Метафизика Аристотеля. Том 1 (Α, α, Β, Γ, Δ).

2. [2] Σημεῖον δ» ἡ τῶν αἰσθήσεων ἀγάπησις… μάλιστα τῶν ἄλλων ἡ διὰ τῶν ὀμμάτων. (980a 21–23)

Синтаксис этого пассажа построен на параллелизме и генитивных конструкциях. Сначала вводится «незаинтересованная» причина: χωρὶς τῆς χρείας ἀγαπῶνται δι» αὑτάς («любят их [чувства] сами по себе, безотносительно к потребности»). Затем — сравнительная конструкция с партитивным генитивом: μάλιστα τῶν ἄλλων ἡ διὰ τῶν ὀμμάτων («больше всех прочих [чувств] — то, что через глаза»). Фраза ἡ διὰ τῶν ὀμμάτων — эллиптическое обозначение зрения через его инструментальную причину. Здесь проводится решающее различие между чистой теорией и утилитарной практикой через противопоставление χάριν χρείας и δι» αὑτάς. Выбор зрения как высшего чувства мотивирован метафизически: зрение дает наибольшее количество различений (πολλὰς δηλοῖ διαφοράς). Термин διαφορά — не просто перцептивное различие, но и логически нагруженное понятие: видовое отличие конституирует сущность вещи (ср. Met. V, 14; VIII, 2). Зрение, следовательно, ценится как чувство, наиболее адекватно поставляющее материал для умо-зрения (θεωρία), в ходе которого извлекается εἶδος. De sens. 1, 437a 8–10 поясняет: διαφοράς πολλὰς εἰσαγγέλλει… τὰ κοινά, σχῆμα, μέγεθος, κίνησιν, ἀριθμόν.

3. [5] — [6] Иерархия живых существ (980a 27 — 981a 3)

Конструкция φύσει μὲν οὖν αἴσθησιν ἔχοντα γίγνεται τὰ ζῷα (participium praedicativum с глаголом становления) описывает врожденную характеристику: животные приходят в бытие, уже обладая чувством. Это подтверждается параллельным местом de sens. 1, 436b 10: τοῖς ζῴοις, ᾗ μὲν ζῷον ἕκαστον, ἀνάγκη ὑπάρχειν αἴσθησιν. Далее выстраивается классификация через μὲν… δέ: у одних память не возникает, у других возникает (ср. Anal. post. II, 19, 99b 34 ff., где память выступает как посредник между чувством и опытом).

Касательно чтения: предпочтение следует отдать чтению Александра и кодексов Ab Db — ταῦτα φρονιμώτερα καὶ μαθητικώτερα, а не τὰ μὲν φρόνιμα, τὰ δέ…, которое является позднейшей эмендацией. Мысль Аристотеля ясна: сначала он выносит общее суждение о животных, обладающих памятью, — они «разумнее и способнее к обучению», а затем разделяет их по признаку слуха на ζῷα φρόνιμα и ζῷα μαθητικά.

Предикат φρόνιμος, прилагаемый к животным, может удивлять. В строгом смысле у Аристотеля φρόνησις — это практическая мудрость, предполагающая обдуманный выбор (προαίρεσις), ἕξις βελευτική (Eth. Nic. VI, 5, 1140a 25 ff.). Однако Александр (Schol. 521b 25) поясняет: здесь слово употребляется в значении φυσικὴ εὐστροφία — природной сметливости, практического инстинкта. То, что у человека является практическим разумом, у животного есть практический инстинкт (ср. Eth. Nic. VI, 7, 1141a 26: καὶ τῶν θηρίων ἔνια φρόνιμά φασιν εἶναι, ὅσα περὶ τὸν αὑτῶν βίον ἔχοντα φαίνεται δύναμιν προνοητικήν).

Слух выделяется как необходимое условие обучения в собственном смысле: пчела, не слышащая звуков (Hist. anim. IX, 40, 627a 17), может быть φρόνιμον ἄνευ τοῦ μανθάνειν, но лишь обладающие слухом способны к обучению. Слух, а не зрение, есть чувство, максимально способствующее разумению: πρὸς φρόνησιν ἡ ἀκοὴ πλεῖστον συμβάλλεται μέρος· ὁ γὰρ λόγος αἴτιός ἐστι τῆς μαθήσεως ἀκουστὸς ὤν (de sens. 1, 437a 11–14). Λόγος передается через звучащую речь; зрение дает «немые» различия, слух — знаково-символическое содержание, делающее возможным передачу общего понятия. Так закладывается лингвистическое основание педагогики и науки как коллективного предприятия.

4. [7] — [8] Опыт: γίγνεται δ» ἐκ τῆς μνήμης ἐμπειρία τοῖς ἀνθρώποις (980b 25 — 981a 3)

Утверждение τὰ ἄλλα ζῷα ἐμπειρίας μετέχει μικρόν заслуживает внимания, ибо ἐμπειρία — уже собственно теоретическая рациональная деятельность, λογική τις γνῶσις (Alex. Schol. 522b 29). Александр справедливо замечает, что Аристотель либо выражается фигурально, либо признает у некоторых животных зачаточную, аналогическую форму опыта.

В ключевой фразе αἱ γὰρ πολλαὶ μνῆμαι τοῦ αὐτοῦ πράγματος μιᾶς ἐμπειρίας δύναμιν ἀποτελοῦσιν слово δύναμις нельзя переводить просто как «способность». Оно означает «силу», «значимость», «потенциал», заключенный в единстве опыта. Множество воспоминаний выступает как материя (ὕλη), которая, будучи организованной, порождает единую форму — μία ἐμπειρία. Это «уплотнение» опыта есть интуитивное схватывание общего в единичном, еще не достигшее уровня артикулированного λόγος’а. Опыт — уже не сумма фактов, а качественно новое состояние души, обладающее собственной объяснительной и предсказательной «силой».

5. [9] — [10] Возникновение искусства (981a 3–7)

Искусство возникает, «когда из многих мыслей опыта образуется одно общее суждение о сходных предметах»: γίγνεται δὲ τέχνη ὅταν ἐκ πολλῶν τῆς ἐμπειρίας ἐννοημάτων μία καθόλου γένηται περὶ τῶν ὁμοίων ὑπόληψις. Аристотель цитирует Пола (ученика Горгия): ἡ μὲν ἐμπειρία τέχνην ἐποίησεν, ἡ δ» ἀπειρία τύχην. В платоновском «Горгии» (448c) Пол говорит почти теми же словами; смысл в том, что опыт (старательный эмпиризм) ведет к искусству (теории), а неопытность отдает все на волю случая.

Термин ὑπόληψις здесь лишен негативных коннотаций. Это не субъективное мнение, а рациональное положение, абстрагированное от опыта, — «общее суждение», универсальное положение. Приставка ὑπό- указывает на «под-лежащее» основание, на «схватывание», служащее базой для дальнейшего рассуждения. Формула μία καθόλου — «единое [суждение], касающееся целого» — создает образ целостной формы знания. Теория возникает путем выведения из суммы наблюдений общего закона, касающегося сходных случаев (ср. Anal. Post. I, 31, 88a 2 ff.). Прогресс от опыта к искусству основан на сведении однородного многого к тождественному в нем единому. Как точно замечает Александр: опыт есть знание многого как одного в обобщении, искусство же — из многих опытов одно обобщение.

6. [14] Знание единичного и общего: κατὰ συμβεβηκός (981a 15–20)

Противопоставление τῶν καθ» ἕκαστον (единичное) и τῶν καθόλου (общее) структурирует всю дальнейшую метафизику. Чрезвычайно важен оборот κατὰ συμβεβηκός («по совпадению», акцидентально). Врач лечит не «человека вообще»; если он лечит человека, то лишь поскольку Каллий или Сократ акцидентально (συμβέβηκεν) являются людьми. Этот лингвистический ход демонстрирует метафизический тезис о первичности конкретной сущности (τόδε τι): подлинным бытием обладает не абстрактная универсалия «человек», а конкретный индивид, «вот этот» человек. Знание общего является лишь инструментом для понимания единичного, и полное тождество между теоретическим знанием и практикой невозможно без опыта, доставляющего знание единичного.

7. [16] — [17] Знание причины: τὸ ὅτι и τὸ διότι (981a 24–30)

Аристотель различает εἰδέναι (теоретическое знание) и ἐπαΐειν (практическое понимание), что аналогично различению σύνεσις и ἐπιστήμη в Eth. Nic. VI, 11. Противопоставление знания факта (τὸ ὅτι) и знания причины (τὸ διότι) получает лаконичную грамматическую форму: субстантивированные союзы становятся именами двух фундаментальных модусов знания. Сама морфология διότι (буквально: «по причине чего») указывает на проникновение к основанию. Знание ὅτι — горизонтальное знание связей фактов; знание διότι — вертикальное знание, выводящее от факта к его причине (αἰτία). Ср. Anal. Post. I, 2, 71b 9: ἐπίστασθαι οἰόμεθα ἕκαστον ἁπλῶς, ὅταν τήν τ» αἰτίαν οἰώμεθα γνωρίζειν δι» ἣν τὸ πρᾶγμά ἐστιν.

8. [18] Мастера и ремесленники (981a 30 — 981b 6)

Здесь устанавливается решающее различие между действием и знанием. Фраза построена на параллелизме субстантивированных оборотов с предлогом κατά: κατὰ τὸ πρακτικοὺς εἶναι против κατὰ τὸ λόγον ἔχειν. Мудрость атрибутируется не за способность действовать, а за обладание λόγος’ом, в котором зафиксирована причинно-следственная связь. Ремесленники сравниваются с неодушевленными предметами (огонь жжет φύσει, не зная этого); ремесленники действуют δι» ἔθος (по привычке). Привычка приравнивается к бессознательной природной необходимости. Λόγος, таким образом, выделяет человека из сферы чисто природного и бессознательно-привычного, вводя в сферу свободы и понимания.

9. [19] Способность учить (981b 7–10)

Итоговый прагматический критерий: σημεῖον τοῦ εἰδότος καὶ μὴ εἰδότος τὸ δύνασθαι διδάσκειν. Знание определяется не внутренним состоянием, а интерсубъективной способностью передать его другому. Субстантивированный инфинитив τὸ δύνασθαι διδάσκειν означает «способность-к-обучению». Тот, кто не может эксплицировать свой λόγος в публичной речи, не обладает знанием в строгом смысле. Аристотель порывает с мистериальным пониманием мудрости: знание по своей сути коммуникативно и демонстративно. Наличие λόγος’а верифицируется через акт преподавания. Ср. Plat. Alcib. maj. 118d.

10. [20] Чувства и мудрость (981b 10–13)

Ни одно из чувств не считается мудростью, хотя они дают наиболее авторитетное знание единичного (κυριώταται γνώσεις). Причина в том, что чувства не говорят «почему» ни о чем, а лишь «что». Знание причины есть прерогатива разума.

11. [21] — [24] Историческая перспектива: досуг и теоретические науки (981b 13–25)

Искусства, направленные на необходимое, исторически предшествуют тем, что направлены на досуг (διαγωγή), но изобретатели последних всегда считались более мудрыми, «потому что их науки не были направлены на применение» (διὰ τὸ μὴ πρὸς χρῆσιν εἶναι τὰς ἐπιστήμας αὐτῶν). После удовлетворения необходимых нужд были открыты науки, не направленные ни на удовольствие, ни на необходимое. Математические искусства впервые сложились в Египте, где жреческому сословию был предоставлен досуг (ср. Hdt. II, 109 о возникновении геометрии из-за необходимости измерять землю после разливов Нила).

Обратите внимание на структуру партитивного родительного падежа в словах αἱ μὴ πρὸς ἡδονὴν μηδὲ πρὸς τἀναγκαῖα τῶν ἐπιστημῶν. Эта конструкция, хотя и встречается у аттических авторов, ни у кого не употребляется чаще и шире, чем у Аристотеля, часто там, где управляющий именительный сам по себе не выражает частичного содержания (ср. Met. II, 2, 6; IV, 1, 1; VI, 1, 13 и мн. др.).

12. [25] Итог главы: τὴν ὀνομαζομένην σοφίαν (981b 25 — 982a 2)

В завершение Аристотель формулирует тему и итог: «все полагают, что так называемая мудрость [имеет дело] с первыми причинами и началами». Акцент сделан на «все полагают» (ὑπολαμβάνουσι πάντες). Цель состояла в том, чтобы показать, что определение философии как науки о конечных причинах и принципах согласуется с κοινὴ πρόληψις (Alex. Schol. 523a 43), с общим мнением и взглядом. Перечисляя эти общие предположения, Аристотель намеренно употребляет коммуникативные формы 1-го лица множественного числа (οἰόμεθα, ὑπολαμβάνομεν, νομίζομεν, ἡγούμεθα), говоря от имени многих. Эмпирическим путем, анализируя существующие и эмпирически собранные понятия, подлинно аристотелевским способом выводится первый конституирующий термин всего исследования. Как отмечает Александр (Schol. 525b 35): ἐν πᾶσιν ἔθος ἀεὶ Ἀριστοτέλει ταῖς κοιναῖς καὶ φυσικαῖς τῶν ἀνθρώπων προλήψεσιν ἀρχαῖς εἰς τὰ δεικνύμενα πρὸς αὐτοῦ χρῆσθαι.

13. Различие τέχνη и ἐπιστήμη

В §25 Аристотель отсылает к «Этике» (Eth. Nic. VI, 3–4, 1139b ff.), где ἐπιστήμη относится к тому, что не может быть иначе, к необходимому и вечному, а τέχνη — к возможному, к сфере порождения, где принцип лежит в создающем, а не в создаваемом (ср. также Anal. Post. II, 19, 100a 6: ἐὰν μὲν περὶ γένεσιν, τέχνης, ἐὰν δὲ περὶ τὸ ὄν, ἐπιστήμης).

14. [26] — [27] Иерархия мудрости и итоговое определение (982a 2–5)

Подводится итог иерархии: опытный мудрее обладающего любым чувством; владеющий искусством — опытного; мастер-строитель — ремесленника; теоретические науки — творческих. В наиболее узком и высоком смысле σοφία — это наука о некоторых началах и причинах (ὅτι μὲν οὖν ἡ σοφία περί τινας ἀρχὰς καὶ αἰτίας ἐστὶν ἐπιστήμη, δῆλον). В более общем смысле (Eth. Nic. VI, 7, 1141a 9) термин «мудрый» прилагается к выдающимся художникам (Фидий, Поликлет) как обладателям ἀρετὴ τέχνης. В узком же смысле мудр (σοφός) тот, кто мудр целиком (ὅλως σοφόν), кто понимает высшие принципы. Путь от αἴσθησις к σοφία завершен: он начался с констатации природной тяги к знанию и привел к определению мудрости как науки о первопричинах и началах — то есть к тому, что впоследствии будет названо «первой философией» или теологией.

Глава 2

Но так как мы ищем именно эту науку, нам следует рассмотреть: о каких именно причинах и о каких началах наука есть мудрость. [1]

[1] ἐπεὶ δὲ ταύτην τὴν ἐπιστήμην ζητοῦμεν, τοῦτ» ἂν εἴη σκεπτέον, ἡ περὶ ποίας αἰτίας καὶ περὶ ποίας ἀρχὰς ἐπιστήμη σοφία ἐστίν. (982a 4–6)

Это, пожалуй, станет яснее, если взять те мнения, которые мы имеем о мудреце. [2]

[2] εἰ δὴ λάβοι τις τὰς ὑπολήψεις ἃς ἔχομεν περὶ τοῦ σοφοῦ, τάχ» ἂν ἐκ τούτου φανερὸν γένοιτο μᾶλλον. (982a 6–8)

Мы полагаем, во-первых, что мудрец знает всё, насколько это возможно, хотя и не имеет знания о каждом [предмете] в отдельности. [3]

[3] ὑπολαμβάνομεν δὴ πρῶτον μὲν ἐπίστασθαι πάντα τὸν σοφὸν ὡς ἐνδέχεται, μὴ καθ» ἕκαστον ἔχοντα ἐπιστήμην αὐτῶν· (982a 8–10)

Во-вторых, что мудрец — тот, кто способен познать трудное и нелегкое для человеческого познания (ведь чувствовать — общее для всех, поэтому это легко и не есть нечто мудрое). [4]

[4] εἶτα τὸν τὰ χαλεπὰ γνῶναι δυνάμενον καὶ μὴ ῥᾴδια ἀνθρώπῳ γιγνώσκειν, τοῦτον σοφόν (τὸ γὰρ αἰσθάνεσθαι πάντων κοινόν, διὸ ῥᾴδιον καὶ οὐδὲν σοφόν) · (982a 10–12)

Далее, что во всякой науке более мудр тот, кто более точен и кто лучше способен учить причинам. [5]

[5] ἔτι τὸν ἀκριβέστερον καὶ τὸν διδασκαλικώτερον τῶν αἰτιῶν σοφώτερον εἶναι περὶ πᾶσαν ἐπιστήμην· (982a 12–14)

И что из наук более мудростью является та, которая избираема ради самой себя и ради знания, а не та, что ради [практических] результатов; и что более мудростью является главенствующая [наука], а не служебная: ведь мудрецу не подобает быть под началом, но начальствовать, и не ему подчиняться другому, а менее мудрому — ему. [6]

[6] καὶ τῶν ἐπιστημῶν δὲ τὴν αὑτῆς ἕνεκεν καὶ τοῦ εἰδέναι χάριν αἱρετὴν οὖσαν μᾶλλον εἶναι σοφίαν ἢ τὴν τῶν ἀποβαινόντων ἕνεκεν, καὶ τὴν ἀρχικωτέραν τῆς ὑπηρετούσης μᾶλλον σοφίαν· οὐ γὰρ δεῖν ἐπιτάττεσθαι τὸν σοφὸν ἀλλ» ἐπιτάττειν, καὶ οὐ τοῦτον ἑτέρῳ πείθεσθαι, ἀλλὰ τούτῳ τὸν ἧττον σοφόν. (982a 14–19)

Итак, такие и столько мнений мы имеем о мудрости и о мудрецах. [7]

[7] τὰς μὲν οὖν ὑπολήψεις τοιαύτας καὶ τοσαύτας ἔχομεν περὶ τῆς σοφίας καὶ τῶν σοφῶν· (982a 19–20)

Из них то, что [мудрец] всё знает, необходимо присуще тому, кто в наибольшей степени обладает всеобщей наукой (ведь он знает некоторым образом всё подлежащее). [8]

[8] τούτων δὲ τὸ μὲν πάντα ἐπίστασθαι τῷ μάλιστα ἔχοντι τὴν καθόλου ἐπιστήμην ἀναγκαῖον ὑπάρχειν (οὗτος γὰρ οἶδέ πως πάντα τὰ ὑποκείμενα), (982a 21–23)

Почти что и самое трудное для познания людям — это наиболее общее (оно дальше всего от чувств). [9]

[9] σχεδὸν δὲ καὶ χαλεπώτατα ταῦτα γνωρίζειν τοῖς ἀνθρώποις, τὰ μάλιστα καθόλου (πορρωτάτω γὰρ τῶν αἰσθήσεών ἐστιν), (982a 23–25)

А наиболее точны из наук те, которые более всего [имеют дело] с первыми [принципами] (ведь те, что исходят из меньшего [числа предпосылок], точнее тех, что включают добавления, например арифметика точнее геометрии). [10]

[10] ἀκριβέσταται δὲ τῶν ἐπιστημῶν αἳ μάλιστα τῶν πρώτων εἰσίν (αἱ γὰρ ἐξ ἐλαττόνων ἀκριβέστεραι τῶν ἐκ προσθέσεως λεγομένων, οἷον ἀριθμητικὴ γεωμετρίας), (982a 25–28)

Далее, более способна учить та [наука], которая рассматривает причины (ведь те, кто указывает причины каждого [предмета], и учат). [11]

[11] ἀλλὰ μὴν καὶ διδασκαλική γε ἡ τῶν αἰτιῶν θεωρητικὴ μᾶλλον (οὗτοι γὰρ διδάσκουσιν, οἱ τὰς αἰτίας λέγοντες περὶ ἑκάστου), (982a 28–30)

А знание и понимание ради самих себя в наибольшей степени присущи науке о том, что наиболее познаваемо (ведь тот, кто избирает понимание ради него самого, изберет в наибольшей степени ту науку, которая наиболее есть наука; такова же и [наука] о наиболее познаваемом). [12]

[12] τὸ δ» εἰδέναι καὶ τὸ ἐπίστασθαι αὐτῶν ἕνεκα μάλισθ» ὑπάρχει τῇ τοῦ μάλιστα ἐπιστητοῦ ἐπιστήμῃ (ὁ γὰρ τὸ ἐπίστασθαι δι» αὑτὸ αἱρούμενος τὴν μάλιστα ἐπιστήμην μάλιστα αἱρήσεται, τοιαύτη δ» ἐστὶν ἡ τοῦ μάλιστα ἐπιστητοῦ), (982a 30 — 982b 2)

А наиболее познаваемы — первые [начала] и причины (ведь через них и из них познается всё остальное, а не они через подлежащее). [13]

[13] μάλιστα δ» ἐπιστητὰ τὰ πρῶτα καὶ τὰ αἴτια (διὰ γὰρ ταῦτα καὶ ἐκ τούτων τἆλλα γνωρίζεται ἀλλ» οὐ ταῦτα διὰ τῶν ὑποκειμένων), (982b 2–4)

И наиболее главенствующая из наук, и в большей степени главенствующая, чем служебная, — та, которая знает, ради чего следует делать каждый [поступок]; а это — благо каждого [предмета], а вообще — наилучшее во всей природе. [14]

[14] ἀρχικωτάτη δὲ τῶν ἐπιστημῶν, καὶ μᾶλλον ἀρχικὴ τῆς ὑπηρετούσης, ἡ γνωρίζουσα τίνος ἕνεκέν ἐστι πρακτέον ἕκαστον· τοῦτο δ» ἐστὶ τἀγαθὸν ἑκάστου, ὅλως δὲ τὸ ἄριστον ἐν τῇ φύσει πάσῃ. (982b 4–7)

Итак, из всего сказанного следует, что искомое имя [т. е. «мудрость»] относится к одной и той же науке: ведь она должна быть теоретической наукой о первых началах и причинах. Ибо и благо, и «ради чего» есть одно из причин. [15]

[15] ἐξ ἁπάντων οὖν τῶν εἰρημένων ἐπὶ τὴν αὐτὴν ἐπιστήμην πίπτει τὸ ζητούμενον ὄνομα· δεῖ γὰρ ταύτην τῶν πρώτων ἀρχῶν καὶ αἰτιῶν εἶναι θεωρητικήν· καὶ γὰρ τἀγαθὸν καὶ τὸ οὗ ἕνεκα ἓν τῶν αἰτίων ἐστίν. (982b 7–10)

А что она не творческая [наука], ясно и из [истории] первых философов. [16]

[16] ὅτι δ» οὐ ποιητική, δῆλον καὶ ἐκ τῶν πρώτων φιλοσοφησάντων· (982b 11–12)

Ведь из-за удивления люди и теперь, и впервые начали философствовать: сначала удивляясь очевидным странностям, затем постепенно продвигаясь так и задумываясь о более значительном — например, о состояниях луны, о [явлениях], касающихся солнца и звезд, и о возникновении всего [мироздания]. А тот, кто недоумевает и удивляется, полагает себя незнающим (поэтому и любитель мифов есть в некотором роде философ: ведь миф состоит из удивительного). [17]

[17] διὰ γὰρ τὸ θαυμάζειν οἱ ἄνθρωποι καὶ νῦν καὶ τὸ πρῶτον ἤρξαντο φιλοσοφεῖν, ἐξ ἀρχῆς μὲν τὰ πρόχειρα τῶν ἀτόπων θαυμάσαντες, εἶτα κατὰ μικρὸν οὕτω προϊόντες καὶ περὶ τῶν μειζόνων διαπορήσαντες, οἷον περί τε τῶν τῆς σελήνης παθημάτων καὶ τῶν περὶ τὸν ἥλιον καὶ ἄστρα καὶ περὶ τῆς τοῦ παντὸς γενέσεως. ὁ δ» ἀπορῶν καὶ θαυμάζων οἴεται ἀγνοεῖν (διὸ καὶ ὁ φιλόμυθος φιλόσοφός πώς ἐστιν· ὁ γὰρ μῦθος σύγκειται ἐκ θαυμασίων) · (982b 12–19)

Так что если они стали философствовать, чтобы избежать незнания, то ясно, что они стремились к знанию ради понимания, а не ради какой-либо пользы. [18]

[18] ὥστ» εἴπερ διὰ τὸ φεύγειν τὴν ἄγνοιαν ἐφιλοσόφησαν, φανερὸν ὅτι διὰ τὸ εἰδέναι τὸ ἐπίστασθαι ἐδίωκον καὶ οὐ χρήσεώς τινος ἕνεκεν. (982b 20–22)

Подтверждает это и само происшедшее: когда почти всё необходимое, а также то, что [служит] для отдыха и досуга, уже имелось, тогда такое разумение начало искаться. [19]

[19] μαρτυρεῖ δὲ αὐτὸ τὸ συμβεβηκός· σχεδὸν γὰρ πάντων ὑπαρχόντων τῶν ἀναγκαίων καὶ πρὸς ῥᾳστώνην καὶ διαγωγὴν ἡ τοιαύτη φρόνησις ἤρξατο ζητεῖσθαι. (982b 22–24)

Итак, ясно, что мы ищем ее не ради какой-либо иной потребности, но, как мы говорим, человек свободен, если он существует ради самого себя, а не ради другого, так и эта [наука] — единственная свободная из наук: ведь только она существует ради самой себя. [20]

[20] δῆλον οὖν ὡς δι» οὐδεμίαν αὐτὴν ζητοῦμεν χρείαν ἑτέραν, ἀλλ» ὥσπερ ἄνθρωπος, φαμέν, ἐλεύθερος ὁ αὑτοῦ ἕνεκα καὶ μὴ ἄλλου ὤν, οὕτω καὶ αὐτὴν ὡς μόνην οὖσαν ἐλευθέραν τῶν ἐπιστημῶν· μόνη γὰρ αὕτη αὑτῆς ἕνεκέν ἐστιν. (982b 24–27)

Поэтому и обладание ею, по справедливости, можно было бы считать нечеловеческим. Ведь во многом природа рабствует людям, так что, по словам Симонида, «один бог мог бы иметь такую привилегию», человеку же не подобает не искать науку, соразмерную ему. [21]

[21] διὸ καὶ δικαίως ἂν οὐκ ἀνθρωπίνη νομίζοιτο αὐτῆς ἡ κτῆσις· πολλαχῇ γὰρ ἡ φύσις δούλη τῶν ἀνθρώπων ἐστίν, ὥστε κατὰ Σιμωνίδην «θεὸς ἂν μόνος τοῦτ» ἔχοι γέρας», ἄνδρα δ» οὐκ ἄξιον μὴ οὐ ζητεῖν τὴν καθ» αὑτὸν ἐπιστήμην. (982b 28 — 983a 1)

Если же поэты что-то говорят и божественному по природе свойственно завидовать, то, пожалуй, наиболее вероятно, что это случилось бы именно с ней и что все выдающиеся люди несчастны. [22]

[22] εἰ δὴ λέγουσί τι οἱ ποιηταὶ καὶ πέφυκε φθονεῖν τὸ θεῖον, ἐπὶ τούτου συμβῆναι μάλιστα εἰκὸς καὶ δυστυχεῖς εἶναι πάντας τοὺς περιττούς. (983a 1–3)

Но божественному не может быть свойственна зависть, а согласно пословице, поэты много лгут. И не следует считать какую-либо иную науку более достойной, чем эта. [23]

[23] ἀλλ» οὔτε τὸ θεῖον φθονερὸν ἐνδέχεται εἶναι, ἀλλὰ κατὰ τὴν παροιμίαν πολλὰ ψεύδονται ἀοιδοί, οὔτε τῆς τοιαύτης ἄλλην χρὴ νομίζειν τιμιωτέραν. (983a 3–5)

Ведь она — самая божественная и самая достойная. Такой она могла бы быть только в двух смыслах: либо та наука, которой преимущественно обладал бы бог, есть божественная [наука], либо [та], которая имеет дело с божественным. И только эта наука удостоилась и того и другого: ведь бог, как считается, есть причина всего и некоторое начало, и такую науку мог бы иметь либо только бог, либо преимущественно бог. [24]

[24] ἡ γὰρ θειοτάτη καὶ τιμιωτάτη· τοιαύτη δὲ διχῶς ἂν εἴη μόνη· ἥν τε γὰρ μάλιστ» ἂν ὁ θεὸς ἔχοι, θεία τῶν ἐπιστημῶν ἐστί, κἂν εἴ τις τῶν θείων εἴη. μόνη δ» αὕτη τούτων ἀμφοτέρων τετύχηκεν· ὅ τε γὰρ θεὸς δοκεῖ τῶν αἰτίων πᾶσιν εἶναι καὶ ἀρχή τις, καὶ τὴν τοιαύτην ἢ μόνος ἢ μάλιστ» ἂν ἔχοι ὁ θεός. (983a 5–10)

Итак, все [другие] науки более необходимы, чем эта, но лучше — ни одна. [25]

[25] ἀναγκαιότεραι μὲν οὖν πᾶσαι ταύτης, ἀμείνων δ» οὐδεμία. (983a 10–11)

Однако обладание ею следует привести в состояние, противоположное тому, с которого мы начинали поиски. Ведь все начинают, как мы сказали, с удивления — что дело обстоит так, как оно есть, — словно с удивления перед автоматами [для тех, кто еще не усмотрел причины] или перед поворотами солнца, или перед несоизмеримостью диагонали [со стороной] (ведь всем кажется удивительным, если что-то не измеряется самой малой [мерой]). Но нужно закончить противоположным и лучшим, согласно пословице, как и в этих случаях, когда [люди] научаются: ведь геометр ничему бы так не удивился, как если бы диагональ стала соизмеримой. [26]

[26] δεῖ μέντοι πως καταστῆναι τὴν κτῆσιν αὐτῆς εἰς τοὐναντίον ἡμῖν τῶν ἐξ ἀρχῆς ζητήσεων. ἄρχονται μὲν γάρ, ὥσπερ εἴπομεν, ἀπὸ τοῦ θαυμάζειν πάντες εἰ οὕτως ἔχει, καθάπερ τῶν θαυμάτων ταὐτόματα [τοῖς μήπω τεθεωρηκόσι τὴν αἰτίαν] ἢ περὶ τὰς τοῦ ἡλίου τροπὰς ἢ τὴν τῆς διαμέτρου ἀσυμμετρίαν (θαυμαστὸν γὰρ εἶναι δοκεῖ πᾶσι εἴ τι τῷ ἐλαχίστῳ μὴ μετρεῖται) · δεῖ δὲ εἰς τοὐναντίον καὶ τὸ ἄμεινον κατὰ τὴν παροιμίαν ἀποτελευτῆσαι, καθάπερ καὶ ἐν τούτοις ὅταν μάθωσιν· οὐθὲν γὰρ ἂν οὕτως θαυμάσειεν ἀνὴρ γεωμετρικὸς ὡς εἰ γένοιτο ἡ διάμετρος μετρητή. (983a 11–21)

Итак, какова природа искомой науки и какова цель, которой должны достигнуть поиски и весь метод, — сказано. [27]

[27] τίς μὲν οὖν ἡ φύσις τῆς ἐπιστήμης τῆς ζητουμένης, εἴρηται, καὶ τίς ὁ σκοπὸς οὗ δεῖ τυγχάνειν τὴν ζήτησιν καὶ τὴν ὅλην μέθοδον. (983a 21–23)

Комментарий к Главе 2

Дальнейшее определение понятия метафизики

В первой главе было дано предварительное определение σοφία как науки о некоторых началах и причинах (I, 1, 27: ὅτι μὲν οὖν ἡ σοφία περί τινας αἰτίας καὶ ἀρχάς ἐστιν ἐπιστήμη, δῆλον). Вторая глава уточняет это определение, начинаясь с вопроса: περὶ ποίας αἰτίας καὶ περὶ ποίας ἀρχὰς ἐπιστήμη σοφία ἐστίν — о каких именно причинах и о каких именно началах наука есть мудрость? Ответ гласит: σοφία есть наука о конечных принципах и причинах, о первопричинах всего сущего (§15: δεῖ γὰρ ταύτην τῶν πρώτων ἀρχῶν καὶ αἰτιῶν εἶναι θεωρητικήν).

К этому результату Аристотель приходит посредством эмпирического анализа обычных предположений, мнений и предпосылок о природе мудрости и мудреца. В §§1–14 перечисляются различные господствующие мнения, ὑπολήψεις, ἃς ἔχομεν περὶ τῆς σοφίας καὶ τῶν σοφῶν (§§3, 7), и из каждого из них выводится характерный предикат искомой науки.

а) Первое предположение состоит в том, что мудрец знает всё, пусть даже и не в деталях (§3): из этого Аристотель делает вывод, что философия есть наука о всеобщем, ἡ καθόλου ἐπιστήμη (§8). Тот, кто знает общее, некоторым образом знает и всё подлежащее (οὗτος γὰρ οἶδέ πως πάντα τὰ ὑποκείμενα).

b) Мудрость приписывается также тому, кто способен познать трудное и нелегкое для человеческого познания (§4): это трудное и неопосредованно данное, говорит Аристотель, может быть не чем иным, как наиболее общим, τὰ μάλιστα καθόλου, ибо оно дальше всего от чувственных восприятий (πορρωτάτω γὰρ τῶν αἰσθήσεών ἐστιν, §9).

c) Далее, чем точнее человек исследует и чем искуснее он учит о причинах, тем он мудрее (§5): отсюда опять следует, что рассматриваемая наука есть наука о причинах, τῶν αἰτίων θεωρητική (§11), точнее — она имеет своим предметом то, что наиболее подходит для точного исследования, основывается на наименьшем числе предпосылок, т. е. последние, не выводимые далее начала — τὰ πρῶτα (§10). Наиболее точны те науки, которые исходят из меньшего числа начал (αἱ γὰρ ἐξ ἐλαττόνων ἀκριβέστεραι τῶν ἐκ προσθέσεως); поэтому арифметика точнее геометрии, ибо точка есть единица, имеющая положение (θέσις), т. е. она включает добавление (πρόσθεσις) по сравнению с чистой единицей.