Чужой свет

– Вполне возможно, хотя куплено это тоже здесь. Артем, дайте Кириллу бумагу; вот ручки и бумага, вот к этому столику, пожалуйста. Что это? – обратился генерал к Артему, который тем временем достал из своего портфеля и подал ему фотографию большого формата. – Ба! Вероника Филипповна! Это она сама, сама тебе прислала, сама? – оживленно и с большим любопытством спросил он Артема.

– Только что, когда я был с поздравлениями, дала. Я давно уже просил. Не знаю, уж не намек ли это с ее стороны, что я сам приехал с пустыми руками, без подарка, в такой день, – добавил Артем, неприятно улыбаясь.

– Ну, нет, – с убеждением перебил генерал, – и какой, право, у тебя склад ума! Станет она намекать… да и не меркантильная вовсе. И при том, чем ты станешь дарить: ведь тут нужны тысячи! Разве что фотографией? А что, кстати, не просила еще она у тебя фото?

– Нет, еще не просила; да, может быть, и никогда не попросит. Вы, Иван Федорович, помните, конечно, про сегодняшний вечер? Вы ведь из особо приглашенных.

– Помню, помню, конечно, и буду. Еще бы, день рождения, двадцать пять лет! Гм… А знаешь, Артем, я уж так и быть тебе открою, приготовься. Михаилу Сергеевичу и мне она обещала, что сегодня у себя вечером скажет последнее слово: быть или не быть! Так смотри же, знай.

Артем вдруг смутился, до того, что даже побледнел немного.

– Она это точно сказала? – спросил он, и голос его как бы дрогнул.

– Дня три назад слово дала. Мы так наседали оба, что вынудили. Только тебе просила до времени не говорить.

Генерал пристально рассматривал Артема; смущение Артема ему явно не нравилось.

– Вспомните, Иван Федорович, – сказал тревожно и колеблясь Артем, – что ведь она дала мне полную свободу решения до тех самых пор, пока не решит сама, да и тогда все еще мое слово за мной…

– Так разве ты… так разве ты… – испугался вдруг генерал.

– Я ничего.

– Помилуй, что же ты с нами-то хочешь сделать?

– Я ведь не отказываюсь. Я, может быть, не так выразился…

– Еще бы ты-то отказывался! – с досадой проговорил генерал, не желая даже и сдерживать досады. – Тут, брат, дело уж не в том, что ты не отказываешься, а дело в твоей готовности, в удовольствии, в радости, с которою примешь ее слова… Что у тебя дома творится?

– Да что дома? Дома все зависит от моей воли, только отец по обыкновению чудит, но ведь это совершенный хулиган стал; я с ним уж и не говорю, но однако ж в руках держу, и, право, если бы не мать, так указал бы на дверь. Мать все, конечно, плачет; сестра злится, а я им прямо сказал, наконец, что я хозяин своей судьбы, и в доме желаю, чтобы меня… слушались. Сестре, по крайней мере, все это отчеканил, при матери.

– А я, братец, всё никак не пойму, – протянул генерал, пожав плечами и разведя руками. – Вот Нина Александровна тоже намедни, как заходила, помнишь? Стонет и причитает: "Что вы делаете?!" Я спрашиваю: "Что случилось?" Оказывается, им тут видите ли, бесчестье какое-то. Какое тут бесчестье, позвольте узнать? Кто может упрекнуть эту Светлану Филипповну, или что-то про неё сказать плохое? Неужели то, что она с этим Крутицким якшалась? Да это же такая ерунда, при известных обстоятельствах, особенно! "Вы, говорит, не пустите её к вашим дочерям?" Ну и ну! Ай да Нина Александровна! То есть, как это не понимать, как это не понимать…

– Её положения? – подсказал Гоша генералу, который запнулся. – Она прекрасно всё понимает; вы на неё не злитесь. Я тогда же всем высказал, чтоб в чужие дела не лезли. И всё же, до сих пор у нас в доме всё только и держится на том, что последнее слово ещё не сказано, а гроза уже близко. Если сегодня прозвучит это последнее слово, тогда всё и решится.

Князь слушал весь этот разговор, сидя в углу и занимаясь своими упражнениями по чистописанию. Закончив, он подошёл к столу и протянул свой листок.

– Так это Светлана Филипповна? – произнёс он, внимательно и с любопытством разглядывая фотографию. – Удивительно хороша! – добавил он тут же с жаром. На фото была изображена женщина необыкновенной красоты. На ней было чёрное шёлковое платье простого и элегантного кроя; волосы, казалось, тёмно-русые, были уложены просто, по-домашнему; глаза тёмные, глубокие, лоб задумчивый; выражение лица страстное и немного надменное. Лицо у неё было немного худощавым, возможно, даже бледным… Гоша и генерал с изумлением посмотрели на князя…

– Как, Светлана Филипповна! Неужели вы уже знакомы со Светланой Филипповной? – спросил генерал.

– Да; всего сутки в России, а уже такую красавицу знаю, – ответил князь, и тут же рассказал о своей встрече с Роговым и передал весь его рассказ.

– Вот ещё новости! – снова забеспокоился генерал, внимательно выслушав рассказ, и пытливо посмотрел на Гошу.

– Скорее всего, просто хулиганство, – пробормотал Гоша, тоже немного смутившись. – Купеческий сынок развлекается. Я что-то уже слышал о нём.

– Да и я, брат, слышал, – подхватил генерал. – Тогда же, после серёжек, Светлана Филипповна весь этот случай пересказывала. Но ведь дело-то теперь другое. Тут, возможно, действительно миллион на кону и… страсть. Безумная страсть, допустим, но всё-таки страстью пахнет, а ведь известно, на что эти господа способны, когда пьяны! Гм!.. Лишь бы не вышло чего-нибудь нехорошего! – заключил генерал задумчиво.

– Вы миллиона боитесь? – ухмыльнулся Гоша.

– А ты, конечно, нет?

– Как вам показалось, князь, – вдруг обратился к нему Гоша, – это серьёзный человек, или просто так, хулиган? Ваше личное мнение?

Что-то странное творилось с Гошей, когда он задал этот вопрос. Казалось, новая идея вспыхнула в его голове, и нетерпеливый огонек заиграл в глазах. Генерал же, искренне обеспокоенный, тоже взглянул на Илью, но без особых ожиданий ответа.

– Не знаю, как и сказать, – ответил Илья, – но мне показалось, что в нем много страсти, даже какой-то болезненной страсти. Да и сам он выглядит нездоровым. Вполне возможно, что с первых же дней в Москве снова слегнет, особенно если уйдет в загул.

– Вот как? Вам так показалось? – генерал ухватился за эту мысль.

– Да, мне так показалось.

– Однако, подобные истории могут произойти не только за несколько дней, но и к вечеру, сегодня же что-то может случиться, – усмехнулся Гоша генералу.

– Гм… Конечно… Вполне возможно, а там все зависит от того, что у нее в голове промелькнет, – сказал генерал.

– А вы знаете, какая она бывает иногда?

– То есть, какая же? – встрепенулся генерал, заметно взволнованный. – Послушай, Гоша, пожалуйста, сегодня ей не перечь и постарайся быть… ну, знаешь, быть ей по душе… Гм… Что ты так рот кривишь? Слушай, Гавриил Ардалионович, кстати, сейчас самое время сказать: ради чего мы хлопочем? Пойми, что я, в отношении моей собственной выгоды, которая здесь присутствует, уже давно обеспечен. Я, так или иначе, но в свою пользу дело решу. Сам Олег Петрович принял решение окончательно, так что я совершенно уверен. И потому, если я сейчас чего-то и желаю, то только твоей пользы. Сам посуди, неужели ты мне не доверяешь? К тому же, ты человек… человек… одним словом, умный человек, и я на тебя понадеялся… а это, в данном случае, это… это…

– Это главное, – закончил Гоша, помогая генералу, запнувшемуся, и скривил губы в ядовитой улыбке, которую уже не пытался скрыть. Он смотрел своим воспаленным взглядом прямо в глаза генералу, словно желая, чтобы тот прочитал в его взгляде все его мысли. Генерал покраснел и вспылил.

– Да, ум – это главное! – поддакнул он, резко глядя на Гошу. – И смешной же ты человек, Гавриил Ардалионович! Ты ведь, кажется, рад этому купчику, как возможности для себя. Но тут именно умом нужно было с самого начала подойти, тут нужно понять и… и поступить с обеих сторон честно и открыто, иначе… предупредить заранее, чтобы не компрометировать других, тем более, что времени для этого было достаточно, и даже сейчас еще остается (генерал значительно поднял брови), несмотря на то, что осталось всего несколько часов… Ты понял? Понял? Ты действительно этого хочешь или нет? Если не хочешь, скажи, и – пожалуйста. Никто тебя, Гавриил Ардалионович, не держит, никто насильно в капкан не тащит, если ты видишь здесь капкан.

– Я хочу, – тихо, но твердо произнес Гоша, опустил глаза и мрачно замолчал.

Генерал был доволен произведенным эффектом. Он, конечно, перегнул палку, но, кажется, уже сожалел о том, что зашел так далеко. Внезапно он обернулся к Андрею, и на его лице мелькнула тревога – вдруг тот услышал лишнее? Но генерал тут же успокоился. Один взгляд на Андрея рассеял все сомнения.

– Ну и ну! – воскликнул генерал, разглядывая образец каллиграфии, представленный Андреем. – Да это же настоящее искусство! Гарик, глянь, какой талант!

На плотном листе ватмана Андрей вывел старинным уставным шрифтом фразу:

"Грешный инок Алимпий руку приложил".

– Видите, – пояснял Андрей с неподдельным восторгом и увлечением, – это подлинная подпись инока Алимпия с гравюры шестнадцатого века. Как же они умели подписываться, эти наши древние иноки и архимандриты! С каким вкусом, с каким усердием! Неужели у вас нет хотя бы репринтного издания, генерал? А вот здесь я написал другим шрифтом: это округлый, крупный немецкий шрифт, времен Гёте, некоторые буквы даже писались иначе. Шрифт канцелярский, шрифт писцов из магистрата, скопированный с их образцов (у меня был один). Согласитесь, что в нем есть свое очарование. Посмотрите на эти округлые "д", "а". Я переложил немецкий характер в русские буквы, что непросто, но, кажется, получилось неплохо. А вот еще один прекрасный и самобытный шрифт, вот эта фраза: "Терпение и труд все перетрут". Это шрифт русский приказной или, если хотите, военно-канцелярский. Так пишется докладная записка высокопоставленному лицу, тоже округлый шрифт, солидный, строгий шрифт, написано четко, но с большим вкусом. Профессиональный каллиграф не допустил бы этих завитушек или, скорее, этих попыток завиться, вот этих недоконченных полухвостиков, – видите? – но в целом, посмотрите, ведь это создает характер! И, право, вся тут военно-канцелярская душа проглядывает: развернуться бы и хотелось, и талант просится наружу, да воротник мундира туго застегнут, дисциплина и в почерке видна, прелесть! Недавно меня один такой образец поразил, случайно нашел, да еще где? В Минске! Ну, а вот это простой, обыкновенный и чистейший английский шрифт: дальше уж элегантность не может идти, тут все прелесть, бисер, жемчуг; это законченность; но вот и вариация, и опять французская, я ее у одного французского коммивояжера подсмотрел: тот же английский шрифт, но чернее; линия чуть чернее и толще, чем в английском, ан – пропорция света нарушена! И заметьте также: овал изменен, чуть круглее, и вдобавок позволена завитушка, а завитушка – это опаснейшая вещь! Завитушка требует исключительного вкуса; но если только она удалась, если только найдена пропорция, то такой шрифт ни с чем не сравним, так даже, что можно в него влюбиться.

– Да-а! Да вы в какие дебри забираетесь, – смеялся генерал. – Да вы, батенька, не просто каллиграф, вы артист, а? Гарик?

– Удивительно, – сказал Гарик. – И даже с осознанием своего предназначения, – добавил он, насмешливо улыбаясь.

– Хохочи, хохочи, а тут ведь карьера, – произнес генерал. – Вы понимаете, князь, кому мы теперь доверим вам бумаги составлять? Да вам сразу можно тридцать пять тысяч в месяц назначить, с первого же дня. Уже половина второго, – заключил он, взглянув на смарт-часы. – К делу, князь, потому что мне нужно спешить, а сегодня, возможно, мы с вами больше не увидимся! Присядьте на минутку; я уже объяснил, что принимать вас часто не смогу; но помочь вам немного искренне желаю, немного, разумеется, то есть в самом необходимом, а дальше – как вам будет угодно. Место в канцелярии я вам найду, не сложное, но требующее внимательности. Теперь насчет дальнейшего: в доме, то есть в семье Гавриила Ардалионовича Иволгина, вот этого моего молодого товарища, с которым советую познакомиться, его мать и сестра освободили в своей квартире две-три комнаты с мебелью и сдают их проверенным жильцам, с питанием и обслуживанием. Мою рекомендацию, уверен, Инна Александровна примет. Для вас же, князь, это просто находка, во-первых, потому что вы будете не один, а, так сказать, в кругу семьи, а, по моему мнению, вам нельзя сразу оказаться одному в таком городе, как Москва. Инна Александровна, мать, и Варвара Ардалионовна, сестра Гавриила Ардалионовича, – женщины, которых я очень уважаю. Инна Александровна, жена Ардалиона Александровича, отставного генерала, моего бывшего сослуживца, но с которым я, по некоторым причинам, прекратил общение, что, впрочем, не мешает мне по-своему его уважать. Все это я вам говорю, князь, чтобы вы понимали, что я вас, так сказать, лично рекомендую, следовательно, за вас как бы ручаюсь. Оплата вполне разумная, и я надеюсь, зарплата ваша скоро будет вполне достаточной. Конечно, человеку нужны и деньги на личные расходы, хотя бы немного, но вы не обидитесь, князь, если я вам скажу, что вам лучше избегать наличных, да и вообще денег в кармане. Так я вижу вас. Но поскольку сейчас у вас кошелек совсем пуст, то для начала позвольте предложить вам эти двадцать пять тысяч. Мы, конечно, рассчитаемся, и если вы такой честный и душевный человек, каким кажетесь, то проблем у нас не возникнет. Если же я вами так интересуюсь, то у меня даже есть определенная цель; позже вы ее узнаете. Видите, я с вами совершенно откровенен; надеюсь, Ганя, ты не против проживания князя в вашей квартире?

– О, напротив! И мама будет очень рада… – вежливо и услужливо подтвердил Ганя.

– У вас ведь, кажется, только одна комната и занята. Этим, как его… Фед…

– Федорченко.

– Да; не нравится мне этот ваш Федорченко: скользкий тип какой-то. И не понимаю, почему его так поддерживает ? Он что, правда ей родственник?

– Да нет, это все шутки! И родством там не пахнет.

– Ну, ладно! Так что, князь, вы довольны или нет?

– Благодарю вас, генерал, вы проявили ко мне необыкновенную доброту, особенно учитывая, что я даже не просил. И говорю это не из гордости. Я, правда, не знал, куда податься. Меня, правда, недавно звал к себе Ромашов.

– Ромашов? Нет уж. Я бы вам по-отечески, или, если хотите, по-дружески, посоветовал забыть о господине Ромашове. И вообще, советовал бы вам держаться семьи, в которую вы войдете.

– Раз уж вы так добры, – начал было князь, – то у меня к вам одна просьба. Я получил уведомление…

– Ну, извините, – перебил генерал, – сейчас у меня ни минуты свободной. Сейчас я скажу Елизавете Прокофьевне о вас. Если она захочет принять вас прямо сейчас (я постараюсь представить вас в самом выгодном свете), то советую воспользоваться шансом и понравиться ей, потому что Елизавета Прокофьевна может вам очень пригодиться; вы же однофамилец. Если не захочет, то не обессудьте, в другой раз как-нибудь. А ты, Ганя, посмотри пока на эти счета, мы вчера с Федосеевым спорили. Нужно не забыть их включить…

Генерал вышел, и князь так и не успел рассказать о своем деле, о котором начинал уже чуть ли не в четвертый раз. Ганя закурил сигарету и предложил князю; князь принял, но не заговаривал, не желая мешать, и стал рассматривать кабинет. Но Ганя едва взглянул на лист бумаги, исписанный цифрами, который показал ему генерал. Он был рассеян; улыбка, взгляд, задумчивость Гани стали еще более тяжелыми для князя, когда они остались наедине. Вдруг он подошел к князю; тот в этот момент стоял опять перед портретом Анастасии Филипповны и рассматривал его.

– Так вам нравится такая женщина, князь? – спросил он вдруг, пронзительно смотря на него. И казалось, будто у него было какое-то необычайное намерение.

– Удивительное лицо! – ответил князь. – И я уверен, что судьба ее не из обычных. Лицо веселое, а ведь она ужасно страдала, да? Об этом глаза говорят, вот эти две косточки, две точки под глазами в начале щек. Это гордое лицо, ужасно гордое, и вот не знаю, добра ли она? Ах, если бы добра! Все было бы спасено!

– А вы бы женились на такой женщине? – продолжал Ганя, не отрывая от него своего воспаленного взгляда.

– Я не могу жениться ни на ком, я нездоров, – сказал князь.

– А Ромашов женился бы? Как вы думаете?

– Да что же, жениться, я думаю, и завтра же можно; женился бы, а через неделю, пожалуй, и зарезал бы ее.

Только князь это сказал, Ганя вдруг так вздрогнул, что князь чуть не вскрикнул.

– Что с вами? – спросил он, хватая его за руку.

– Ваше сиятельство! Его превосходительство просят вас пожаловать к ее превосходительству, – объявил лакей, появляясь в дверях. Князь отправился вслед за лакеем.

IV.

Все три дочери Авериных были девицами видными: здоровыми, кровь с молоком, высокими, с развитой фигурой, крепкими руками, почти как у спортсменок. И, конечно, в силу богатырского здоровья, не отказывали себе в хорошей еде, чего и не думали скрывать. Мать, Антонина Петровна, поглядывала иногда с укоризной на их аппетит, но её мнение, при всем показном уважении дочерей, давно утратило былой вес. Устоявшийся триумвират дочерей часто пересиливал волю матери, и Антонина Петровна, ради сохранения лица, предпочитала не спорить. Хотя характер ее редко слушался голоса разума; с годами она становилась все более взбалмошной и нетерпеливой, даже чудаковатой. Но рядом всегда был покорный муж, на которого и выливался накопившийся негатив, после чего в семье воцарялась гармония.

Антонина Петровна и сама не отличалась умеренностью в еде и в половине первого принимала участие в обильном завтраке, больше похожем на обед, вместе с дочерьми. Кофе девушки выпивали еще раньше, ровно в десять, прямо в постели, сразу после пробуждения. Так повелось у них раз и навсегда. В половине же первого накрывали стол в малой столовой возле комнат матери, и к этому семейному завтраку иногда присоединялся и сам генерал, если позволяла служба. Помимо чая, кофе, сыра, меда, масла, особых оладий, любимых генеральшей, котлет и прочего, подавался даже крепкий, горячий бульон. В то утро, с которого начинается наша история, все семейство собралось в столовой в ожидании генерала, обещавшего прийти к половине первого. Если бы он опоздал хоть на минуту, за ним тотчас же послали бы; но он явился вовремя. Поздоровавшись с женой и поцеловав ее руку, он заметил в ее лице нечто особенное. Хотя он еще накануне предчувствовал, что так и будет, из-за одного "случайного разговора" (как он сам выражался), и засыпая, об этом беспокоился, но все равно струсил. Дочери подошли поцеловать его; и тут, хотя и не сердились на него, чувствовалось что-то необычное. Правда, генерал, в силу некоторых обстоятельств, стал излишне подозрителен; но как опытный отец и муж, он тут же решил принять меры.

Возможно, небольшое отступление не повредит ходу нашего повествования, если мы сейчас внесем ясность в обстоятельства, окружавшие семейство генерала Лобанова в начале этой истории. Генерал, хоть и не отличался особой образованностью, называя себя "самоучкой", был опытным отцом и мужем. Он придерживался принципа не торопить дочерей с замужеством, не "стоять над душой" и не докучать излишней родительской заботой об их счастье, что часто случается даже в самых разумных семьях, где подрастают дочери. Ему даже удалось убедить Елену Петровну в правильности этой стратегии, хотя это было непросто, ведь она казалась противоестественной. Но доводы генерала были весомыми и опирались на конкретные факты. Предоставленные сами себе, девушки рано или поздно возьмутся за ум, и тогда дело пойдет быстрее, потому что они подойдут к нему с желанием, отбросив капризы и излишнюю придирчивость. Родителям же оставалось лишь внимательно и незаметно следить, чтобы не произошло странного выбора или нежелательного уклона, а затем, в подходящий момент, помочь всеми силами и направить дело в нужное русло. К тому же, с каждым годом росло их состояние и влияние в обществе. Следовательно, чем больше проходило времени, тем больше выигрывали и дочери, как потенциальные невесты.

Но среди всех этих очевидных преимуществ возник еще один фактор: старшей дочери, Веронике, неожиданно (как это обычно и бывает) исполнилось двадцать пять лет. Примерно в это же время Аркадий Игоревич Зубов, человек из высшего общества, с обширными связями и огромным состоянием, вновь выразил давнее желание жениться. Ему было около пятидесяти пяти лет, он отличался изысканностью и утонченным вкусом. Зубов хотел заключить выгодный брак, так как был большим ценителем красоты. Он давно дружил с генералом Лобановым, особенно после совместного участия в нескольких финансовых проектах, и обратился к нему за советом и помощью: возможно ли его женитьба на одной из его дочерей? В тихой и размеренной жизни семьи Лобановых наступал переломный момент.

Несомненной звездой семьи, как уже упоминалось, была младшая, Аглая. Но даже Игорь Петрович, человек с непомерным самомнением, осознавал, что ему здесь нечего искать, что Аглая не для него. Возможно, сестринская любовь и крепкая дружба несколько преувеличивали ситуацию, но будущее Аглаи представлялось им не просто судьбой, а воплощением земного рая. Ее избранник должен был обладать всеми мыслимыми достоинствами и успехами, не говоря уже о финансовом благополучии. Сестры даже без лишних слов договорились о возможности пожертвовать чем-то ради Аглаи: ее приданое должно было быть неслыханным и огромным. Родители знали об этом соглашении старших дочерей, и поэтому, когда Игорь Петрович обратился к ним за советом, у них почти не было сомнений, что одна из старших сестер согласится исполнить его желание, тем более что Афанасий Иванович мог не беспокоиться о приданом. Предложение Игоря Петровича генерал сразу оценил по достоинству, как человек опытный и знающий жизнь. Так как Игорь Петрович пока что действовал с крайней осторожностью, выжидая и прощупывая почву, родители предложили дочерям лишь самые общие и отдаленные предположения. В ответ они получили, хоть и не совсем определенное, но успокаивающее заявление о том, что старшая, Александра, возможно, не откажется. Это была девушка с твердым характером, но добрая, рассудительная и покладистая; она могла бы выйти за Игоря Петровича даже с удовольствием, и если бы дала слово, то сдержала бы его. Она не любила роскошь, не грозила скандалами и резкими переменами, а могла бы сделать жизнь спокойной и приятной. Она была очень привлекательна, хотя и не так эффектна, как сестра. Что могло быть лучше для Игоря Петровича?

Тем не менее, дело продолжало продвигаться медленно и осторожно. Игорь Петрович и генерал договорились избегать каких-либо формальных и необратимых шагов. Даже родители не решались говорить с дочерьми откровенно; начало чувствоваться напряжение: генеральша Епанчина, мать семейства, почему-то стала недовольна, а это было очень важно. Существовало одно обстоятельство, которое мешало всему, сложная и хлопотная ситуация, из-за которой все могло сорваться.

Эта запутанная и полная неожиданностей история, как любил выражаться сам Аркадий Петрович, началась очень давно, примерно лет восемнадцать назад. Рядом с одним из самых богатых поместий, принадлежавших Афанасию Ивановичу, в центральной области, жил небогатый землевладелец. Это был человек, известный своими постоянными и невероятными неудачами, отставной офицер из хорошей дворянской семьи, даже более знатной, чем семья Аркадия Петровича, некий Филипп Александрович Соколов. Погрязший в долгах, он, наконец, после тяжелой работы, почти крестьянского труда, смог привести свое небольшое хозяйство в порядок. Любая удача его очень радовала. Воодушевленный и полный надежд, он уехал на несколько дней в районный центр, чтобы встретиться и, если возможно, договориться с одним из главных своих кредиторов. На третий день после его приезда в город к нему приехал из его деревни староста, верхом на лошади, с обожженным лицом и обгорелой бородой, и сообщил, что "усадьба сгорела", вчера, в полдень, и "жена сгорела, а дети живы". Даже Соколов, привыкший к ударам судьбы, не смог этого вынести; он сошел с ума и через месяц умер от лихорадки. Сгоревшее имение с разбежавшимися крестьянами было продано за долги; двух маленьких девочек, шести и семи лет, детей Соколова, Афанасий Иванович по своей доброте взял на свое попечение и воспитание. Они росли вместе с детьми управляющего Афанасия Ивановича, отставного чиновника с большой семьей, немца по происхождению. Вскоре осталась только одна девочка, Настя, младшая умерла от коклюша; Аркадий Петрович совсем забыл о них обеих, живя за границей.

Спустя пять лет Аркадий Петрович, проездом, решил навестить свое поместье и вдруг увидел в доме управляющего очаровательного ребенка, девочку лет двенадцати, живую, милую, умную и очень красивую; в этом Аркадий Петрович разбирался безошибочно. Он пробыл в поместье всего несколько дней, но успел принять меры; в воспитании девочки произошли большие изменения: была приглашена почтенная и пожилая гувернантка, опытная в воспитании девушек, швейцарка, образованная и преподававшая, кроме французского, разные науки. Она поселилась в деревенском доме, и воспитание маленькой Насти стало очень серьезным. Через четыре года обучение закончилось; гувернантка уехала, а за Настей приехала барыня, тоже помещица и соседка Аркадия Петровича, но уже в другой, далекой области, и забрала Настю с собой по указанию Аркадия Петровича. В этом небольшом поместье был небольшой, только что построенный деревянный дом; он был обставлен очень изящно, и деревня называлась "Тихая Долина". Помещица привезла Настю прямо в этот тихий дом, и, так как сама она, бездетная вдова, жила всего в километре, она поселилась вместе с Настей. За Настей ухаживали старая ключница и молодая, опытная горничная. В доме были музыкальные инструменты, изящная девичья библиотека, картины, эстампы, карандаши, кисти, краски, красивая левретка, а через две недели приехал и сам Аркадий Петрович… С тех пор он очень полюбил эту тихую деревню, приезжал каждое лето, гостил по два, даже по три месяца, и так прошло довольно долгое время, около четырех лет, спокойно и счастливо.