул. Проводите меня, потому что я не знаю ни улиц, ни дороги. Адрес, впрочем, у меня есть: у метро "Площадь Восстания", дом Соловьевой.

— Светлана Викторовна? Да она никогда и не жила у "Площади Восстания", а отец никогда и не был у Светланы Викторовны, если хотите знать; странно, что вы от него чего-нибудь ожидали. Она живет на Петроградской, у Каменноостровского проспекта, это гораздо ближе отсюда. Вам сейчас? Уже почти десять. Идемте, я вас провожу.

Кирилл и Вадим тотчас же вышли. Увы! У Кирилла не было денег даже на такси, пришлось идти пешком.

– Я хотел познакомить вас с Игнатом, – проговорил Костик. – Он старший сын этой, как её… капитанши Забелиной, он в соседней комнате, приболел и весь день валяется. Но он чудной какой-то; очень уж ранимый, и я подумал, что ему будет неловко перед вами, раз вы пришли в такой момент… Мне всё-таки не так стыдно, как ему, потому что у меня отец есть, а у него только мать, тут ведь разница, мужчине в таком случае позора нет. Хотя, может, это и устаревший взгляд насчет главенства полов. Игнат отличный парень, но он в плену у всяких предрассудков.

– Вы говорите, у него туберкулёз?

– Да, кажется, лучше бы ему поскорее умереть. Я бы на его месте точно хотел бы умереть. Ему братьев и сестёр жалко, этих маленьких. Если бы можно было, если бы только деньги, мы бы с ним сняли квартиру и ушли бы из семей. Это наша мечта. А знаете, когда я рассказал ему про ваш случай, он даже взбесился, говорит, кто пропустит удар и не вызовет на поединок, тот мерзавец. Впрочем, он очень нервный, я с ним даже спорить перестал. Так вот как, вас, значит, сразу к себе позвала?

– В том-то и дело, что нет.

– Как же вы идёте? – воскликнул Костик и даже замер посреди тротуара. – И… и в таком виде, а там приём?

– Честное слово, не знаю, как я войду. Примут – хорошо, нет – значит, не судьба. А насчет вида, что тут поделаешь?

– А у вас дело? Или вы просто, чтобы развлечься в "высшем обществе"?

– Нет, я собственно… то есть, я по делу… мне сложно это объяснить, но…

– Да неважно, как именно, делайте что хотите, лишь бы вы там не просто так просиживали вечера в компании этих светских львиц, банкиров и генералов. Если бы это было так, простите, Родион, я бы только посмеялся над вами и перестал бы уважать. Сейчас так мало порядочных людей, что и уважать-то некого. Волей-неволей смотришь на всех свысока, а они требуют к себе почтения; та же Света. И заметили, Родион, в наше время все аферисты! И именно у нас, в России, в нашей любимой стране. Как так вышло – ума не приложу. Казалось бы, все так прочно стояло, а что теперь? Об этом все говорят и пишут. Разоблачают. У нас только и делают, что разоблачают. Родители первые отступают от своих принципов и стыдятся прежней морали. Вон, в Москве, отец уговаривал сына ни перед чем не останавливаться ради денег; об этом даже в новостях писали. Посмотрите на моего дядю Сашу. Что из него вышло? Хотя, знаете, мне кажется, что дядя Саша честный человек; ей-богу, так! Просто у него в жизни бардак и он любит выпить. Ей-богу, так! Мне даже жаль его; боюсь об этом говорить, потому что все смеются; а мне, правда, жаль. И что в этих умниках? Все до единого – ростовщики! Игнат оправдывает ростовщичество, говорит, что так и надо, экономические циклы, какие-то приливы и отливы, чтоб их черти взяли. Меня это ужасно раздражает, но он озлоблен. Представьте, его мать, эта капитанша, берет деньги у дяди Саши и тут же выдает их ему под бешеные проценты; ужасно стыдно! А знаете, моя мама, то есть, мама Игната, Антонина Петровна, помогает Игнату деньгами, одеждой, бельем и всем необходимым, и даже его детям, через Игната, потому что он ими совсем не занимается. И Света тоже помогает.

– Вот видите, вы говорите, что нет честных и сильных людей, что все только и делают, что наживаются; а вот же они, сильные люди, ваша мать и Света. Разве помощь в такой ситуации – это не признак нравственной силы?

– Светка это делает из гордости, чтобы не отстать от матери; а мама действительно… я ее уважаю. Да, это я уважаю и одобряю. Даже Игнат это чувствует, а он почти совсем ожесточился. Сначала смеялся и говорил, что это все низость со стороны матери; но теперь иногда начинает понимать. Гм! Так вы это называете силой? Я это запомню. Алик не знает, а то бы назвал это потаканием слабостям.

– А Алик не знает? Алик, кажется, многого еще не знает, – вырвалось у задумавшегося Родиона.

– Знаете, Родион, вы мне очень нравитесь. Ваш поступок вчерашний все из головы не выходит.

– Да и вы мне очень нравитесь, Коля.

– Послушайте, как вы собираетесь здесь жить? Я скоро найду работу и буду зарабатывать, давайте жить вместе, я, вы и Игнат, снимем квартиру на троих; а дядю Сашу будем к себе приглашать.

– С огромным удовольствием. Но, впрочем, посмотрим. Я сейчас очень… очень растерян. Что? Приехали? В этом доме… какой шикарный подъезд! И консьерж. Ну, Коля, не знаю, что из этого выйдет.

Родион стоял как потерянный.

"Расскажете завтра! Вы не бойтесь. Удачи вам, я полностью разделяю ваши взгляды! Прощайте. Я вернусь и расскажу Ипполиту. Примут вас, не сомневайтесь! Она очень необычная. Поднимитесь по лестнице на первом этаже, консьерж покажет!"

XIII.

Поднимаясь по лестнице, князь сильно волновался, пытаясь подбодрить себя: "Худшее, что может случиться, – думал он, – это то, что меня не примут, подумают обо мне плохо, или даже примут, но будут смеяться… Ничего страшного!" Это его не слишком пугало, но вопрос: "Что я там буду делать? Зачем иду?" – оставался без ответа. Если бы можно было, улучив момент, сказать Варваре Петровне: "Не выходите за него замуж, не губите себя, он вас не любит, ему нужны только ваши деньги. Мне об этом говорил сам Олег, и еще Алена Сергеевна, а я пришел вам это передать", – вряд ли это было бы правильно. Был и еще один вопрос, настолько важный, что князь боялся о нем думать, не мог даже допустить его, не смел формулировать, краснел и дрожал при одной мысли. Но, несмотря на все тревоги и сомнения, он все же вошел и спросил Варвару Петровну.

Квартира у Ирины Федоровны была не то чтобы огромная, но отделана с шиком, это факт. За те пять лет, что она жила в Питере, был период, когда Аркадий Петрович денег на нее не жалел. Он тогда еще надеялся ее очаровать, рассчитывал купить ее расположение комфортом и роскошью, зная, как быстро люди привыкают к хорошему и как сложно потом от этого отказываться, когда люкс постепенно становится необходимостью. В этом плане Зубов придерживался старых проверенных методов, безоговорочно веря во всепобеждающую силу чувственных удовольствий. Ирина Федоровна от роскоши не отказывалась, даже любила ее, но – и это казалось странным – не поддавалась ей, словно могла легко обойтись и без всего этого. Более того, несколько раз она даже давала понять, что ее это тяготит, что Зубова, конечно, раздражало. Впрочем, в Ирине Федоровне было много чего, что Аркадия Петровича раздражало (а со временем даже вызывало презрение). Не говоря уже о неизысканности тех людей, которых она иногда привечала, а значит, и была склонна привечать, в ней проглядывали и другие странные наклонности: какое-то варварское смешение вкусов, способность довольствоваться вещами и средствами, существование которых, казалось бы, приличному и утонченному человеку и в голову не придет. Например, если бы Ирина Федоровна вдруг проявила какое-нибудь милое и наивное незнание, вроде того, что сельские женщины не могут носить такое же белье из батиста, как она, Аркадий Петрович, кажется, был бы очень доволен. К этому, собственно, и сводилось первоначальное воспитание Ирины Федоровны по программе Зубова, который в этом деле считал себя знатоком. Но, увы, результаты оказались неожиданными. Тем не менее, в Ирине Федоровне было что-то такое, что иногда поражало даже самого Аркадия Петровича своей необыкновенной и захватывающей необычностью, какой-то силой, и привлекало его даже сейчас, когда все его прежние планы относительно Ирины Федоровны рухнули.

У входа князя встретила девушка (у Ирины Федоровны всегда работали только женщины) и, к его удивлению, спокойно выслушала его просьбу доложить о нем. Ни его грязные берцы, ни широкополая шляпа, ни куртка без рукавов, ни смущенный вид не произвели на нее ни малейшего впечатления. Она взяла у него куртку, предложила подождать в приемной и сразу же пошла докладывать о его приходе.

Сборище у Ирины Филиповны состояло из ее обычных приятелей. Даже немногочисленно, если сравнивать с прошлыми ежегодными посиделками. Присутствовали, во-первых, и в главных ролях, Аркадий Петрович Зубов и Иван Игнатьевич Волков; оба учтивы, но с плохо скрываемой тревогой из-за обещанного заявления насчет Григория. Разумеется, был и сам Григорий – угрюмый, задумчивый и совсем "нелюбезный", стоявший в стороне и молчавший. Свою Свету он не привез, да Ирина Филиповна и не спрашивала о ней; зато, поздоровавшись с Григорием, припомнила утреннюю сцену с князем. Генерал, не слышавший о ней, заинтересовался. Григорий сухо, сдержанно, но откровенно рассказал все, что произошло, и как он ходил к князю извиняться. Он высказал мнение, что князя зря назвали "ом", что он думает о нем иначе, и что этот человек себе на уме. Ирина Филиповна слушала внимательно и следила за Григорием, но разговор перешел на Соболева, участвовавшего в утренней истории, которым заинтересовались Аркадий Петрович и Иван Игнатьевич. Оказалось, что информацию о Соболеве мог предоставить Птицын, занимавшийся его делами до девяти вечера. Соболев настаивал на получении ста тысяч рублей сегодня. "Он был пьян, – заметил Птицын, – но сто тысяч, кажется, достанет, хоть это и трудно; работают многие: Кириллов, Трегубов, Белов; проценты дает какие угодно, спьяну и с радости…" Все новости были приняты с интересом, отчасти мрачным; Ирина Филиповна молчала, не желая говорить; Григорий тоже. Генерал Волков беспокоился больше всех: жемчуг, представленный утром, был принят холодно и с усмешкой. Только Федорчук был в веселом настроении и хохотал неизвестно чему, потому что сам навязал роль шута. Аркадий Петрович, известный как рассказчик, обычно управлявший разговором, был не в духе и в замешательстве. Остальные гости (старик-учитель, неизвестно зачем приглашенный, молодой человек, робевший и молчавший, дама лет сорока, из актрис, и красивая, богато одетая и молчаливая дама) не могли оживить разговор, и не знали, о чем говорить.

Прибытие Волкова оказалось даже кстати. Новость о нем вызвала замешательство и несколько странных ухмылок, особенно когда по изумленному лицу Светланы стало ясно, что она вовсе не собиралась его приглашать. Но, оправившись от удивления, Светлана вдруг проявила столько радости, что большинство тут же приготовилось встретить нежданного гостя смехом и весельем.

– Это, допустим, из-за его наивности, – заключил Игорь Федорович Ерохин, – и в любом случае поощрять такие наклонности довольно опасно, но сейчас, право, неплохо, что он вздумал пожаловать, пусть и таким самобытным способом: он, возможно, нас развлечет, по крайней мере, насколько я могу о нем судить.

– Тем более, что сам напросился! – тут же вставил Федорченко.

– И что с того? – сухо спросил генерал, недолюбливавший Федорченко.

– А то, что заплатит за вход, – пояснил тот.

– Ну, Волков не Федорченко, все-таки, – не удержался генерал, до сих пор не смирившийся с мыслью находиться с Федорченко в одном обществе и на равных.

– Эй, генерал, пощадите Федорченко, – ответил тот, ухмыляясь. – Я ведь на особых правах.

– На каких это особых правах?

– В прошлый раз я имел честь подробно объяснить это обществу; для вашего превосходительства повторю еще раз. Видите ли, ваше превосходительство: у всех есть остроумие, а у меня нет остроумия. В качестве компенсации я и выпросил разрешение говорить правду, так как всем известно, что правду говорят только те, у кого нет остроумия. К тому же я человек очень злопамятный, и тоже потому, что без остроумия. Я обиду всякую покорно сношу, но до первой неудачи обидчика; при первой же неудаче, тут же припоминаю и тут же чем-нибудь мщу, лягаю, как выразился обо мне Иван Петрович Синицын, который уж конечно сам никогда никого не лягает. Знаете поговорку, ваше превосходительство: "Сила есть – ума не надо"? Ну, вот это мы оба с вами и есть, про нас и сказано.

– Вы, кажется, опять врете, Федорченко, – вспылил генерал.

– Да вы чего, ваше превосходительство? – подхватил Федорченко, так и рассчитывавший, что можно будет подхватить и еще побольше размазать: – не беспокойтесь, ваше превосходительство, я свое место знаю: если я и сказал, что мы с вами "Сила есть – ума не надо", то роль "ума не надо" я, уж конечно, беру на себя, а ваше превосходительство – "Сила есть", как и в поговорке сказано.

– С последним я согласен, – неосторожно вырвалось у генерала. Все это было, конечно, грубо и преднамеренно сделано, но так уж принято было, что Федорченко позволялось играть роль шута.

– Да меня только для того и держат тут, – вдруг выпалил Фердыщенко, – чтобы я именно в таком духе и высказывался! Ну, скажите на милость, разве можно такого, как я, в приличном обществе терпеть? Я же сам все прекрасно понимаю. Ну, разве можно меня, такого вот Фердыщенка, рядом с таким изысканным джентльменом, как Афанасий Иванович, за один стол сажать? Тут только одно объяснение напрашивается: меня и держат тут именно потому, что это представить себе невозможно.

Но хоть и грубо он выражался, зато порой бывал очень даже язвителен, а иногда даже чересчур, и вот это-то, кажется, Настасье Филипповне и нравилось. Всем, кто хотел у нее бывать, приходилось мириться с обществом Фердыщенко. Он, возможно, и правду говорил, когда предполагал, что его стали принимать именно потому, что с первого же раза его присутствие стало невыносимым для Тоцкого. Ганя, со своей стороны, натерпелся от него целую кучу неприятностей, и в этом отношении Фердыщенко оказался очень полезен Настасье Филипповне.

– А князь у меня с того и начнет, что модный трек запоет, – заключил Фердыщенко, поглядывая на реакцию Настасьи Филипповны.

– Не думаю, Фердыщенко, и, пожалуйста, не горячитесь, – сухо ответила она.

– А-а! Если он под особым покровительством, то я смягчаюсь…

Но , не слушая его, встала и сама пошла встречать князя.

– Я сожалела, – сказала она, внезапно появившись перед ним, – что в спешке забыла пригласить вас к себе, и очень рада, что вы сами предоставили мне возможность поблагодарить и похвалить вас за вашу решимость.

Говоря это, она внимательно всматривалась в князя, пытаясь хоть как-то понять мотивы его поступка.

Князь, возможно, и ответил бы что-нибудь на ее любезные слова, но был настолько ослеплен и поражен, что не мог даже вымолвить ни слова. заметила это с удовольствием. В этот вечер она была одета с иголочки и производила невероятное впечатление. Она взяла его за руку и повела к гостям. Перед самым входом в гостиную князь вдруг остановился и с необыкновенным волнением, торопливо прошептал ей:

– В вас все совершенно… даже то, что вы худы и бледны… вас и не хочется представлять другой… Мне так захотелось к вам прийти… я… простите…

– Не просите прощения, – засмеялась , – этим нарушится вся странность и необычность. А правда, стало быть, про вас говорят, что вы человек странный. Так вы, стало быть, меня за совершенство почитаете, да?

– Да.

– Вы хоть и мастер угадывать, однако же ошиблись. Я вам сегодня же об этом напомню…

Она представила князя гостям, большая часть которых уже была с ним знакома. Тоцкий тут же отпустил какую-то любезность. Все как будто немного оживились, разом заговорили и засмеялись. усадила князя рядом с собой.

– Но, однако, что же удивительного в появлении князя? – заорал громче всех Фердыщенко. – Дело ясное, как день! Все очевидно!

– Тут и так всё ясно, – вдруг вмешался молчавший до этого Гоша. – Я за Ярославом сегодня глаз не спускал, с того самого момента, как он впервые взглянул на фото Вероники Филипповны, что у Ивана Федоровича на столе лежала. Я тогда еще подумал кое о чем, и теперь в этом уверен, да и Ярослав сам мне, между прочим, признался.

Гоша произнес это очень серьезно, без тени шутки, даже мрачно, что показалось странным.

– Я тебе ничего не говорил, – покраснев, ответил Ярослав, – я просто ответил на твой вопрос.

– Браво, браво! – заорал Фердыщенко. – Зато честно! И хитро, и честно!

Все громко засмеялись.

– Да не ори ты, Фердыщенко, – с отвращением тихо сказал Птицын.

– Я, Ярослав, от тебя такого не ожидал, – протянул Иван Федорович. – Да знаешь ли, кому это на руку будет? А я-то тебя за умного считал! Тихоня!

– А судя по тому, что Ярослав краснеет от невинной шутки, как гимназистка, я делаю вывод, что он, как порядочный молодой человек, питает в своем сердце самые достойные намерения, – вдруг неожиданно прошамкал беззубый семидесятилетний старичок-преподаватель, от которого никто не ждал, что он вообще заговорит. Все снова засмеялись. Старичок, решив, что смеются его остроумию, стал смеяться еще громче, глядя на всех, и тут же сильно закашлялся. Вероника Филипповна, которая почему-то очень любила всяких таких старичков, старушек и даже городских сумасшедших, тут же принялась его успокаивать, расцеловала и велела подать ему еще чаю. Она попросила у вошедшей горничной шаль, закуталась в нее и приказала подбросить дров в камин. На вопрос, который час, горничная ответила, что уже пол-одиннадцатого.