Шрамы нашей любви. Тень и Свет

Кэйлен сидел на скамье у окна, перед ним стояла бутылка вина — уже вторая за утро. Шэдоу лежала у его ног. В её чёрной шерсти, мерцавшей в отсветах камина, ровно пульсировали багровые искры, подстраиваясь под такт его дыхания. Но Кэйлен не обращал на неё внимания. Его глаза были красными — не от вина, а от бессонницы. От той изнуряющей бессонницы, которая приходит, когда боишься сомкнуть веки, потому что в темноте видения оказываются страшнее реальности.

Он был так далёк от того Кэйлена, которого она любила. От того Кэйлена, который у Кургана, стоя на коленях, смотрел на Валиана с такой яростью, что принц замер. От того Кэйлена, который, чувствуя холод стали, лишь усмехался: «Ты не сможешь убить меня, брат». Но он был здесь. Живой. Дышащий. И это было всё, что имело значение.

Она сделала шаг. Нокс застыла у порога, припав к камню. Их взгляды с Шэдоу скрестились, и багровые искры у ног Кэйлена на мгновение замерли, уступая место чистому серебру. Звери не собирались драться. В их молчании читалось нечто большее: глухое признание общей беды. Две великие пумы, две сестры, запертые в одной клетке на двоих.

Кэйлен не поднял головы. Он знал, кто вошёл, — Шэдоу уже выдала её присутствие, — но упрямо продолжал смотреть на тёмное стекло бутылки. Его пальцы сжимали горлышко с такой пугающей силой, словно это была единственная опора, удерживающая его от того, чтобы броситься к ней. Костяшки пальцев побелели, выдавая ту ярость и боль, которую он так отчаянно пытался скрыть.

— Кэйлен, — сказала она тихо.

Он не ответил.

И тогда она поняла: он слышал её. Слышал с самого начала. Просто не хотел смотреть. Она заметила, как на его шее напряглась жилка, а дыхание на секунду замерло, став слишком ровным, слишком искусственным для пьяного эльфа.

— Кэйлен... — её голос дрогнул, и она услышала в нём ту самую нотку, которую ненавидела — оттенок жалости. — Король не должен себя так вести. Ты же не такой.

Медленно, очень медленно, он поднял голову. И она увидела его глаза. Это были не те глаза, которые она видела в снах. Не те глаза, которые смотрели на неё у Кургана с такой любовью, что у неё перехватывало дыхание. Его глаза были красными — от вина, от бессонницы, от боли. Но в них не было узнавания. Только боль. Только тишина. Только вопрос, на который у него не было ответа. Только та самая пустота, которая страшнее любого крика.

Его взгляд задержался на её лице. Секунду. Две. Целую вечность... А воздух натянулся, как струна. Лирэль почувствовала, как её сердце забилось чаще, задевая рёбра — этот взгляд ощущался почти физическим прикосновением, осязаемым, горячим и невыносимо болезненным на её коже.

— Ты, — произнёс он наконец. Голос был хриплым, надорванным — как у того, кто слишком долго кричал в абсолютную пустоту. — Ты пришла смотреть… Смотреть, как я умираю. Как я пью. Нравится это зрелище?

Каждое слово было как удар. Не в неё… В него самого. Он произносил их так, как будто пробовал на вкус собственную боль.

— Нет, — сказала она, делая шаг вперёд. Её голос был твёрдым, но внутри всё дрожало. — Я пришла...

— Зачем? — прервал он её. Его голос сорвался, и в этом срыве была вся его боль, вся его ярость, вся его любовь. — Зачем ты пришла, Лирэль? Чтобы сказать мне, что любишь другого? Чтобы напомнить, что ты выбрала его? Чтобы посмотреть во что я превратился?

Она сделала последний шаг, сокращая их бездну до нуля, и силой перехватила его пальцы, заставляя выпустить проклятую бутылку. Стекло глухо звякнуло...

— Два дня назад я стояла за дверью твоих покоев, — Лирэль заставила его смотреть прямо на неё, не позволяя трусливо сбежать в привычное оцепенение. — Я слышала всё, Кэйлен. Слышала каждое слово Валиана. Я знаю про ваше соглашение. Я знаю, что ты запер себя в этой клетке и женишься на другой только ради того, чтобы я оставалась жива.

Он поднялся, резко, словно очнулся. Бутылка упала, разбившись о пол, и вино растеклось по камню, точно кровь — красное, густое, живое. Он сделал шаг к ней, шатаясь, пьяный, сломленный... Но в его глазах больше не было слабости. В них пробудился хищник — загнанный в угол, смертельно раненый, но готовый перегрызть глотку любому, кто встанет между ними.

— Я так хочу тебя… — этот шёпот обжёг её кожу. Его голос ломался от удушающей, дикой боли — той самой, что заживо сжигает тех, кто любит слишком сильно. Он подался вперёд, и его дыхание смешалось с её дыханием. — Только тебя, Лирэль. До конца моих дней. Я не забуду тебя никогда. Слышишь меня? Никогда.

Он схватил её за руки — его пальцы были горячими, сильными, пьяными. Но в этой силе не было агрессии. Только отчаяние. Только потребность прикоснуться, почувствовать, убедиться, что она реальна.

Он притянул её к себе, и она почувствовала его дыхание на своей шее — жаркое, отчаянное, полное боли. Запах вина смешался с запахом его кожи — запахом леса, стали и чего-то ещё, что было только его. Запахом, который она помнила лучше собственного имени.

— Почему ты здесь? — этот вопрос сорвался с его губ вместе с тяжёлым, рваным выдохом.

Он поцеловал её. Не нежно, не осторожно, а жадно, отчаянно, как цепляется за последнюю соломинку тонущий. Его руки обняли её — крепко, почти болезненно, как будто он панически боялся, что она исчезнет, едва он разомкнёт пальцы. Его губы искали её губы — неумело, исступлённо, и в этом поиске было всё: всё, что он не мог сказать, всё, что эти годы прятал за яростью, за вином, за удушающей болью.

Лирэль замерла. Сердце заколотилось в рёбрах, лишая возможности вздохнуть. Её тело отозвалось на прикосновение мгновенно — оно помнило его лучше, чем разум. Кожа знала: он здесь, он реален, он дышит. Она тоже этого хотела… Хотела быть с ним, прижаться ближе, вычеркнуть из памяти всё — Валиана, кольца, видения, ложь. Хотела просто раствориться в этом моменте. С ним, здесь, сейчас. Чтобы время замерло, чтобы весь мир разлетелся в пыль и остались только они двое.

На одно мгновение, одно бесконечное мгновение — она позволила себе забыть: о Валиане, кольцах, цене. Она просто была с ним. Его руки на её спине, его дыхание на её губах, его имя, которое она шептала в ответ. И это было лучше, чем любой сон, любая надежда, любое обещание.

И вдруг — осознание. Острое, как лезвие кремниевого ножа. Как удар прямо в сердце. Ему не становилось хуже. Не было того леденящего холода, который пронзил Кэйлена у Кургана. Не было смертоносной обратной волны, готовой разорвать его грудь. Не было того первобытного ужаса, когда она осознала, что её прикосновение — может стать ядом. Кольца на её пальце не вспыхнули ослепительным, карающим светом. Не запылали шрамами на коже. Они просто... Покорились её воле.

Беззвучный бунт её собственной магии подчинил проклятое железо. Кольца замолчали, став послушным продолжением её воли, её любви, её самой. Власть Валиана над её телом дала трещину...

И тут же пришёл страх. Липкий страх, который вернул её в реальность. Она вспомнила, что будет, если Валиан узнает. Что будет, если кто-то увидит. Вспомнила слова Валиана: «Каждый его вдох — это мой подарок тебе».

Она рванулась назад. Собрала всю волю, все остатки сил — и ударила его по лицу. Рука горела. Не со зла, а от первобытного страха за его жизнь. Хлёсткий звук пощёчины выстрелил в тишине зала. Резко. Отчётливо. Как удар топора. Этот звук в одно мгновение уничтожил всё их бесконечное мгновение, вернув в холодный ад реальности. Он говорил громче любого крика: «Хватит».

Удар отрезвил его мгновенно. Кэйлен оцепенел, не мигая глядя на Лирэль. На его щеке разгорался багровый след, но куда сильнее горел его собственный взгляд, полный горького осознания. На мгновение в зале воцарилась могильная тишина. Опасная близость распалась. Хватка его рук медленно, почти болезненно сошла на нет — разум заставил его отступить, хотя тело всё ещё отчаянно рвалось обратно к её теплу.

— Прости… — её голос прервался, и она спрятала лицо в ладонях, по которым катились горячие слёзы. — Прости меня… Но цена этой секунды слишком огромна. Мы играем со смертью прямо сейчас…

Каждое слово давалось ей как удар. Каждое слово разрывало её изнутри. Она хотела забрать их обратно. Хотела сказать ему правду, всю правду, до последней капли. Но не могла. Не сейчас и не здесь. Не когда каждый их шаг — под наблюдением.

И всё же она не выдержала. Опустив дрожащие ладони, Лирэль шагнула вплотную и мягко, отчаянно коснулась его лица. Её пальцы скользнули по его бледной коже — очерчивая линию щеки, подбородок, искусанные губы, — словно она пыталась запомнить его черты навсегда. В этом прикосновении было всё, что она так долго прятала за ледяной маской вынужденного обмана. Всё, что до безумия любила в нём.

— Я не сдамся, — прошептала она, и её голос был таким тихим, что он едва слышал. — Я найду способ.

Она развернулась и побежала, ломая шагами тишину. Нокс скользила следом, шлейф её шерсти на миг озарил полумрак и погас. А в зале за их спинами остался только мёртвый пепел. И он… Один у разбитого стекла и лужи пролитого вина. С хлёстким эхом пощёчины на лице, её невидимыми слёзами в воздухе и вопросом, на который у сломленного короля не было ответа.

Высоко под потолком, затаившись на деревянной балке, сидела Сура. Девочка с перьями цвета грозового неба и глазами, полными холодного, расчётливого блеска — точно такого же, как у её хозяйки. Она зафиксировала всё. Видела, как Лирэль переступила порог, как Кэйлен судорожно сжал её руки, поцелуй... Видела хлёсткую пощёчину и паническое бегство. Но не вмешалась. Птица лишь безмолвно смотрела сверху вниз своими бесстрастными глазами и впитывала каждую деталь.

Лирэль бежала к выходу, не оглядываясь. Нокс держалась рядом. Но у самых дверей серая тень под потолком заставила её затормозить. Бесшумный взмах крыльев на верхней балке. Лирэль подняла взгляд и наткнулась на холодные, немигающие глаза хищной птицы. Хищника, чьё грозовое оперение она узнала мгновенно. Сердце оборвалось вниз и замерло. Капкан захлопнулся. Шпионка Морваны всё видела…

Лирэль вернулась в Западное крыло, дрожа от страха и боли. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной, и её ноги подкосились — она опустилась на пол. Нокс тут же легла рядом, положив голову ей на колени.

— Я не смогла, — прошептала Лирэль, и её слёзы капали на чёрную шерсть пумы. — Я не смогла устоять...

Нокс прижалась ближе, её тёплое дыхание касалось руки Лирэль.

Лирэль подняла руки, посмотрела на кольца. Они мерцали ровным, тёплым светом — не ослепительным, не опасным. Просто... живым. Как часть её.

— Они слушались меня, — прошептала она, и в её голосе было не торжество, а изумление. — Кэйлену не стало хуже. Кольца... они подчинились.

Лирэль сжала пальцы в кулак, затем медленно разжала. Металл на коже отозвался едва уловимым, вибрирующим гулом — не болью, а покорным согласием. Поднявшись с пола, она подошла к окну и устремила взгляд вниз, во внутренний двор Цитадели. Отсюда малый зал не просматривался, Кэйлен остался там, наедине со своей преданной пумой. Ловушка захлопнулась. Сура видела всё от начала до конца. Неизвестно, как поступит Морвана — донесёт ли регенту сразу или решит придержать этот козырь для собственной игры.

Теперь она будет учиться подчинять это проклятое железо. Будет выжидать, затаив дыхание под безупречной маской вежливости. И обязательно вернётся к Кэйлену — даже если этот шаг станет для неё последним.

Ночь не принесла Лирэль сна. Она сидела у открытого окна, чувствуя тепло Нокс у своих ног и странную, пульсирующую тяжесть колец на пальце. Взгляд безцельно скользил по звёздному небу, пока память лихорадочно крутила обрывки прошлого: холодную землю у Кургана, шёпот у фонтана и разгром в малом зале, где до сих пор пахло пролитым вином и её отчаянием. И именно тогда это случилось…

Кольца начали пульсировать — не тёплым, ровным светом, а ритмичным, почти живым. Как сердцебиение. Как зов. Лирэль почувствовала, как её сознание начало расплываться, как границы между ней и миром стали тоньше, прозрачнее.

Она закрыла глаза. И когда открыла их уже была не в Западном крыле. Она стояла в сером пространстве, где не было ни стен, ни пола, ни потолка. Только бесконечная серая дымка, освещённая мягким, ровным светом, идущим отовсюду и ниоткуда. Воздух был прохладным, но не приятным — таким, каким бывает воздух на рассвете, когда мир ещё спит.

Лунный свет сгустился, принимая знакомые очертания. Вэйн стоял прямо перед ней. Светлый эльф, чьи волосы струились по плечам жидким серебром, а облик казался высеченным из драгоценного лунного камня. Белизна его одежд мягко разгоняла мрак, а лицо хранило те самые черты, которые Лирэль помнила из прошлой жизни. И всё же он изменился: холодная скорбь Кургана уступила место вековому спокойствию. Мудрость. Терпение. И признание того, что игра только начинается.

— Ты пришла, — сказал он тихо. Его голос звучал не в воздухе, а прямо в её сознании. — Я ждал.

Лирэль посмотрела на свои руки. На кольца. Они мерцали здесь ярче, чем в реальном мире, — одно испускало мягкий свет, другое пульсировало на собственной, едва уловимой частоте. Она чувствовала этот металл не как тяжесть, а как часть себя. Как прямое продолжение пальцев, собственной воли и бьющегося сердца.

— Где я? — прошептала она.

— В пространстве между, — ответил Вэйн. — Там, где Якорь встречается с душой. Там, где ты можешь учиться без страха сломать то, что любишь.

Он сделал шаг ближе. Его движения были плавными, почти невесомыми — как у существа, которое больше не подчиняется законам физики.

— Ты ведь почувствовала это сегодня в малом зале, — тихо продолжил Вэйн. — В то мгновение, когда целовала его… Ты инстинктивно перенаправила смертоносную энергию на защиту, а не на разрушение. И это твой первый шаг к настоящему бунту.

Лирэль подняла глаза. В её взгляде была не радость, а страх.

— А если я ошибусь? — её мысленный голос сорвался, обнажая всю ту панику, которую она прятала глубоко внутри. — Если в следующий раз я не смогу их сдержать? Если я убью его?

Вэйн посмотрел на неё — долго, молча. И в его глазах не было упрёка. Только понимание и та самая тихая печаль, которая бывает у тех, кто наконец увидел правду.

— Может быть ты думаешь, что совершила грех, — тихо продолжил Вэйн. — Но моя смерть — это только моя вина. У Кургана я не был твоим защитником, я был палачом. Я хотел убить тебя, Лирэль. И то, что случилось со мной — это не безумие… Это дракон и твоё право на жизнь.

Он сделал паузу, и в его голосе прозвучала сталь — не гнев, а раскаяние.

Лирэль подняла глаза.

— Тогда...

Вэйн улыбнулся — грустно, тихо, как улыбаются те, кто наконец признал свою ошибку.

— Меня убила ревность.

Тишина... Воздух в пространстве между стал гуще, тяжелее.

— Я знал, что ты можешь стать Якорем. Что в тебе живёт сила, которая может изменить баланс мира. Но это не было главной причиной. Главной причиной было то, что ты выбрала свободу… Не меня и не ту жизнь, которую я планировал для нас.

Он сделал шаг ближе, и его голос стал тише, почти шёпотом.

— Гордыня… Я не перенёс твоего ухода. Внушил себе, что ты совершаешь ошибку, но на самом деле мной двигала лишь эгоистичная, удушающая ревность. Чёрная, липкая, слепая гниль. Она ослепила меня настолько, что я поднял на тебя клинок.

Он протянул руку — ледяную, но живую, и коснулся её плеча. Она почувствовала, как холод проник в неё, но не обжёг. Наоборот — принёс ясность. Затем он отступил на шаг.

— Но дракон не позволил. Он почувствовал мою ненависть раньше, чем кто-либо. И встал на пути, потому что любил тебя так, как я не смог.

Лирэль закрыла глаза, давая волю горячим, солёным слезам. Образ Солнца вспыхнул в памяти с новой силой. Судьба отмерила им слишком мало времени вместе, но эта связь была прочнее стали. Тот, кто хранил её, когда она ещё блуждала впотьмах. Тот, для кого верность не была вопросом выбора. Он просто остался рядом. До последнего вздоха.

— Я хотел уничтожить женщину, которую не мог контролировать. Теперь ты знаешь правду. И теперь ты должна понять то, чего я не понял. Кольца — это не просто сила. Это отражение твоих намерений. Свет и тьма. Добро и зло. Любовь и ревность. Защита и разрушение.

Он указал на её руку, на кольца, которые пульсировали ровным светом.

— Когда ты целовала Кэйлена сегодня, то действовала из любви. Из желания защитить. Из желания быть с ним, несмотря на обстоятельства. И кольца подчинились. Потому что твои помыслы были чисты.

Он сделал паузу, и его голос стал серьёзнее.

— Но если ты будешь действовать из ревности, гнева, страха. Из желания контролировать — тёмная сторона может взять верх. Кольца станут оружием разрушения. И тогда ты убьёшь не врага — ты убьёшь всё то, что любишь.

Лирэль посмотрела на свои пальцы. Тёмное железо ожило. Оно забилось, завибрировало в такт её собственному пульсу. Три разных всполоха света. Три не похожих друг на друга ритма. Раньше они грозили смертью, а теперь подстраивались под её дыхание. Все три огня. Каждое заклинание. Каждая искра. Всё это стало её личным оружием.

— Как? — прошептала она. — Как мне научиться контролировать это?

— Через осознание, — ответил Вэйн. — Через контроль над своими намерениями. Ты не можешь контролировать силу, если не контролируешь себя. Каждое действие, каждый выбор…

Он отступил на шаг, и его голос стал тише — почти шёпотом, как у того, кто рассказывает древнюю, страшную историю.

— Триста лет назад эти кольца принадлежали тёмной эльфийке Мориэль. Гордой, сильной, избранной... Она была Якорем всей системы. Мориэль держала идеальный баланс между народами, мир не знал войн. Металл открыл ей сокрушительную мощь. Но всё изменилось, когда она встретила его. Любовь нарушила равновесие или быть может тёмная магия… Слухи ходят разные, но всё покатилось в бездну.

Образы поплыли перед глазами Лирэль. Мориэль, одержимая, с тёмным огнём в глазах. Её руки, из которых лилась чёрная сила. Падающие враги. И в конце — тело светловолосого эльфа у её ног.

— Она убила того, кого любила больше жизни. Эта запретная любовь… Её избранником был светлый эльф, один из древних принцев. Он пришёл, чтобы остановить её безумие и спасти. Но Мориэль не узнала его сквозь пелену чёрного пламени. А кольца... они лишь слепо исполнили то, что было приказано.

Лирэль закрыла глаза.

— Когда она поняла, что сделала, то не выдержала, и запечатала себя и кольца в храме. Навсегда. Она стала стенами этого храма.

Вэйн посмотрел на неё — долго, молча.

— Вот почему древние легенды говорят, что Якорь и любовь несовместимы. Мориэль — это предупреждение. Это то, что случается, когда сила находит того, чьё сердце не чисто… Или наоборот, чье сердце слишком сильно жаждет любви.

Он сделал паузу.

— Но ты не Мориэль. Кольца ждали тебя. Потому, что только ты можешь нести этот груз. И я уверен, что это не случайность.

Лирэль подняла глаза. В её взгляде была не только боль, но и вопросы…

— Бротор... Он знал, что кольца опасны. Он говорил с Кэйленом. Я слышу эхом их разговор... Кэйлен пришёл, чтобы найти способ, чтобы спасти тебя. И Бротор сказал ему то, что сам считал истиной. Старые легенды. Истории, которые передавались из уст в уста, пока не превратились в закон. А Кэйлен никогда бы не рассказал тебе об этом. Он хотел защитить тебя. Он думал, что если ты не будешь знать, то и не будешь бояться. И он носит это в себе до сих пор…

Между ними повисла оглушительная, давящая тишина.

— Бротор ошибался. Не потому, что он глуп. А потому, что он знал лишь легенду. Только предупреждение. Но он не знал тебя, твоей силы и любви. И, быть может, Кэйлен поверил. Потому что боялся за тебя, боялся потерять тебя. Но он не знал, что легенда — это не приговор, а урок.

Лирэль моргнула… Вэйн исчез. Пространство вокруг начало расплываться, серая дымка сменилась темнотой её комнаты в Западном крыле.

Она снова была там. Где-то далеко, за стенами Цитадели, у подножия горы, лежал курган из чёрных камней. Там, под тяжестью векового базальта, спал Дракон. Мёртвый. Но не ушедший. Она чувствовала его — не как живое дыхание, а как отголосок. Как тепло, которое не остыло до конца. Как обещание, которое ещё не сбылось.

И это знание давало ей силу. Кольца пульсировали ровнее. Светлее. Как будто стали ближе к ней. Как будто признали её — не полностью, но чуть больше, чем раньше. Она подняла руку. Посмотрела на кольца. И произнесла:

— Я не стану Мориэль.

Где-то внизу, в малом зале, Кэйлен тоже не спал.

Он сидел на скамье, Шэдоу у его ног, бутылка вина в руке. Его щека всё ещё горела от пощёчины, но боль в сердце была сильнее. Он смотрел в окно — на те самые звёзды, под которыми он обещал ей вечность.

Он окончательно потерялся. Кому доверять? Фактам — ведь она сама сделала этот чудовищный выбор? Или собственному сердцу, которое помнило её отчаянный, полный боли взгляд?

Он сделал глоток вина. Горькое, терпкое, обжигающее. Оно не глушило боль — только притупляло её на мгновение, чтобы потом вернуться с новой силой.

— Почему, Лирэль... — прошептал он в пустоту. — Почему ты пришла, если не можешь остаться?

Шэдоу подняла голову, посмотрела на него своими серебряными глазами. В её взгляде не было ответа. Только верность и ожидание.

Высоко над ними, рассекая воздух, мчалась Сура. Птица с перьями цвета предгрозового неба и леденящим взглядом. Она летела к Морване, и весть, которую она несла, могла перевернуть их мир. От её взгляда ничего не укрылось: ни вынужденный поцелуй, ни резкий удар ладони, ни душащие Лирэль слёзы. Она заметила, как остекленели глаза Кэйлена, впуская внутрь бездну. И лишь кольца на пальце тихо мерцали в сумерках — их свет был тёплым, не несущим угрозы или гибели.

Она зафиксировала каждую деталь. В этом был её долг и её естество. Как только Сура доберётся до храма, Морвана увидит эту сцену её глазами. И тогда королева сделает выбор. Выбор, который решит участь всех живущих.

Глава 20. Возвращение Морваны

Морвана вернулась на рассвете седьмого дня.

Её свита въехала в Цитадель безмолвно, как ночные тени. Жрецы выполнили свой долг и остались у ворот — ритуал завершился, благословение вступило в силу. Духовное уступило место земному. Пришла пора действовать. Морвана сошла с коня, её плащ из тёмно-синего бархата развевался на ветру, но лицо оставалось неподвижным, как маска. Рядом с ней, опустившись на плечо хозяйки, села Сура. Ястреб не издал ни звука, но его холодные глаза следили за каждым движением стражи.

Лирэль наблюдала за этим из окна Западного крыла. Её пальцы сжимали подоконник так сильно, что побелели костяшки. Пришло время платить по счетам. Ястреб выполнил свою задачу, и теперь Морване была известна вся правда.

Дверь открылась без стука, впуская Морвану. Она пришла в одиночестве, оставив охрану позади, а Суру — стеречь проход. Закрыв за собой замок, Морвана замерла, изучая Лирэль. Никаких чувств, никакого гнева или снисхождения — только сухой, математический расчёт. В её глазах сквозила холодная решимость лекаря, оценивающего смертоносное увечье перед началом операции.

— От взора Суры ничего не укрылось, — ровно сказала она, и в её интонации не было ни капли тепла. — Вынужденный поцелуй, удар ладони, твоё отчаяние. И то, как ты бросилась прочь.

Лирэль не ответила. Она стояла посреди комнаты, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Нокс, лежавшая у её ног, тихо зарычала — низко, предупреждающе. Но Морвана даже не посмотрела на пуму.

— Ждёшь, что я во всём признаюсь принцу? — Лирэль наконец прервала молчание. Голос предал её, сорвавшись на вдохе, но она не отвела глаз. — Что именно ты собираешься ему донести? Что моя покорность — фальшь?

Морвана шагнула ближе. В этой неторопливой уверенности сквозила сила эльфийки, которая держит в руках чужие судьбы.

— Нет, — качнула она головой. — Я ничего ему не скажу.

Лирэль замерла. В её глазах мелькнуло недоумение.

— Почему?

Морвана коротко и сухо усмехнулась, но в её глазах по-прежнему царила леденящая пустота.

— Узнай Валиан правду, и Кэйлен — труп, — хладнокровно констатировала она. — Прямо сейчас. На этом самом месте. Никакого суда, никаких лишних глаз. Он вскроет ему артерию только для того, чтобы упиться собственным всесилием. Чтобы наглядно показать: любая попытка пойти против его воли карается смертью.

Она подошла ближе, остановилась в шаге от Лирэль.

— Гибель Кэйлена не входит в мои планы, — выговорила она, глядя Лирэль прямо в душу. — Я хочу вернуть его. Разделить с ним эту власть и стать его женой. И мне безразлично, что он чувствует. Пусть его выворачивает от ненависти ко мне, я готова это терпеть. Лишь бы он оставался живым.

Она отвела взгляд. Всего на миг.

— Когда я шла под венец, о любви не шло и речи — исключительно выгода и слияние родов, — негромко произнесла Морвана. — Но за прошедшие месяцы… — она посмотрела в сторону, пряча секундную слабость. — Забудь. Моя цель — сохранить ему жизнь. Мой статус держится на его выдохе. Стоит королю умереть, и я стану всего лишь обузой. Валиан не раздумывая выставит меня за ворота или попросту прикончит, чтобы не путалась под ногами.