Чужой свет

Супруга генерала, Антонина Львовна, происходила из древнего, хотя и не слишком знатного княжеского рода Замятиных. Свое происхождение она ценила превыше всего. В свое время один влиятельный чиновник, из тех, кому ничего не стоило оказать покровительство, проявил интерес к браку молодой княжны. Он открыл двери перед молодым офицером, дал ему шанс, которым тот не преминул воспользоваться. За редкими исключениями, супруги прожили долгую и счастливую жизнь. Еще в юности Антонина Львовна, благодаря своему происхождению и личным качествам, сумела найти себе влиятельных покровительниц. Позже, когда ее муж достиг богатства и высокого положения, она чувствовала себя в высшем обществе вполне уверенно.

В последние годы все три дочери полковника, Александра, Алина и Антонина, расцвели и стали настоящими красавицами. Формально, они были только дочерьми полковника Соколова, но по материнской линии происходили из старинного дворянского рода, имели приличное состояние, а отец, возможно, в будущем займет высокий пост. И, что немаловажно, все три были невероятно привлекательны, даже старшая, Александре, уже исполнилось двадцать шесть. Средней, Алине, было двадцать четыре, а младшей, Антонине, недавно исполнилось двадцать один. Эта младшая была настоящей красавицей и уже привлекала внимание в обществе. Но и это еще не все: все три отличались прекрасным образованием, острым умом и разнообразными талантами. Было известно, что они очень дружны и поддерживают друг друга. Ходили слухи, что старшие сестры даже чем-то жертвовали ради благополучия младшей, считая ее своего рода домашним идолом. В обществе они не любили выставляться, даже были излишне скромны. Никто не мог обвинить их в высокомерии или надменности, хотя все знали, что они гордятся собой и знают себе цену. Старшая увлекалась музыкой, средняя была талантливой художницей, но об этом почти никто не знал, и это обнаружилось совсем недавно и случайно. В общем, о них говорили много хорошего. Но, конечно, были и завистники. С ужасом шептались о том, сколько книг они прочитали. Замуж они не спешили; хотя и ценили свой круг общения, но не слишком дорожили им. Это было тем более удивительно, что всем были известны амбиции, характер и цели их отца.

Было уже около одиннадцати утра, когда Кирилл позвонил в квартиру полковника. Полковник жил на третьем этаже и занимал довольно скромную квартиру, хотя и соответствующую его положению. Кириллу открыл дверь швейцар, который с самого начала посмотрел на него и на его рюкзак с подозрением. Наконец, после неоднократных и настойчивых заявлений, что он действительно Кирилл Белов и что ему необходимо видеть полковника по важному делу, недоумевающий швейцар проводил его в небольшую прихожую перед приемной и кабинетом и передал его другому человеку, дежурившему по утрам в этой прихожей и докладывавшему полковнику о посетителях. Этот человек был в строгом костюме, ему было около сорока лет, у него было озабоченное лицо, и он был личным помощником полковника, поэтому знал себе цену.

– Подождите в приемной, а рюкзак оставьте здесь, – произнес он неторопливо и важно, усаживаясь в свое кресло и с удивлением рассматривая Кирилла, который расположился рядом с ним на стуле, держа рюкзак в руках.

– Если позволите, – сказал Кирилл, – я бы лучше подождал здесь с вами, а то что мне там одному?

– В прихожей вам не положено находиться, потому что вы посетитель, то есть гость. Вы к самому полковнику?

Помощник, видимо, не мог смириться с мыслью о том, чтобы впустить такого посетителя, и решил еще раз уточнить.

– У меня… дело, – начал было Ярослав.

– Я не спрашиваю, какое именно, – отрезал швейцар. – Моя работа – о вас доложить. А без секретаря, как я уже сказал, докладывать не стану.

Подозрительность этого человека, казалось, росла с каждой секундой. Ярослав явно не вписывался в категорию обычных посетителей. Генерал, конечно, принимал людей часто, почти ежедневно, особенно по рабочим вопросам, и порой самых разных. Но, несмотря на привычку и довольно широкие инструкции, швейцар пребывал в глубоком сомнении. Посредничество секретаря для доклада казалось необходимым.

– Вы точно… из-за границы? – невольно вырвалось у него, и он запнулся. Хотел, наверное, спросить: «Вы точно Ярослав ?».

– Да, только что из вагона. Мне кажется, вы хотели спросить, точно ли я Ярослав ? Но не спросили из вежливости.

– Гм… – промычал удивленный швейцар.

– Уверяю вас, я вам не соврал, и вам за меня отвечать не придется. А что я в таком виде и с сумкой, так тут удивляться нечему: сейчас мои обстоятельства скромные.

– Гм. Я не этого опасаюсь, видите ли. Доложить я обязан, и к вам выйдет секретарь, если только вы… Вот в чем вопрос, если только вы… Вы ведь не по бедности к генералу проситесь, осмелюсь спросить?

– О, нет, будьте совершенно уверены. У меня другое дело.

– Извините, но я, глядя на вас, спросил. Подождите секретаря, он сейчас занят с полковником, а потом придет… компанейский.

– Тогда, если долго ждать, я бы вас попросил: нельзя ли где-нибудь здесь покурить? У меня трубка и табак с собой.

– По-ку-рить? – с презрительным недоумением вскинул на него глаза швейцар, словно не веря своим ушам. – Курить? Здесь вам нельзя курить, и вам должно быть стыдно даже думать об этом. Хе… чудно́!

– О, я ведь не в этой комнате просил. Я ведь знаю. Я бы вышел куда-нибудь, где вы укажете, потому что я привык, а уже часа три не курил. Впрочем, как вам угодно. И, знаете, есть пословица: в чужой монастырь…

– Ну как я о вас таком доложу? – пробормотал почти невольно швейцар. – Во-первых, вам здесь и находиться не следует, а сидеть в приемной, потому что вы на линии посетителя, иначе – гость, и с меня спросят… Да вы что же, у нас жить, что ли, намерены? – добавил он, еще раз покосившись на сумку Ярослава, которая явно не давала ему покоя.

– Нет, не думаю. Даже если бы и пригласили, не останусь. Я просто познакомиться приехал, и больше ничего.

– Как? Познакомиться? – с удивлением и утроенной подозрительностью спросил швейцар. – Как же вы сказали сначала, что по делу?

– О, почти не по делу! То есть, если хотите, и есть одно дело, так только совета спросить. Но главное – представиться, потому что я Ярослав , а генеральша Епанчина – тоже последняя из княжон ых, и кроме меня с ней ых больше нет.

– Так вы еще и родственник? – встрепенулся почти испуганный лакей.

И почти никто. Ну, если очень постараться, то дальние родственники, настолько дальние, что и родством-то это назвать сложно. Однажды я писал письмо генеральше за границу, но она не ответила. По возвращении я все же решил возобновить попытки. Я вам это рассказываю, чтобы вы не сомневались, вижу, что вы все еще беспокоитесь. Доложите, что пришел князь , и из самого доклада станет ясна цель моего визита. Примут – хорошо, не примут – тоже, может быть, неплохо. Но, кажется, не могут не принять: генеральша, конечно, захочет увидеть старшего и единственного представителя их рода, а она очень ценит свою родословную, как я слышал.

Казалось бы, разговор князя был предельно прост, но чем проще он был, тем нелепее звучал в данной ситуации. Опытный дворецкий не мог не почувствовать что-то, что уместно в общении между равными, но совершенно неуместно в разговоре гостя и слуги. А поскольку люди гораздо умнее, чем о них думают их хозяева, дворецкому пришло в голову, что тут два варианта: либо князь – какой-нибудь проходимец, пришедший просить денег, либо он просто дурачок, лишенный амбиций. Умный князь, даже без амбиций, не стал бы сидеть в приемной и обсуждать свои дела с лакеем. И в том, и в другом случае, не придется ли ему потом отвечать за последствия?

– Все же, вам лучше пройти в приемную, – заметил он как можно настойчивее.

– Да если бы я там сидел, я бы вам всего не объяснил, – весело засмеялся князь, – а вы бы все еще беспокоились, глядя на мой плащ и рюкзак. А теперь вам, может, и секретаря ждать не нужно, а можно пойти и доложить самому.

– Я посетителей вроде вас без доклада секретарю не могу проводить. К тому же, вам же самим велено никого не беспокоить, пока там полковник, а Гавриил Ардалионович проходит без доклада.

– Чиновник?

– Гавриил Ардалионович? Нет. Он в компании работает, сам на себя. Рюкзак-то поставьте хоть сюда.

– Я уже думал об этом. Если позволите. И знаете, я сниму плащ?

– Конечно, не в плаще же к ней входить.

Князь встал, быстро снял плащ и остался в довольно приличном и хорошо сшитом, хотя и поношенном пиджаке. На жилете висела стальная цепочка. На цепочке оказались швейцарские серебряные часы.

Хотя князь и дурачок, – лакей это уже решил, – но все же генеральскому дворецкому показалось неприличным продолжать разговор с посетителем от своего имени, несмотря на то, что князь ему почему-то нравился, в своем роде, конечно. Но с другой стороны, он вызывал в нем решительное и грубое негодование.

– А генеральша когда принимает? – спросил князь, снова усаживаясь на прежнее место.

– Это уж не мое дело. Принимает по-разному, по настроению. Модистку и в одиннадцать пустит. Гавриила Ардалионовича тоже раньше других пропускают, даже к раннему завтраку допускают.

– У вас тут в апартаментах теплее, чем в Турции зимой, – заметил Кирилл, – зато у них там на улицах комфортнее, а в домах зимой – так нашему брату с непривычки не выжить.

– Не топят совсем? – уточнил Егор.

– Да, да и сами дома устроены иначе, то есть отопление и окна.

– Гм! А долго вы отсутствовали?

– Да четыре года. Впрочем, я все в одном месте проторчал, в поселке.

– Отвыкли от наших реалий?

– И это правда. Представляете, сам удивляюсь, как русский не забыл. Вот с вами сейчас беседую, а сам думаю: "а ведь я неплохо изъясняюсь". Я, наверное, поэтому так много и говорю. Честное слово, со вчерашнего дня все по-русски говорить хочется.

– Гм! Хе! В Питере раньше бывали? (Как ни крепился охранник, а невозможно было не поддержать такой учтивый и вежливый разговор.)

– В Питере? Почти нет, так, проездом. И раньше ничего тут не знал, а сейчас столько, говорят, нового, что, говорят, кто и знал-то, так заново переучивается. Здесь про суды теперь все только и говорят.

– Гм!.. Суды. Суды – это да, это правда. А что, как у них, справедливее в суде или нет?

– Не знаю. Я про наши много хорошего слышал. Вот опять же, у нас смертной казни нет.

– А там казнят?

– Да. Я в Германии видел, во Франкфурте. Меня туда Петров с собой брал.

– Вешают?

– Нет, в Германии всем головы отрубают.

– Что же, кричит?

– Куда там! В одно мгновение. Человека кладут, и падает такой широкий топор, по механизму, гильотиной называется, тяжелый, мощный… Голова отлетает так, что и глазом не успеешь моргнуть. Подготовка ужасна. Вот когда объявляют приговор, готовят, связывают, на помост ведут, вот тут кошмар! Народ сбегается, даже женщины, хоть там и не любят, чтобы женщины смотрели.

– Не их дело.

– Конечно! Конечно! Такую муку!… Преступник был человек умный, бесстрашный, крепкий, в возрасте, Сидоров по фамилии. Ну вот, я вам говорю, верите или нет, на эшафот всходил – плакал, белый как полотно. Разве это возможно? Разве не ужас? Ну кто же от страха плачет? Я и не думал, что от страха можно заплакать не ребенку, человеку, который никогда не плакал, человеку в сорок пять лет. Что же с душой в эту минуту делается, до каких судорог ее доводят? Издевательство над душой, больше ничего! Сказано: "не убий", так за то, что он убил, и его убивать? Нет, это недопустимо. Вот я уже месяц назад это видел, а до сих пор у меня как перед глазами. Раз пять снилось.

Кирилл даже воодушевился, говоря, легкий румянец проступил на его бледном лице, хотя речь его по-прежнему была тихая. Охранник с сочувственным интересом следил за ним, так что оторваться, казалось, не хотелось; может быть, тоже был человек с воображением и задатками к размышлению.

– Хорошо еще, что мучений немного, – заметил он. – Когда голова отлетает.

– Слушайте, – подхватил горячо Аркадий Петрович, – вы подметили то же, что и все вокруг, для этого и придумали эту машину, эту… эту секиру! А мне вот что в голову пришло: а вдруг это еще хуже? Вам смешно? Дико? Но если пофантазировать, такая мысль закрадется. Вот, скажем, пытка. Боль, раны, телесные муки… это отвлекает от душевных страданий. Мучаешься только ранами, пока не умрешь. Но главная боль, самая сильная, она не в ранах. Она в том, что знаешь наверняка: через час, через десять минут, через полминуты, вот сейчас – душа покинет тело. И ты больше не будешь человеком. И это неизбежно. Главное – эта неизбежность. Вот когда кладешь голову под нож и слышишь, как он скользит над головой… эти четверть секунды – самые страшные. Знаете, это не моя выдумка, многие так говорили. Я настолько в это верю, что скажу прямо: казнь за убийство – наказание несоизмеримо большее, чем само преступление. Смерть по приговору страшнее смерти от рук бандита. Бандиты нападают ночью, в лесу, внезапно. До последнего мгновения есть надежда спастись. Бывало, горло перерезано, а человек еще надеется, бежит, просит о пощаде. А тут отнимают эту последнюю надежду, которая в десять раз облегчает смерть. Тут приговор. И в этой уверенности, в неизбежности – вся мука. Сильнее этой муки нет ничего на свете. Поставьте солдата перед пушкой на поле боя, пусть стреляют – он все еще будет надеяться. Но объявите этому солдату приговор, и он сойдет с ума или заплачет. Кто сказал, что человек способен вынести это без безумия? Зачем это издевательство, безобразное, ненужное, напрасное? Может, есть такой человек, которому объявили приговор, дали помучиться, а потом сказали: "Иди, ты прощен". Вот он, может, и рассказал бы… Об этой муке, об этом ужасе и [известный пророк] говорил. Нет, так нельзя с людьми!

Денщик, хоть и не смог бы выразить это так, как Аркадий Петрович, но главное понял. Это было видно по его тронутому лицу.

– Если вам так хочется, – промолвил он, – то покурить, пожалуй, можно. Только поскорее. Вдруг спросят, а вас нет. Вот тут, под лесенкой, видите дверь? Войдете в дверь, направо каморка. Там можно, только форточку откройте, а то не порядок…

Но Аркадий Петрович не успел пойти курить. В прихожую вошел молодой человек с папкой в руках. Денщик стал снимать с него куртку. Молодой человек скосил глаза на Аркадия Петровича.

– Это, Гавриил Ардалионович, – начал конфиденциально и почти запанибрата денщик, – докладываются, что князь Никитин, родственник барыни, приехал поездом из-за границы. И с рюкзачком, только…

Князь не дослушал, потому что адъютант зашептал ему что-то на ухо. Артем Аркадьевич слушал внимательно, бросая на князя любопытные взгляды. Наконец, он перестал слушать и нетерпеливо приблизился.

– Вы Кирилл Олегович? – спросил он чрезвычайно любезно и вежливо. Это был красивый молодой человек, лет двадцати семи, подтянутый брюнет, среднего роста, с аккуратной эспаньолкой, с умным и привлекательным лицом. Однако, в его улыбке, несмотря на всю ее любезность, чувствовалась какая-то натянутость; зубы казались слишком безупречными; взгляд, при всей его веселости и кажущейся простоте, был слишком пронзительным и оценивающим.

"Наверное, когда он один, он совсем не так смотрит, и, возможно, никогда не смеется", – подумал князь.

Кирилл поспешно объяснил все, что мог, почти то же самое, что уже объяснял адъютанту и еще раньше Илье. Артем Аркадьевич, казалось, что-то припоминал.

– Не вы ли, – спросил он, – примерно год назад или около того, отправляли письмо, кажется, из Женевы, к Анне Павловне?

– Именно так.

– Тогда вас здесь знают и, вероятно, помнят. Вы к его высокопревосходительству? Сейчас я доложу… Он скоро освободится. Но вам бы… вам бы пока пройти в приемную… Что они здесь делают? – строго спросил он у адъютанта.

– Говорю же, сами не захотели…

В этот момент дверь из кабинета внезапно распахнулась, и какой-то офицер, с папкой в руках, громко разговаривая и раскланиваясь, вышел.

– Ты здесь, Артем? – крикнул голос из кабинета. – А зайди-ка сюда!

Артем Аркадьевич кивнул князю и быстро вошел в кабинет.

Минуты через две дверь снова открылась, и послышался звонкий и приветливый голос Артема Аркадьевича:

– Кирилл Олегович, прошу!

III.

Генерал, Олег Петрович Волков, стоял посреди своего кабинета и с большим любопытством смотрел на входящего князя, даже сделал к нему пару шагов. Князь подошел и представился.

– Так-с, – ответил генерал, – чем могу быть полезен?

– У меня нет срочных дел; моя цель – просто познакомиться с вами. Не хотел бы беспокоить, так как не знаю вашего распорядка дня… Я только что с вокзала… приехал из Швейцарии…

Генерал слегка усмехнулся, но тут же задумался и остановился; потом снова задумался, прищурился, еще раз оглядел гостя с головы до ног, затем быстро указал ему на стул, сам сел немного боком и с нетерпеливым видом повернулся к князю. Артем стоял в углу кабинета, у стола, и разбирал документы.

– Для знакомств у меня обычно мало времени, – сказал генерал, – но поскольку у вас, конечно, есть какая-то цель, то…

– Я так и предполагал, – перебил князь, – что вы непременно увидите в моем визите какую-то скрытую цель. Но, честное слово, кроме удовольствия от знакомства, у меня нет никаких личных мотивов.

– Исключительно приятно, разумеется, но не все же развлечения, знаете ли, бывают и дела… К тому же, я никак не могу уловить между нами… скажем так, точек соприкосновения…

– Причин нет, это точно, и общего, конечно, немного. То, что я, допустим, Кирилл Игнатьевич, а ваша жена из рода моей бабушки, это, само собой, не причина. Я это прекрасно понимаю. Но, тем не менее, вся моя мотивация только в этом и состоит. Я лет пять в стране не был, даже больше; да и уезжал в состоянии… не совсем адекватном! Тогда ничего не понимал, а сейчас и подавно. Нуждаюсь в помощи хороших людей; даже вот и дело одно есть, а к кому обратиться – не знаю. Еще в Тель-Авиве подумал: "Это почти родня, начну с них; может, мы друг другу и пригодимся, они мне, я им, – если они порядочные люди". А я слышал, что вы люди порядочные.

– Очень признателен, – удивился полковник. – Позвольте узнать, где остановились?

– Я еще нигде не остановился.

– То есть, прямо из аэропорта ко мне? И… с багажом?

– Да со мной багажа – небольшая сумка с вещами, и больше ничего; я ее в руках обычно ношу. Я номер в отеле успею вечером забронировать.

– Значит, вы все еще намерены номер снимать?

– Да, конечно.

– Судя по вашим словам, я было подумал, что вы сразу ко мне.

– Это могло бы быть, но только по вашему приглашению. Я же, признаться, не остался бы и по приглашению, не по какой-либо причине, а просто… такой у меня характер.

– Ну, стало быть, и хорошо, что я вас не пригласил и не приглашаю. Позвольте еще, Кирилл Игнатьевич, чтобы уж сразу все прояснить: раз уж мы сейчас выяснили, что о родстве между нами и речи быть не может, – хотя мне, безусловно, было бы весьма приятно, – то, стало быть…

– То, стало быть, вставать и уходить? – приподнялся Кирилл Игнатьевич, даже как-то весело усмехнувшись, несмотря на всю очевидную сложность своего положения. – И вот, честное слово, полковник, хоть я совершенно не разбираюсь ни в местных порядках, ни вообще в том, как здесь люди живут, но я так и думал, что у нас непременно именно так и получится, как сейчас получилось. Что ж, может, оно и к лучшему… Да и тогда на письмо мое не ответили… Ну, прощайте и извините, что побеспокоил.

Взгляд Кирилла Игнатьевича был настолько доброжелательным в этот момент, а улыбка его настолько без малейшего намека хотя бы на какое-нибудь скрытое недоброжелательное чувство, что полковник вдруг замер и как-то иначе посмотрел на своего гостя; вся перемена во взгляде произошла мгновенно.

– А знаете, Кирилл Игнатьевич, – сказал он совсем другим тоном, – ведь я вас все-таки не знаю, да и Вероника Павловна, может быть, захочет взглянуть на однофамильца… Подождите, если у вас время есть.

– О, у меня времени вагон, – заверил его Родион, водружая свою видавшую виды кепку на край стола. – Я, честно говоря, надеялся, что Антонина Петровна вспомнит о моей писанине. Ваш помощник, пока я тут ждал, подозревал, что я пришел милостыню просить. Я заметил его взгляд. Наверное, у вас тут строгие инструкции на этот счет. Но я не за этим. Я просто хотел познакомиться. Хотя, признаться, немного переживаю, что помешал вам.

– Знаете что, Родион, – произнес генерал с добродушной улыбкой, – если вы и вправду такой, каким кажетесь, то с вами, пожалуй, будет приятно пообщаться. Но видите ли, я человек занятой. Сейчас сяду бумаги подписывать, потом поеду к его превосходительству, а после – на службу. Так что, хоть я и рад хорошим людям… но… Впрочем, я уверен, что вы прекрасно воспитаны… Сколько вам лет, молодой человек?

– Двадцать шесть.

– Ух ты! А я думал, гораздо меньше.

– Да, говорят, выгляжу моложе. Не мешать вам я быстро научусь, потому что сам этого терпеть не могу… И, знаете, мы такие разные люди на первый взгляд… по многим параметрам, что вряд ли у нас много общего. Хотя, знаете, я сам в это не верю. Часто только кажется, что нет ничего общего, а оно есть… Это от лени человеческой, что люди так быстро друг друга сортируют и ничего не находят… Впрочем, я, кажется, занудно начал? Вы как будто…

– Два слова: у вас хоть какие-то сбережения есть? Или, может, планируете чем-то заняться? Извините за прямоту…

– Что вы, я очень ценю ваш вопрос и понимаю. Никаких сбережений у меня пока нет, и занятий тоже. Надо бы, конечно. А деньги, что у меня сейчас есть, не мои. Мне дал на дорогу мой профессор, у которого я лечился и учился в Швейцарии. И дал ровно столько, чтобы хватило. Так что сейчас у меня в кармане всего несколько рублей. Дело у меня, правда, есть одно, и мне нужен совет, но…

– Скажите прямо, чем вы собираетесь жить, и какие у вас планы? – перебил его генерал.

– Работать как-нибудь хотел.

– О, да вы философ! А вообще… знаете за собой какие-нибудь таланты, способности? Хоть какие-то, которые могут принести кусок хлеба? Извините еще раз…

– О, не извиняйтесь. Нет, я думаю, что у меня нет ни талантов, ни особых способностей. Даже наоборот, потому что я больной человек и толком не учился. Что же касается хлеба, то мне кажется…

Генерал перебил его снова, засыпая вопросами. Ярослав повторил все, что уже рассказывал. Оказалось, генерал слышал о покойном Игнатове и даже пересекался с ним по службе. Почему Игнатов так заботился о его воспитании, Ярослав и сам не понимал – возможно, просто по старой дружбе с его отцом. После смерти родителей Ярослав остался совсем маленьким, рос в деревне, потому что здоровье требовало свежего воздуха. Игнатов доверил его каким-то дальним родственницам, пожилым вдовам; сначала наняли гувернантку, потом репетитора. Впрочем, Ярослав признался, что хоть все и помнит, объяснить толком не может, потому что тогда мало что осознавал. Частые приступы болезни превратили его почти в умственно отсталого (Ярослав так и сказал: «олигофрена»). Наконец, он рассказал, что Игнатов встретил в Мюнхене профессора Кляйна, немца, который специализируется на таких болезнях, имеет клинику в Баварии, лечит по своей методике – физиотерапией, диетой, и берется за развитие интеллекта; что Игнатов отправил его к нему лет шесть назад, а сам умер два года назад, скоропостижно, не оставив распоряжений; что Кляйн держал и долечивал его еще два года; что полностью не вылечил, но очень помог; и что, по его собственному желанию и благодаря одному стечению обстоятельств, отправил его теперь в Россию.

Генерал изумился.

– И у вас в России никого, совсем никого? – спросил он.

– Сейчас никого, но я надеюсь… к тому же, я получил письмо.

– В любом случае, – перебил генерал, не расслышав о письме, – вы чему-нибудь научились, и ваша болезнь не помешает вам найти какую-нибудь, например, несложную работу, где-нибудь в офисе?

– О, конечно, не помешает. И насчет работы я бы очень хотел, потому что самому интересно, на что я способен. Я учился все четыре года, хотя и не совсем систематически, а по его особой программе, и при этом много русских книг прочитал.

– Русских книг? Значит, грамотный и писать без ошибок умеете?

– О, прекрасно умею.

– Отлично; а почерк?

– А почерк замечательный. Вот в этом у меня, пожалуй, талант; я просто каллиграф. Дайте мне, я вам сейчас что-нибудь напишу для пробы, – с жаром предложил Ярослав.

– Сделайте одолжение. Это даже нужно… И мне нравится ваша готовность, Ярослав, вы очень, право, приятный.

– У вас такие прекрасные письменные принадлежности, сколько карандашей, сколько ручек, какая плотная, отличная бумага… И какой у вас чудесный кабинет! Этот пейзаж мне знаком; это баварский вид. Я уверен, что художник писал с натуры, и я уверен, что это место я видел; это возле Гармиш-Партенкирхена…