Шрамы нашей любви. Тень и Свет

Лирэль почувствовала, как внутри неё что-то сдвинулось. Страх сменился пониманием. Морвана не защищала её. Морвана защищала в первую очередь себя. И в этой защите был шанс для Кэйлена.

— И какова цена твоего молчания? — спросила Лирэль, принимая эти правила игры.

Морвана посмотрела на неё долго. В её глазах вспыхнула сталь.

— Твоё время рядом с ним вышло, — отрезала Морвана, подходя вплотную. — Никаких свиданий, записок и долгих взглядов. Держись от него как можно дальше. Я возвращаю тебе долг, Лирэль. Моё молчание — это плата за твою жертву. Но лимит моей милости исчерпан. Передашь ему хоть слово — и я сама вскрою этот обман перед Валианом. Твоя ошибка станет для Кэйлена смертным приговором.

Лирэль кивнула. Один раз. Коротко.

— Я поняла, — сказала она.

Морвана развернулась к двери.

— Свадьба через три дня, — отрезала она, уходя. — Готовься созерцать это. И помни — цена любого твоего движения слишком высока. На кону его жизнь.

Дверь захлопнулась. Лирэль осталась в абсолютном одиночестве. Нокс подняла голову, уставившись на неё серебряными глазами. В этом диком взоре не читалось осуждения — лишь безмолвное понимание. Пума видела, что её хозяйку намертво загнали в угол. Но она также помнила простую истину: именно в такие моменты хищник становится смертельно опасен.

Три дня прошли как в тумане. Цитадель ожила. Слуги бегали по коридорам, разнося ткани, вино, украшения. Повара готовили пиры. Музыканты настраивали инструменты. Всё было ярко, шумно, празднично. Но для Лирэль это был траур.

Она почти не выходила из своих покоев. Валиан разрешал ей гулять по саду, но она отказывалась. Ей не хотелось видеть радость там, где царила боль.

Валиан приходил к ней каждый вечер. Он не требовал близости. Принц просто сидел рядом, читал свитки или изредка задавал вопросы о делах Цитадели. Таким изысканным способом он тестировал её покорность. Выжидал, высматривал — не наметилась ли в её броне трещина, не сломалась ли она под грузом новой реальности.

Но Лирэль не ломалась. Она извлекала уроки из каждого прожитого дня. Каждое утро, стоило Валиану переступить порог, она садилась у окна и погружалась в медитацию. Эльфийка чутко вслушивалась в кольца: они пульсировали ровно и тихо, словно второе сердце. В памяти всплывало напутствие Вэйна: «Контролируй намерения». Лирэль закрывала глаза и мысленно созидала свет, возводила невидимую защиту. Она видела Кэйлена — живого, невредимого, обретшего свободу. И древние артефакты отзывались на этот образ. Сияние становилось ярче, теплее, ближе. Шаг за шагом она копила силы. Она готовилась.

Накануне торжества Валиан явился в её покои глубокой ночью. Закрыв дверь, он молча прошёл к подоконнику, проигнорировав Лирэль. Тьма за окном окончательно вступила в свои права, и лишь во внутреннем дворе дрожащий свет факелов разрезал мрак, напоминая о приближении неизбежного.

— Завтра, — обронил он в темноту окна, не оборачиваясь. — Брат наденет кольцо Морване и окончательно отречётся от тебя. Твоя участь решена. Ты остаёшься здесь навсегда.

Лирэль стояла у камина, глядя на огонь.

— Знаю, — негромко обронила она, удерживая маску смирения.

Валиан развернулся. На его безупречном лице не дрогнул ни один мускул. Выдавали его только глаза, в которых светился сытый, безжалостный восторг игрока, чей затяжной расчёт наконец-то себя оправдал.

— Ты будешь смотреть, — продолжил он. — Из этого окна. Ты будешь видеть, как он клянётся ей в верности. Как он целует её руку. Как они танцуют первый танец. И ты ничего не изменишь. Абсолютно ничего.

Он сделал шаг к ней.

— Это твоя плата, Лирэль. Плата за то, что ты выбрала меня. Плата за то, что он жив.

Лирэль встретила его взгляд. Никакой дрожи, никакого испуга — лишь глухое оцепенение, выжженное дотла. Эта маска безразличия стала её идеальным доспехом, непреодолимой стеной между ней и её палачом.

— Я не отведу глаз, — бесстрастно произнесла она, заставив Валиана сощуриться.

На его губах проступила холодная усмешка. Сделав шаг назад, он сократил дистанцию и властно положил ладонь ей на талию — без грубой силы, но не терпя возражений. Валиан притянул её к себе, и Лирэль не стала сопротивляться. Она покорно дала себя обнять, позволив чужому плечу коснуться своей щеки. Эльфийка прекрасно понимала: любой бунт в эти секунды бессмысленен.

Её внимание привлекло шевеление во дворе. Кэйлен стоял у фонтана — потерянный, трезвый, без своего зверя. Он запрокинул голову, направляя тяжёлый взгляд ввысь, к стёклам Западного крыла. Туда, где они замерли у всех на виду. Лирэль застыла, не в силах сдвинуться с места.

От взгляда Валиана это тоже не укрылось. Почуяв чужую агонию, он лишь сильнее затянул петлю — прижал Лирэль к своей груди так, что её рёбра заныли от стука его сердца. И демонстративно, на глазах у брата, опустил ладонь вдоль её позвоночника к бедру, забирая свою собственность. Душа Лирэль задыхалась от бунта, умоляя оттолкнуть принца или ослепнуть, но инстинкт самосохранения выставил стену. Разум помнил, через что прошёл Кэйлен, помнил его объятия. А реальность швыряла ей в лицо этот мёртвый холод. Эту грязь. Она чувствовала, как внутри неё безвозвратно гибнет последняя искра: тихо и беспощадно.

— Стоять, — тихо сказал он, лишая её малейшего шанса отстраниться. — Твой испуг увидят снизу. Стоит тебе отвернуться — и он всё поймёт. А за его догадливость ты заплатишь... Или я прямо сейчас накажу тебя.

Лирэль замерла, боясь шелохнуться вопреки бешено бьющемуся сердцу. Она смотрела строго вниз, прямо в глаза Кэйлена. А тот впитывал это зрелище: Валиан крепко удерживал её, его пальцы нагло лежали на её бедре, а губы почти касались её шеи в интимном шёпоте.

Кэйлен даже не вздрогнул. Но в его чёрных глазах, бывших для неё когда-то целым миром, отразилась сокрушительная боль. Она полоснула Лирэль по сердцу реальным, осязаемым лезвием. Никаких криков, никаких попыток штурмовать замок. Бывший король безмолвно впитывал свой крах, созерцая, как брат по-хозяйски держит её у самого стекла, выставляя их близость напоказ.

Но следующий его поступок заставил её сердце остановиться. Он неторопливо вскинул руку, коснувшись груди над самым сердцем. Ладонь легла ровно на след от шрама, хранивший память о её прежних прикосновениях. Жест, заменивший собой тысячи слов, кричал об одном-единственном вопросе: «За что?» И сразу после этого Кэйлен отвёл взгляд. Резко развернувшись, он пошёл прочь из двора Цитадели.

Валиан отстранился. Посмотрел на Лирэль. Улыбнулся.

— Ну вот и всё, — вполголоса произнёс он, не разжимая объятий. — Брат признал поражение. Он уяснил, кто здесь истинный хозяин. Ему придётся смириться с тем, что ты принадлежишь мне, как и его собственное право дышать.

Лирэль не ответила.

— Отдыхай, — сухо скомандовал он на ходу. — Завтра тяжёлый день. Береги силы. Тебе они понадобятся...

Щёлкнул замок. Лирэль осталась в пустой темноте. Опустившись на пол, она обхватила колени руками и спрятала в них лицо. Плечи судорожно дрожали, но слёзы так и не потекли. Вокруг застыла глухая тишина, пропитанная невыносимой болью и чётким пониманием: на рассвете ей придётся безмолвно наблюдать за его свадьбой с другой. Нокс мягко подошла ближе, опустив массивную голову ей на бёдра, и тихо, успокаивающе заурчала. Лирэль вскинула взгляд, посмотрев на пальцы. Древние кольца мерцали ровным, спасительным теплом.

— Я подчиню вас! Переверну этот мир, но найду лазейку. Я вернусь за тем, что моё по праву.

Это было больше чем надежда. Во тьму сорвался страшный обет — рождённый из пепла её боли, закалённый ненавистью, омытый тайной любовью. Завтра вспыхнет иная война. Никакого оружия, никаких армий. Настоящее противостояние закипит в глухом молчании, в случайных взглядах и невысказанных словах. Капкан Валиана захлопнулся, но Лирэль была готова превратить его в свою крепость.

Глава 21. Свадьба

Лирэль не спала. Она сидела у окна всю ночь. Смотрела, как звёзды гаснут одна за другой. Как небо из чёрного становится серым. Как рассвет крадётся по камням Цитадели — тихо, неумолимо, как палач.

Нокс лежала рядом. Её тёплое дыхание касалось руки Лирэль. Пума не спала. Её серебряные глаза были открыты. Она смотрела в темноту и ждала.

Когда в покои вошли служанки, Лирэль даже не пошевелилась. Она безмолвно подчинилась их чутким рукам, дав снять с себя ночную рубашку и облачить в тяжёлое платье. Тёмно-синий бархат, расшитый серебряной нитью, — роскошный наряд для принцессы. Для той, чья участь — вечно стоять у подножия чужого трона, но никогда не восходить на него. Эльфийка безучастно переносила то, как ей расчёсывали волосы и стягивали запястья серебряными браслетами. От прикосновения холодного металла к коже она вздрогнула. Но кольца, пульсировавшие ровным, размеренным светом, было нельзя снять. Они намертво сроднились с её плотью, и ни одна из служанок не посмела даже коснуться этого жуткого магического сияния.

Когда её вели в главный зал, Нокс следовала шаг в шаг. Пума не рычала и не оборачивалась по сторонам. Она скользила бесшумно, уверенно, точно преданная тень. Пространство внизу уже заполняли гости: лорды в богатых одеждах, дамы в шёлковых платьях и стражники, чьи алые глаза зловеще поблескивали в полумраке. Присутствующие улыбались, обменивались шёпотом и томились в ожидании. Лирэль поднялась на галерею — высокий балкон, откуда открывался идеальный обзор на происходящее. Её взгляду предстали алтарь, нарядная толпа и помост, где в окружении факелов уже замерла Морвана. Валиан ждал невесту там же.

Принц стоял у края помоста, созерцая внизу плоды своих интриг. Идеальный. Недосягаемый. Чёрный с серебром камзол сидел как влитой, высокая причёска открывала властное лицо. Всем своим видом он демонстрировал право на грядущую корону. Он выглядел как триумфатор, который только что сделал финальный ход и выиграл эту войну подчистую.

— Ты пришла, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я обещала смотреть, — ответила Лирэль.

Валиан развернулся, выискивая её в полумраке галереи. Он смотрел долго, словно проверял качество своей новой вещи. Никаких эмоций: ни злости, ни гордости. Один лишь сухой, прагматичный восторг хозяина, который точно знает, что капкан захлопнулся намертво.

— Разумно, — едва заметно шевельнул он губами, удерживая её взгляд. — Ты наконец-то начинаешь осознавать, где твоё место.

Он бесшумно сократил разделявшее их расстояние. Его ладонь опустилась на каменный поручень в каком-то дюйме от её рук, лишая Лирэль даже призрачной иллюзии уединения.

— Скоро брат свяжет себя священными узами, — негромко проговорил он, заставляя её смотреть на алтарь. — На глазах у лордов он разделит трон со своей новой королевой. Приготовься к этому зрелищу, Лирэль.

Лирэль промолчала. Её взгляд блуждал по заполнявшемуся залу, фиксируя будничную суету: слуги торопливо расставляли кубки, музыканты настраивали инструменты, наполняя воздух диссонирующими звуками. Лишь Шэдоу, одиноко лежавшая у самого алтаря, казалась неподвижным изваянием. Её шкура зловеще искрилась в багровых всполохах факелов.

— Таковы условия нашей сделки, — негромко произнёс он, глядя на неё сверху вниз. — Ты сама сделала этот выбор, выкупив его у смерти.

Он склонился к её уху, нарушая последние границы. Лирэль вздрогнула, ощутив его горячее, ядовитое дыхание на своей щеке.

— Не смей отводить глаз, — сказал он, лишая малейшей возможности отвернуться. — Пусть это зрелище навсегда выжжет твою былую гордость. Смирись и привыкай к новой реальности.

Кэйлен переступил порог зала последним. Двигался он на удивление медленно, тяжело, словно преодолевая невидимое сопротивление. Королевский камзол из чёрного бархата с золотым шитьём сидел на нём нелепо и криво — так, будто правитель напрочь разучился носить подобные вещи. Либо всем сердцем презирал этот наряд. На его бледном лице застыло выражение глухого оцепенения, а покрасневшие глаза выдавали хроническую бессонницу. Следы той самой чудовищной муки, которую невозможно заглушить, даже если пить до полного беспамятства.

Шэдоу мчалась вровень с ним, её шкура отливала багровым глянцем в свете факелов. В серебряных глазах хищницы не было злобы — только первобытный инстинкт охраны, её вечный дозор подле Кэйлена. Тот медленно преодолел ступени помоста.

Ритуал начался. Морвана встречала его у алтаря в ослепительно белом платье с серебряным шитьём. Её черты застыли холодной маской, лишённой эмоций. Никакого страха, но и никакой дешёвой гордости — чистый математический расчёт. Она видела его надлом, осознавала всю глубину его неприятия, но оставалась недвижима. Ждала. Как командир перед лицом вражеской армии.

Жрец затянул ритуальную речь: потекли торжественные слова о верности, священном долге и нерушимом союзе двух великих домов. Кэйлен слушал, но его взгляд безучастно блуждал по залу. Он скользил мимо нарядных гостей, Морваны, замершей Шэдоу — и внезапно метнулся ввысь. К стёклам галереи. Лирэль была там, бледная, точно мраморное изваяние, с пумой у ног. Их глаза встретились. На один краткий, бесконечный миг всё вокруг перестало существовать. Зал Цитадели испарился. Остались лишь они: он у алтаря и она у перил, разделённые непреодолимой пропастью. Кэйлен сморгнул это наваждение, отвернулся и вновь уставился на жреца.

— ...клянёшься ли ты быть верным этой женщине? — спросил жрец.

Время замерло. Кэйлен тянул с ответом секунду, вторую, третью. По залу пополз шёпот, приглашённые лорды стали испуганно переглядываться, а невеста судорожно сцепила руки. Смертоносное отрицание застряло у него на языке, готовое сорваться наружу. Но разум хладнокровно заблокировал этот порыв. Король знал цену неповиновения: стоит ему оступиться, и принц может сделать что угодно...

— Клянусь, — произнёс он.

Роковое согласие вырвалось из горла, точно осколок битого стекла — острое, кровавое, мёртвое. Жрец торопливо подхватил обряд, и Кэйлен принялся отвечать на ритуальные вопросы на автопилоте, без единой эмоции. Словно его оболочка действовала сама по себе, полностью отделившись от опустошённого разума.

Момент поцелуя заставил его окаменеть. Морвана не стала ждать — властно выставила вперёд изящную руку. Сапфировый перстень ярко выделялся на фоне её тёмной кожи. Она всматривалась в его лицо без малейшего страха, демонстрируя лишь несгибаемую волю. Ей не были нужны его чувства, только чёткое следование правилам. Смирившись, Кэйлен принял этот жест. Его прикосновение было коротким и леденящим. Так целуют чужих жён, подписывая смертный приговор собственному будущему.

Зал взорвался аплодисментами, гости фальшиво улыбались, а музыканты грянули свадебный марш. Но от взора Лирэль не укрылась изнанка этого фарса. Она отчётливо замечала дрожь в пальцах Кэйлена, окаменевшую линию его плеч и то, как он до крови сжимал кулаки. Весь его облик кричал об удушающем страдании. И на глазах у торжествующей толпы она была бессильна ему помочь.

Зал Цитадели содрогнулся от грохота пира. Кэйлен застыл во главе стола рядом с Морваной, а Шэдоу преданно охраняла его снизу, уткнувшись носом в его колени. Но рука хозяина оставалась неподвижной. Отрешившись от суеты, слуг и громогласных тостов ликующей знати, он видел перед собой только вино. Игнорируя всеобщее веселье, он опустошал кубок за кубком.

Рядом с пьяным мужем Морвана держала лицо, легко увлекая лордов светской беседой. Образцовая хозяйка замка, чьи губы растянулись в приветливой, но мёртвой маске. Лирэль сквозь расстояние считывала её истинное состояние — по застывшим глазам и судорожно стиснутым пальцам, побелевшим от натуги. Ни капли раздражения напоказ. Но Лирэль помнила их разговор за закрытой дверью: Морвана фиксирует каждый промах. И Кэйлен за это ещё заплатит.

Кэйлен опрокинул в себя очередную чашу. Хмель обжёг израненное горло, но спасительное забытье так и не наступило. Чудовищное горе преследовало его по пятам, неотступной тенью стоя за спиной и принимая очертания её лица. Он резко вскинул голову, вонзаясь тяжёлым взором в полумрак галереи, где Лирэль застыла у перил безмолвным призраком. Стоило их глазам скреститься, губы короля исказила злая, судорожная ухмылка. Он демонстративно приподнял кубок, направляя его к балкону. Не ради здравицы — этот жест дышал глухим обвинением, немым вопросом и окончательным, беспощадным прощанием.

Заложница на балконе осталась недвижима. Она приняла этот упрёк, безмолвно взирая на него сквозь пелену жгучих, горьких слёз, которые больше не пыталась скрывать. Заметив её беззащитность, Кэйлен прервал свой издевательский салют. В один глоток он осушил вино, после чего брезгливо отбросил кубок в сторону, словно тот осквернял его ладонь.

— Наливай, — приказал он подскочившему слуге. Голос короля прогремел под сводами зала — слишком раскатисто, слишком резко, заставив соседних лордов испуганно притихнуть. — Ещё вина! Живо.

Виночерпий покорно наполнил чашу, и Кэйлен принялся опустошать её раз за разом, без остановки. Наконец Морвана накрыла его ладонь своей. В этом прикосновении не было и капли нежности — чистая, холодная власть, точно королева сурово одёргивала взбунтовавшегося ребёнка.

— Кэйлен, — едва слышно произнесла она, но этот шёпот резанул воздух, точно обнажённая сталь. — Хватит. Пора остановиться.

Ответное молчание Кэйлена затянулось. Вместо ожидаемой вспышки раздражения он одарил Морвану взглядом, лишённым всяких эмоций. Чистое, леденящее опустошение. Из его зрачков на неё смотрела бескрайняя тьма — та самая, что звучит гораздо страшнее любого яростного вопля.

— Ты думаешь, вправе мне указывать? — едва слышно обронил он. Его голос едва превышал шёпот, но под сводами Цитадели внезапно воцарилась мёртвая, звенящая тишина. Каждое слово Кэйлена набатом разнеслось по залу. Все услышали.

Морвана не отвела взгляда. Её лицо по-прежнему напоминало безупречную, застывшую маску, но в глубине глаз на секунду полыхнул леденящий, смертоносный огонь.

— Прежде всего я твоя законная жена и здешняя правительница, — леденящим голосом произнесла Морвана, не отводя глаз. — Мой долг — остановить этот фарс, пока твоё поведение окончательно не растоптало престиж короны в присутствии гостей.

Морвана грациозно поднялась со своего места. Её тёмное лицо вновь превратилось в безупречную, приветливую маску, а голос зазвучал ровно и громко, заполняя притихший зал:

— Наш король слишком увлёкся праздничным вином и добрыми тостами, — с лёгкой, чарующей улыбкой произнесла она, обводя лордов взглядом. — Почтенные гости, не обращайте внимания на хмельные речи. Продолжайте отдыхать и наслаждаться пиром.

Он лишь издал глухой, надломленный смешок.

— Жена, значит? — тихо переспросил он, глядя ей прямо в глаза. — Не обольщайся. Для меня этот брак — пустой звук.

Морвана промолчала. Её взгляд оставался леденящим, взвешивающим — так полководец хладнокровно просчитывает риски посреди проигранной битвы.

— Ты — сделка, — его вкрадчивый голос резал замерший зал точнее любого крика. — Чистый расчёт. Здесь всё продаётся: и Цитадель, и власть, и я сам. Я не люблю тебя, Морвана, и не смогу выдавить ни капли тепла. Потому что она… — он медленно повернулся к балкону, указывая на Лирэль. — Она сожгла мой мир дотла. Забрала сердце, душу, выпила мою жизнь до капли. И оставила мне лишь право глотать эту грязь.

Эльф сделал вялое, презрительное движение кистью, словно стирая весь этот зал из своей жизни. Испуганных лордов, праздничное пиршество, оркестрантов и тяжёлую гвардейскую стражу.

— Лишь это и... — подвёл он страшную черту. — Глухую пустоту.

Шэдоу поднялась, прерывая дозор. Ткнувшись мордой в его колено, она глухо зарычала. В этом звуке звенела чистая, отчаянная мольба: «Прекрати. Смирись, пока не поздно». Король посмотрел на верного зверя сверху вниз. И отодвинул от себя. Без грубой силы, но непоколебимо твёрдо, лишая Шэдоу права защищать его.

— Прочь, — негромко приказал он, даже не глядя на зверя.

Хищница не легла у ног. Вместо покорности огромная пума заставила зал содрогнуться, встав во весь рост. Огненные искры бешено бежали по её тёмному меху, а серебряные глаза буравили хозяина с неприкрытым презрением к его слабости. Она зарычала — глухо, веско, чеканя каждую ноту кошачьего укора. Дикое животное отказывалось потакать его жалкому пьяному горю. Кэйлен застыл, ошарашенный этим отпором. Сквозь бездну и туман разума до него наконец дошло: зверь верен ему, но его терпению пришёл конец.

— Даже ты, — едва слышно выдохнул он, глядя на пуму. — Даже ты отказываешься мне подчиняться.

Шэдоу тихо рыкнула в ответ. В этом звуке читалось хлёсткое: «И правильно делаю». Кэйлен не двинулся с места, лишь ещё глубже сполз по спинке стула. Вновь наполнив кубок, он залпом осушил его, но ладонь оставил на затылке хищницы — не лаская, а просто удерживая на месте. Король отчаянно нуждался в этом осязаемом тепле. Даже сквозь плотный алкогольный угар до него доходило: эта чёрная бестия — единственная, кто не способен на предательство. Даже когда он сам безжалостно уничтожает собственную жизнь

Стоило Кэйлену умолкнуть, как в помещении повисла звенящая, вакуумная тишина. Знать прятала глаза, боясь шевельнуться, но прервать пьяное безумие правителя никто не осмелился. Рядом с ним, не шелохнувшись, восседала Морвана. Черты её лица застыли безупречной маской, и только руки выдавали бушующую внутри бурю: ногти медленно и ритмично врезались в собственные ладони. В эльфийке не было и следа слабости или видимой боли. Новоиспечённая королева недвижимо гипнотизировала пространство, фиксируя этот позор на вечную память.

Лирэль разглядела то, чего не заметили испуганные гости. В глазах Морваны горел не гнев, а непоколебимая воля. Это было смирение прагматика, а не жертвы. Она знала цену своего триумфа. Жёсткий тариф за право управлять Цитаделью, за статус законной супруги и за то, чтобы Кэйлен принадлежал ей одной. Пусть он презирает её, пусть проклинает — для неё это не имело значения. Лимит её выдержки был безграничен.

Принц перехватил инициативу. Он потянулся к чаше, плеснул в неё хмеля и властно поднял серебро над перилами балкона. Валиан нарочито выставил свой кубок напоказ, заставляя каждого лорда внизу запрокинуть голову.

— За короля и его королеву! — громко провозгласил он с галереи. Его голос звучал безупречно ровно и уверенно, мгновенно разрезая повисшую тишину. — За этот союз, призванный укрепить наши земли. За долгожданный мир, созидаемый общими усилиями, и за великое будущее, предначертанное каждому из нас.

Гости подняли кубки. Зал загудел.

— За короля! — кричали они. — За королеву! За Цитадель!

Кэйлен остался недвижимым изваянием, гипнотизируя дерево стола. В противовес мужу, Морвана поддержала тост Валиана с безупречной, леденящей грацией. Её лицо застыло каменным фасадом, но глаза светились сытой гордостью победителя. Она выдержала эту бурю. Королева перехватила инициативу, доказав всей Цитадели, что её власть над ситуацией абсолютна.

На губах принца проступила торжествующая ухмылка. Он вальяжно устроился возле Лирэль, транслируя сытый, безжалостный восторг эльфа, который забрал себе всё. Они делили эту высоту на двоих. Её взгляд оставался мёртвым и сухим, прикованным к первому ярусу Цитадели — к сломленному королю, его прагматичной эльфийке, рассыпающимся искрами багровым узорам на шкуре пумы и ликующей толпе. Знать шумно праздновала союз, возведённый на лжи и чужой боли. Никакой слабости, ни малейшего намёка на плач. Этот наглядный урок залёг на самое дно её разума — как клятва никогда не забывать, никогда не миловать и впредь не оступаться

Нокс мягко подошла ближе, доверчиво опустив массивную голову на край её ладони, и тихо, успокаивающе заурчала, разделяя это бремя. Лирэль опустилась на колени возле неё. Сильные руки обвили шею хищницы, а лицо уткнулось в согретый факелами мех. В темноте покоев кольца на её руке зловеще пульсировали, окрашивая шерсть зверя густым, тёмно-синим мертвенным светом. Не обращая внимания на сидящего рядом палача, Лирэль продолжала впитывать этот крах, запоминая ложные улыбки, фальшивые тосты и чужие промахи. Она превращала эти секунды в холодное оружие мести, не знающей пощады

Валиан обхватил её плечи, демонстративно закрепляя право собственности перед всем двором. Несколько вкрадчивых слов у самого лица — и Лирэль встала, сделала шаг назад. Она дала увести себя с балкона, покорно растворяясь вместе с ним в полумраке замка.

Переступив порог их общих покоев, Валиан глухо запер за собой тяжёлую створку, окончательно отрезая Лирэль от внешнего мира и шума далёкого пира.

— Это только начало, — тихо произнёс он. — Ты будешь видеть его всю жизнь, но больше никогда не сможешь обнять или сказать ему правду.

Принц подошёл вплотную. Холодные пальцы по-хозяйски коснулись её лица, не терпя ни малейшей попытки отстраниться.

— Твоя судьба принадлежит мне, Лирэль, — едва слышно выдохнул он, крепко зажав её лицо в ладони. — Точно так же, как жизнь брата и власть Морваны. Отныне я полновластный хозяин ваших душ до скончания веков, и у этой ловушки нет обратного хода.