Чужой свет

В начале зимы, спустя месяца четыре после короткого летнего визита Афанасия Ивановича в их дачный поселок "Солнечное", где он пробыл всего пару недель, до Натальи Филипповны дошел слух, что Афанасий Иванович в Москве женится на красавице, богатой и влиятельной. Говорили, что он делает выгодную партию. Слух оказался не совсем правдивым: свадьба была только в планах, и ничего еще не было решено. Однако для судьбы Натальи Филипповны это известие стало поворотным моментом. Она внезапно проявила решительность и показала совершенно неожиданный характер. Недолго думая, она оставила свой загородный дом и приехала в Москву, прямо к Игнату Петровичу, совершенно одна. Тот был поражен и попытался заговорить, но сразу стало ясно, что нужно менять тон, громкость голоса, темы для разговоров, которые раньше так хорошо работали, логику – все! Перед ним сидела совершенно другая женщина, не похожая на ту, которую он знал и с которой расстался всего несколько месяцев назад в "Солнечном".

Эта новая женщина, как оказалось, многое знала и понимала – настолько, что Игнат Петрович удивлялся, откуда у нее такие сведения и точные представления. (Неужели из ее девичьей библиотеки?) Более того, она даже в юридических вопросах разбиралась и имела представление о том, как устроен мир, или, по крайней мере, о том, как некоторые дела проворачиваются. Во-вторых, характер ее изменился: она больше не была робкой, неопределенной, как воспитанница пансиона, иногда очаровательной своей наивностью и живостью, иногда грустной, задумчивой, удивленной, недоверчивой, плачущей и беспокойной.

Теперь перед ним хохотала и колола его язвительными сарказмами необыкновенная женщина, заявившая, что никогда не испытывала к нему ничего, кроме глубочайшего презрения, презрения до тошноты, которое возникло сразу после первого удивления. Эта новая Наталья Филипповна заявила, что ей все равно, на ком он женится, но она приехала, чтобы помешать этому браку, и помешать из злости, просто потому, что ей так хочется, и так и будет. "Хотя бы для того, чтобы посмеяться над тобой вдоволь, потому что теперь и я хочу посмеяться".

По крайней мере, так она выражалась, хотя, возможно, и не раскрывала всего, что творилось у нее в голове. Пока эта новоявленная Инна Филипповна заливалась смехом и излагала свои мысли, Арсений Петрович в уме взвешивал ситуацию, пытаясь привести в порядок свои несколько растрепанные мысли. Размышления эти заняли немало времени; он углубился в суть и принял окончательное решение почти через две недели. Дело в том, что Арсению Петровичу в ту пору было около пятидесяти, и он был человеком в высшей степени основательным и устоявшимся. Его положение в обществе давно уже было закреплено на прочном фундаменте. Себя, свой комфорт и покой он ценил превыше всего, как и подобает порядочному человеку. Ни малейшего нарушения, ни малейшего колебания не могло быть допущено в том, что было выстроено всей его жизнью и приобрело такую прекрасную форму. С другой стороны, опыт и глубокий взгляд на вещи подсказали Елисееву довольно быстро и точно, что он имеет дело с существом совершенно неординарным, с типом, который не только угрожает, но и непременно осуществит свои угрозы, и, главное, ни перед чем не остановится, тем более что ей решительно нечего терять. Тут явно крылось что-то другое, какая-то душевная неразбериха, что-то вроде романтического бунта, бог знает против кого и из-за чего, какое-то ненасытное презрение, совершенно вышедшее из-под контроля, – одним словом, что-то крайне нелепое и недопустимое в приличном обществе, и столкновение с этим для любого порядочного человека – настоящее наказание. Разумеется, с богатством и связями Елисеева можно было бы совершить какое-нибудь мелкое и совершенно безобидное злодеяние, чтобы избавиться от неприятности. С другой стороны, было очевидно, что и сама Инна Филипповна почти ничего не может сделать вредного, в юридическом смысле, например; даже скандал не смогла бы устроить серьезный, потому что ее легко можно было бы ограничить. Но все это только в том случае, если бы Инна Филипповна решила действовать как все, и как обычно действуют в подобных ситуациях, не выходя за рамки приличий. Но тут-то и пригодилась Елисееву его проницательность: он понял, что Инна Филипповна и сама прекрасно осознает свою юридическую беспомощность, но что у нее на уме совсем другое и… в ее сверкающих глазах. Ничем не дорожа, а более всего собой (требовалось немало ума и проницательности, чтобы понять, что она давно перестала ценить себя, и чтобы ему, скептику и светскому цинику, поверить в серьезность этого чувства), Инна Филипповна могла погубить себя безвозвратно и ужасно, Сибирью и каторгой, лишь бы поиздеваться над человеком, к которому она испытывала такое нечеловеческое отвращение. Арсений Петрович никогда не скрывал, что он несколько трусоват, или, лучше сказать, в высшей степени консервативен. Если бы он знал, например, что его убьют прямо во время бракосочетания, или произойдет что-нибудь в этом роде, крайне неприличное, нелепое и неприемлемое в обществе, то он, конечно, испугался бы, но при этом не столько того, что его убьют и ранят до крови, или публично плюнут в лицо, сколько того, что это произойдет с ним в такой неестественной и непривычной форме. А ведь Инна Филипповна именно это и предрекала, хотя еще и не говорила об этом прямо; он знал, что она прекрасно его понимает и изучила, а значит, знает, куда ударить. А так как свадьба была еще только в планах, Арсений Петрович смирился и уступил Инне Филипповне.

Еще одним фактором, повлиявшим на его решение, стало разительное отличие нынешней Ирины Петровны от прежней. Раньше это была просто милая девушка, а теперь… Игнатов долго корил себя за то, что четыре года смотрел и не видел. Конечно, многое меняется, когда с обеих сторон, внезапно и изнутри, происходит перемена. Впрочем, он вспоминал моменты, когда при взгляде на нее его посещали странные мысли, особенно при взгляде в глаза: в них словно предчувствовалась какая-то глубокая и загадочная тьма. Этот взгляд словно задавал вопрос без ответа. В последние два года его часто удивлял изменившийся цвет лица Ирины Петровны; она становилась невероятно бледной и – как ни странно – от этого даже хорошела. Игнатов, который, как все повидавшие виды мужчины, поначалу с пренебрежением относился к тому, как легко ему досталась эта неопытная душа, в последнее время засомневался в своей оценке. В любом случае, еще прошлой весной он решил, что в скором времени удачно и с достатком выдаст Ирину Петровну замуж за какого-нибудь благоразумного и достойного человека, работающего в другом регионе. (О, как ужасно и злобно смеялась над этим теперь Ирина Петровна!) Но теперь Аркадий Павлович, очарованный переменами, даже подумал, что мог бы вновь использовать эту женщину в своих целях. Он решил поселить Ирину Петровну в Москве и окружить ее роскошью и комфортом. Если не это, то другое: Ириной Петровной можно было похвастаться и даже покрасоваться в определенном кругу. А Аркадий Павлович так дорожил своей репутацией в этой сфере.

Минуло пять лет с момента его переезда в Санкт-Петербург, и за это время многое встало на свои места. Положение Игната Петровича, однако, было далеко от идеального. Самым неприятным было то, что, однажды проявив слабость, он так и не смог обрести душевное равновесие. Его преследовал страх, причем он сам не мог толком объяснить, чего именно он боится. Скорее всего, дело было в Антонине Филипповне.

В первые два года у него даже закрадывалась мысль, что Антонина Филипповна сама не прочь выйти за него замуж, но из-за непомерной гордости ждет от него решительного предложения. Претензия, конечно, странная; Игнат Петрович хмурился и погружался в глубокие раздумья. К своему большому и, чего греха таить, немного неприятному удивлению, он однажды совершенно случайно убедился, что даже если бы он и сделал предложение, то получил бы отказ. Долгое время он не мог этого понять. Ему казалось, что единственное объяснение – это непомерная гордость "оскорбленной и непредсказуемой женщины", которая предпочитает продемонстрировать свое презрение в отказе, чем навсегда определить свое положение и достичь недосягаемого величия.

Хуже всего было то, что Антонина Филипповна брала у него крупные суммы. На проценты она не соглашалась, даже на очень высокие, и, хотя и приняла предложенный ей комфорт, жила довольно скромно и почти ничего не накопила за эти пять лет. Игнат Петрович решился на хитрый ход, чтобы разорвать эти оковы: он стал исподволь, с помощью опытного советника, искушать ее различными идеальными соблазнами. Но олицетворенные идеалы: бизнесмены, депутаты, зарубежные дипломаты, блогеры, коучи личностного роста, даже крипто-инвесторы – никто не производил на Антонину Филипповну никакого впечатления, как будто вместо сердца у нее был камень, а чувства иссохли и умерли навсегда.

Она вела уединенный образ жизни, читала, училась, увлекалась музыкой. Знакомств у нее было немного; в основном она общалась с какими-то бедными и странными сотрудницами колл-центров, знала двух начинающих актрис, каких-то пенсионерок, очень любила большую семью одного уважаемого учителя, и в этой семье ее тоже очень любили и всегда были рады видеть. Довольно часто по вечерам у нее собиралось пять-шесть знакомых, не больше. Торопов появлялся очень часто и регулярно. В последнее время не без труда познакомился с Антониной Филипповной генерал Ерохин. В то же время совершенно легко и без всяких усилий познакомился с ней и молодой чиновник, по фамилии Федотов, неприятный и сальный шут, с претензиями на веселость и любитель выпить. Был знаком один молодой и странный человек, по фамилии Синицын, скромный, аккуратный и ухоженный, выходец из нищеты, ставший микрофинансистом. Познакомился, наконец, и Гавриил Ардалионович…

В итоге об Антонине Филипповне сложилась странная репутация: о ее красоте знали все, но и только; никто не мог похвастаться чем-либо большим, никто не мог рассказать ничего конкретного. Такая репутация, ее образование, изысканные манеры, остроумие – все это окончательно утвердило Игната Петровича в определенном плане. И именно с этого момента в этой истории принял деятельное и чрезвычайное участие сам генерал Ерохин.

Когда Глеб Олегович так участливо попросил у него совета касательно одной из своих воспитанниц, он тут же, с подчеркнутой деликатностью, выложил все начистоту. Он признался, что готов пойти на любые меры, чтобы обрести долгожданную свободу; что он не успокоится, даже если Полина Викторовна сама пообещает оставить его в покое; что ему нужны не просто слова, а железобетонные гарантии. Они договорились и решили действовать сообща. Сначала решили применить самые мягкие методы и затронуть, так сказать, "чувствительные струны души".

Оба приехали к Полине Викторовне, и Глеб Олегович сразу же начал с того, что рассказал о невыносимом кошмаре своего положения; он во всем обвинил себя; откровенно признался, что не может раскаяться в своем давнем поступке, потому что он гедонист до мозга костей и не в силах себя контролировать, но сейчас он хочет жениться, и вся судьба этого крайне выгодного и респектабельного брака в ее руках; одним словом, он ждет всего от ее великодушия.

Затем взял слово генерал-майор Ерохин, как отец, и говорил здраво, избегая сентиментальности, лишь упомянул, что полностью признает ее право решать судьбу Арсения Глебовича, ловко подчеркнул собственное смирение, намекнув, что судьба его дочери, а возможно, и двух других дочерей, зависит теперь от ее решения. На вопрос Полины Викторовны: "Чего конкретно вы от меня хотите?" Глеб Олегович с прежней, предельной откровенностью, признался, что он до сих пор не может прийти в себя от страха, испытанного пять лет назад, и не успокоится, пока Полина Викторовна сама не выйдет замуж. Он тут же добавил, что эта просьба была бы, конечно, абсурдной, если бы у него не было на то оснований. Он заметил и точно узнал, что молодой человек из очень хорошей семьи, живущий в уважаемом доме, а именно Арсений Ардальевич Волгин, которого она знает и принимает у себя, давно уже безумно влюблен в нее и отдал бы полжизни за малейшую надежду завоевать ее расположение. Об этом Арсений Ардальевич сам признался ему, Глебу Олеговичу, давно уже, по-дружески и от чистого сердца, и об этом давно знает и Иван Федорович, покровительствующий молодому человеку. Наконец, если он, Глеб Олегович, не ошибается, любовь молодого человека давно известна самой Полине Викторовне, и ему даже показалось, что она смотрит на эту любовь благосклонно.

Конечно, ему труднее всего говорить об этом, но если Полина Викторовна захочет увидеть в нем, в Глебе Олеговиче, кроме эгоизма и желания устроить свою жизнь, хоть немного заботы о ней, то поймет, что ему давно странно и даже тяжело видеть ее одиночество: что тут один лишь беспросветный мрак, полное неверие в обновление жизни, которая могла бы так прекрасно возродиться в любви и семье и обрести новую цель; что тут гибель способностей, возможно, выдающихся, добровольное упивание своей тоской, одним словом, даже некий романтизм, недостойный ни здравого ума, ни благородного сердца Полины Викторовны. Повторив еще раз, что ему труднее всех говорить, он заключил, что не может отказаться от надежды, что Полина Викторовна не ответит ему презрением, если он выразит свое искреннее желание обеспечить ее будущее и предложит ей сумму в семьдесят пять миллионов рублей. Он добавил в пояснение, что эта сумма все равно уже зарезервирована для нее в его завещании; одним словом, это вовсе не компенсация какая-нибудь… и что, наконец, почему бы не допустить и не простить ему человеческое желание хоть чем-нибудь облегчить свою совесть и т. д., и т. д., все, что обычно говорят в подобных случаях. Глеб Олегович говорил долго и убедительно, добавив, так сказать, мимоходом, очень любопытную деталь, что об этих семидесяти пяти миллионах он упомянул сейчас впервые, и что о них не знает даже Иван Федорович, который сейчас здесь сидит; одним словом, не знает никто.

Реакция Инны Филипповны ошеломила обоих приятелей. Не только не было и следа от былого сарказма, прежней неприязни и ненависти, прежнего хохота, от одного воспоминания о котором у Олега до сих пор бежали мурашки по спине, но, напротив, она словно обрадовалась возможности наконец поговорить с кем-то искренне и по-дружески. Она призналась, что сама давно хотела попросить дружеского совета, что мешала лишь гордость, но теперь, когда лед тронулся, ничего и быть не могло лучше. Сперва с печальной улыбкой, а затем весело и заливисто рассмеявшись, она призналась, что прежней бури точно не будет; что она давно уже отчасти пересмотрела свои взгляды на жизнь, и что хотя в душе и не изменилась, но все же вынуждена была многое принять ввиду свершившихся событий; что сделано, то сделано, что прошло, то прошло, так что ей даже странно, что Олег Игоревич до сих пор так напуган.

Тут она повернулась к Роману Федоровичу и с видом глубочайшего уважения заявила, что давно уже наслышана о его дочерях, и давно уже привыкла глубоко и искренне уважать их. Одна мысль о том, что она могла бы быть им хоть чем-то полезна, была бы, кажется, для нее счастьем и гордостью. Это правда, что ей сейчас тяжело и скучно, очень скучно; Олег Игоревич угадал ее мечты; она хотела бы возродиться, пусть не в любви, так в семье, осознав новую цель; но о Кирилле Ардалионовиче она почти ничего не может сказать. Кажется, правда, что он ее любит; она чувствует, что могла бы и сама его полюбить, если бы могла поверить в твердость его чувств; но он очень молод, даже если и искренен; тут решение дается трудно. Ей, впрочем, больше всего нравится то, что он работает, трудится и один содержит всю семью. Она слышала, что он человек с энергией, с амбициями, хочет карьеры, хочет пробиться.

Слышала также, что Надежда Александровна Волгина, мать Кирилла Ардалионовича, прекрасная и в высшей степени уважаемая женщина; что его сестра Вероника Ардалионовна очень интересная и энергичная девушка; она много слышала о ней от Сорокина. Она слышала, что они стойко переносят свои невзгоды; она очень хотела бы с ними познакомиться, но еще вопрос, радушно ли они примут ее в их семью? В целом она ничего не имеет против возможности этого брака, но об этом еще слишком много нужно подумать; она хотела бы, чтобы ее не торопили.

Что же касается семидесяти пяти тысяч, – напрасно Олег Игоревич так стеснялся говорить о них. Она сама понимает цену деньгам и, конечно, их возьмет. Она благодарит Олега Игоревича за его деликатность, за то, что он даже генералу об этом не говорил, не только Кириллу Ардалионовичу, но, однако же, почему бы и ему не знать об этом заранее? Ей нечего стыдиться за эти деньги, входя в их семью. В любом случае, она ни у кого не собирается просить прощения ни в чем и хочет, чтобы это знали. Она не выйдет за Кирилла Ардалионовича, пока не убедится, что ни в нем, ни в его семье нет какой-то скрытой мысли на ее счет. Во всяком случае, она ни в чем не считает себя виноватой, и пусть бы лучше Кирилл Ардалионович узнал, на каких основаниях она прожила все эти пять лет в Петербурге, в каких отношениях с Олегом Игоревичем, и много ли накопила состояния. Наконец, если она и принимает сейчас капитал, то вовсе не как плату за свою девичью честь, в которой она не виновата, а просто как компенсацию за исковерканную судьбу.

В конце концов, она так увлеклась и разгорячилась, излагая все это (что, в общем, было вполне ожидаемо), что генерал Лихачев остался доволен и посчитал дело практически завершенным. Однако, однажды испуганный Зубов теперь не до конца верил в успех и долго опасался, что и здесь кроется подвох. Переговоры, тем не менее, начались. Основной пункт, на котором строился весь маневр обоих приятелей, а именно возможность увлечения Алины Филипповны к Гоше, постепенно прояснялся и казался все более реальным, так что даже Зубов начинал иногда верить в благоприятный исход.

Тем временем Алина Филипповна объяснилась с Гошей. Слов было сказано немного, словно ее честь страдала от этого. Она допускала и позволяла ему любить ее, но настойчиво заявила, что не хочет ничем себя связывать; что до самой свадьбы (если она вообще состоится) оставляет за собой право сказать "нет", даже в самый последний момент. Такое же право она предоставляла и Гоше.

Вскоре Гоша достоверно узнал, благодаря одному услужливому случаю, что неприязнь всей его семьи к этому браку и к Алине Филипповне лично, проявлявшаяся в домашних скандалах, уже известна Алине Филипповне во всех подробностях. Сама она с ним об этом не говорила, хотя он и ждал этого каждый день. Впрочем, можно было бы еще многое рассказать об историях и обстоятельствах, связанных с этим сватовством и переговорами, но мы и так забежали вперед, тем более что некоторые из этих обстоятельств пока что существуют лишь в виде неопределенных слухов.

Например, будто бы Зубов откуда-то узнал, что Алина Филипповна вступила в какие-то тайные и ни от кого не зависящие отношения с дочерьми Лихачева – слух совершенно неправдоподобный. Зато другому слуху он невольно верил и боялся его как кошмара: он слышал, что Алина Филипповна прекрасно знает, что Гоша женится только из-за денег, что у Гоши душа черная, алчная, нетерпеливая, завистливая и непомерно, непропорционально самолюбивая; что Гоша, хотя и действительно страстно добивался расположения Алины Филипповны прежде, но когда оба друга решили использовать эту страсть, начинавшуюся с обеих сторон, в свою пользу и купить Гошу, продав ему Алину Филипповну в законные жены, то он возненавидел ее как свой кошмар. В его душе будто бы странно смешались страсть и ненависть, и он, хотя и дал наконец, после мучительных колебаний, согласие жениться на "скверной женщине", поклялся в душе горько отомстить ей за это и "довести" ее потом, как он якобы сам выразился. Все это Алина Филипповна будто бы знала и что-то втайне готовила.

Зубов до того струсил, что даже Лихачеву перестал рассказывать о своих опасениях. Но бывали моменты, когда он, как слабый человек, вновь ободрялся и быстро воспрял духом. Он, например, очень воодушевился, когда Алина Филипповна дала, наконец, слово обоим друзьям, что вечером, в день своего рождения, скажет свое последнее слово. Зато самый странный и невероятный слух, касавшийся самого уважаемого Ивана Федоровича, увы, все больше и больше подтверждался.

Тут с самого начала все казалось полнейшей нелепицей. Сложно было представить, что Аркадий Петрович, на склоне своих лет, при его-то ясном уме и практическом знании жизни, вдруг воспылал страстью к этой самой Веронике Львовне. Но, видимо, все зашло так далеко, что его увлечение граничило с безумием. На что он рассчитывал в этой ситуации — сложно даже вообразить, возможно, даже на помощь самого Игната. У Тоцкого закрадывалось подозрение, что между генералом и Игнатом существует некий молчаливый сговор, основанный на взаимопонимании. Впрочем, известно, что человек, охваченный страстью, особенно в возрасте, теряет зрение и готов видеть надежду там, где ее нет и в помине; более того, он теряет рассудок и ведет себя как глупый ребенок, даже если он семи пядей во лбу. Все знали, что генерал приготовил Веронике Львовне ко дню рождения роскошное колье, стоившее целое состояние, и очень переживал из-за этого подарка, хотя и понимал, что Вероника Львовна женщина бескорыстная. Накануне дня рождения Вероники Львовны он был как на иголках, хотя и старался не показывать вида. Об этом-то колье и прознала генеральша Елизавета Сергеевна. Конечно, Елизавета Сергеевна давно подозревала мужа в неверности и даже отчасти смирилась с этим, но упустить такой случай она не могла: слух о колье ее крайне заинтересовал. Генерал это предвидел; еще накануне были обронены намеки; он предчувствовал серьезный разговор и боялся его. Вот почему ему так не хотелось в то утро, с которого мы начали рассказ, идти завтракать в семейный круг. Еще до появления князя он решил сослаться на дела и избежать встречи. Избежать для генерала иногда означало просто-напросто сбежать. Ему хотелось выиграть хотя бы этот день, и особенно сегодняшний вечер, без скандала. И тут как нельзя кстати появился князь. "Просто подарок судьбы!" — подумал генерал, входя к жене.

V.

Генеральша очень гордилась своим происхождением. Представьте же ее состояние, когда она узнала, что этот последний в роду князь , о котором она что-то слышала, оказался жалким ом и чуть ли не нищим, живущим на подаяния. Генерал намеренно играл на публику, чтобы сразу привлечь внимание, отвлечь разговор в другую сторону.

В особо острых ситуациях генеральша обычно закатывала глаза и, откинувшись назад, смотрела в пространство, не говоря ни слова. Это была высокая женщина, ровесница мужа, с темными, сильно поседевшими, но еще густыми волосами, с горбатым носом, худощавая, с желтыми, впалыми щеками и тонкими губами. Лоб у нее был высокий, но узкий; серые, довольно большие глаза иногда выражали самые неожиданные эмоции. Когда-то она уверовала, что ее взгляд необычайно эффектен, и это убеждение осталось с ней навсегда.

– Принять? Ты говоришь, принять его сейчас же? – воскликнула генеральша, вытаращив глаза на мечущегося перед ней Ивана Федоровича.

– Да бросьте церемонии, если вам, конечно, не противно его видеть, – поспешил объяснить генерал. – Чистый ребенок, да еще и несчастный; какие-то у него приступы болезненные; только что из Швейцарии, прямо с вокзала, одет нелепо, как иностранец, и без копейки в кармане, буквально; чуть не плачет. Я ему двадцать пять тысяч дал и хочу устроить его в офис, на какую-нибудь должность. А вас, дамы, прошу его угостить, он, кажется, голоден…

– Вы меня удивляете, – продолжала генеральша. – Голоден и приступы! Что за приступы?

– Да они не часто повторяются, и он почти как ребенок, хотя и образованный. Я хотел вас, дамы, – обратился он к дочерям, – попросить его проверить, все-таки полезно узнать, на что он способен.

– Про-ве-рить? – протянула генеральша и с изумлением стала переводить взгляд с дочерей на мужа и обратно.

– Да ладно тебе, не надо так серьезно… впрочем, как хочешь; я имел в виду просто проявить участие, принять его, это почти благотворительность.

– Принять его? Из Швейцарии?!

– Швейцария тут ни при чем; но, повторяю, как хочешь. Просто он, во-первых, однофамилец и, может быть, даже родственник, а во-вторых, ему негде голову преклонить. Я подумал, тебе будет интересно, он же из нашей фамилии.

– Разумеется, мам, если с ним можно не церемониться; к тому же он с дороги наверняка голоден, почему не накормить, если ему некуда податься? – сказала старшая, Александра.

– И вообще, он как дитя, с ним можно еще в мафию играть.

– В мафию играть? Каким образом?

– Ах, мам, перестань притворяться, пожалуйста, – с досадой перебила Аглая.

Средняя, Аделаида, девушка смешливая, не выдержала и рассмеялась.

– Позовите его, пап, мама разрешает, – решила Аглая.

Генерал набрал номер и велел позвать князя.

– Но чтобы обязательно завязать ему салфетку на шею, когда он сядет за стол, – решила генеральша, – позвать Федора, или пусть Мавра… чтобы стояли за ним и следили, как он ест. Он хоть спокоен во время приступов? Не делает лишних движений?