Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 1

Дом. Тёплая печь. Горячий настой. Сухие портянки.

Эйнар шёл и считал шаги.

Один. Два. Три.

Четыре. Пять. Шесть.

Когда счёт дошёл до ста, дрожь прошла.

XXX

Он вышел к хижине через час.

Солнце уже клонилось к закату — день прошёл быстрее, чем он думал. Хижина стояла на своём месте, кривая, тёмная, с дымом, вьющимся из трубы — он оставил огонь тлеть, и дым всё ещё тянулся, тонкий и серый.

Эйнар подошёл к двери, толкнул её плечом — руки были заняты.

Внутри было тепло. Не то чтобы жарко, но после ледяного ветра воздух хижины показался ему почти ласковым. Он скинул мешок у порога — прямо на земляной пол, потому что сил тащить его в кладовую уже не было, — и прислонил копьё к стене.

Потом он снял лук, повесил его на гвоздь.

Стянул с себя плащ — мокрый от пота с внутренней стороны, промёрзший снаружи. Плащ заскрипел, когда он его снимал — ледяная корка на ворсе треснула и осыпалась мелкими осколками.

Он повесил плащ на спинку скамьи, поближе к печи.

Печь догорала — только красные угли на дне. Он подбросил несколько поленьев, подул, и огонь занялся снова.

XXXI

Эйнар сел на скамью, вытянул ноги к печи.

Было хорошо. Тяжесть в теле, усталость в мышцах, лёгкое головокружение от долгого напряжения — всё это было знакомым, почти приятным. Он сделал своё дело. Он принёс мясо. Он будет сыт ещё несколько недель.

Он взглянул на ведро.

Тряпка лежала ровно. Он не проверял её — не было сил. Просто посмотрел и отвернулся.

Потом он встал, налил себе ковш горячего настоя из котелка.

Пил долго, маленькими глотками, глядя в огонь.

Пламя танцевало, отбрасывая тени на стены. Тени были длинными, кривыми, похожими на людей, которые стояли вокруг и смотрели на него. Эйнар знал, что это просто игра света. Но всё равно смотрел на них с осторожностью, готовый в любой момент отвернуться, если тени начнут двигаться неправильно.

Они не двигались.

Он допил настой, поставил ковш на полку.

За окном смеркалось.

День прошёл. Он был жив. Он был сыт. Сегодня — и завтра — и, может, послезавтра, если повезёт.

Он лёг на лежанку, не раздеваясь — слишком устал. Овчина пахла дымом и потом. Он закрыл глаза.

Тишина перед рассветом миновала. Наступил вечер.

А завтра будет новый рассвет.

И новая тишина.

---

КОНЕЦ ГЛАВЫ 1

ГЛАВА 2. КРОВЬ НА СНЕГУ

Часть первая: Пробуждение без сна

I

Он проснулся от того, что тишина изменилась.

Не стала громче или тише — она просто стала другой. Как вода, в которую бросили камень: вроде бы та же гладь, но пошли круги, и уже не вернуть прежнего спокойствия. Эйнар лежал на спине, не открывая глаз, и слушал. Дыхание — ровное, чуть хриплое с левой стороны, там, где прошлой зимой прихватило лёгкие после недели в снежном заносе. Печь — едва слышное потрескивание, угли доживают последние часы. Ветер — слабый, северо-западный, струится в щель между бревном и косяком, тонко, как лезвие.

Но что-то было не так.

Он открыл глаза.

Темнота. Не абсолютная — над печью тлел один уголёк, бросая багровое пятно на потолок, — но глубокая, вязкая. Глаза привыкли за секунду. Он увидел балку, сучок, копоть. Всё на своих местах.

И всё же.

Эйнар приподнялся на локте, всматриваясь в угол, где на полке стояло ведро. Тряпка лежала ровно — серая, льняная, с вытертыми краями. Никто её не трогал. Он сам проверил перед сном.

Тогда что?

Он сел, свесил ноги с лежанки. Пол холодный, пятки нащупали знакомые неровности утрамбованной земли. Он пошевелил пальцами ног в шерстяных носках — затекли. Встал.

Тело слушалось плохо. Не то чтобы болело — просто было тяжёлым, как мешок с мокрым песком. Он проспал, наверное, дольше обычного. Вчерашний день вымотал: переход на северный склон, пустой капкан, возвращение затемно. Ничего не поймал, только силы потерял.

Сегодня нужно идти снова. Иначе через три дня в мешке останется последний кусок сала и горсть муки.

Он потянулся, хрустнув шеей, и подошёл к печи.

II

Угли ещё дышали. Он разгрёб их кочергой — железным прутом, выкованным из подковы, которую нашёл в лесу много лет назад. Под углями тлел жар, ровный и плотный. Эйнар положил три щепки, подул, и огонь лизнул сухую кору.

Свет заполнил хижину, жёлтый и неровный. Тени заметались по стенам, прыгая от печи к двери, от двери к полке с мисками. Эйнар проследил за ними взглядом — ничего подозрительного. Тени как тени. Он сам, ссутуленный, с всклокоченными волосами, отбрасывал на стену уродливый силуэт, похожий на старого ворона.

Он отвернулся.

Вчерашний травяной настой остался в котелке. Холодный, горький, с плавающими листьями. Он выпил его залпом, не морщась — горечь привычна, как холод. Отставил ковш, взял с полки лепёшку. Вчерашняя, чёрствая, с трещинами на корке. Отломил кусок, положил в рот, разжевал.

Еда не имела вкуса. Или он не чувствовал. Бывает такое по утрам, когда тело ещё спит, а разум уже проснулся. Он доел лепёшку, облизал пальцы, вытер их о штаны.

Пора.

III

Одевался он сегодня быстрее обычного. Не потому, что торопился — просто движения сами собой складывались в привычную последовательность, без заминок и лишних мыслей. Рубаха, куртка, штаны, портянки. Сапоги — натянул, зашнуровал, притопнул. Ремень, нож, топор.

Лук — со стены. Тетиву проверил пальцами — тугая, без слабины. Колчан — на плечо, стрелы пересчитал на ходу: двадцать. Три из них кривые, но других нет.

Копьё он взял в правую руку, у двери.

Перед выходом замер, положив ладонь на щеколду. Прислушался к себе.

Ничего. Тишина. Даже той странной дрожи, с которой он проснулся, уже не было. Может, показалось. Или приснилось что-то, а он забыл.

Он толкнул дверь.

IV

Лес встретил его белым безмолвием.

Снег выпал за ночь — свежий, рыхлый, нетронутый. Наст, который вчера хрустел под ногами, сегодня исчез, укрытый новым слоем. Эйнар сделал несколько шагов от хижины и остановился, оглядываясь.

Деревья стояли неподвижно, припорошённые. Воздух был чист и прозрачен настолько, что дальние сосны казались близкими, а ближние — размытыми. Где-то далеко, за грядой, каркнул ворон — один раз, коротко, будто спросил что-то и не дождался ответа.

Эйнар пошёл на север.

Он шёл беззвучно, как всегда. Пятка — носок — перенос веса. Снег под сапогами не скрипел, а мягко оседал, принимая его шаги, как принимает вода брошенный камень. Он дышал носом, приоткрыв рот, чтобы холодный воздух успевал согреваться. Лук за спиной, копьё вертикально, древком вверх.

Он знал этот лес, как знал линии на собственных ладонях. Каждое дерево, каждый камень, каждая ложбинка, где весной собиралась вода. Здесь, слева от тропы, под корнями старой сосны, лежал валун, поросший мхом — он всегда останавливался у него перевести дух. Там, впереди, через двести шагов, начинался овражек, где в прошлом году он нашёл выводок глухарей. А за овражком — замерзший ручей, а за ручьём — северный склон, где паслись олени в начале зимы.

Он шёл и смотрел под ноги.

Следы. Свежие, но не оленьи — заячьи. Косой петлял между кустами, уходя к югу. Не его добыча. Заяц — это мало мяса и много возни. Эйнару нужен был крупный зверь.

Он прошёл ещё полчаса. За это время наткнулся на лисью тропу, на чьи-то старые, запорошённые следы — то ли кабана, то ли мелкого медведя, определить было трудно, — и на место, где вчерашний ветер сломал молодую осину. Осина лежала поперёк тропы, белая, с ободранной корой, и Эйнару пришлось обойти её по глубокому снегу, проваливаясь почти по пояс.

Он выбрался, отряхнулся и замер.

V

Кровь.

Следы крови на снегу — тёмные, почти чёрные, с рваными краями. Недавние — капли не успели вмёрзнуть в ледяную корку, края ещё влажные. Эйнар присел на корточки, склонился над ними.

Кровь была оленьей. Он знал этот запах — сладковатый, с металлическим оттенком, — как знал запах собственного пота или дыма от печи. Олень прошёл здесь не больше часа назад. Может, даже меньше — капли не успели затянуться плёнкой.

Он поднял голову и посмотрел вперёд. Следы уходили на север, в сторону ручья. Один след — чёткий, глубокий. Второй — волочился, неполный. Олень хромал на правую заднюю ногу. Ранен. Ослаблен. Идеальная добыча.

Эйнар ощутил, как внутри, где-то под рёбрами, шевельнулось что-то тёплое. Не радость — нет, радость была давно забытым чувством. Скорее удовлетворение. Он нашёл след. Теперь оставалось только не спугнуть.

Он выпрямился и пошёл по следу, держа копьё наготове.

VI

Следы привели его к овражку, потом — к ручью.

Ручей замёрз, но лёд был тонким, с пузырьками воздуха внутри, и под ним чернела вода. Олень пересёк его в самом узком месте, оставив на льду глубокие царапины копытами. Эйнар перешёл следом, осторожно ступая — лёд прогибался, но держал.

За ручьём лес стал гуще, темнее. Сосны смыкались кронами, пропуская вниз только редкие лучи бледного утреннего света. Снега здесь было меньше — ветки задерживали его, и под ногами хрустела не каша, а сухая ледяная крупа. Воздух пах хвоей и чем-то сладковатым — трухой, гниющими пнями.

Эйнар замедлил шаг.

Он услышал дыхание раньше, чем увидел зверя.

Тяжёлое, прерывистое, с хрипом. Дыхание умирающего животного — не то чтобы жалобное, скорее обречённое. Эйнар замер за стволом толстой сосны и выглянул.

Олень стоял на поляне.

VII

Крупный самец. Огромный — таких он не видел уже два, а то и три года. Тёмная, почти бурая шерсть с седыми проплешинами на боках. Грудь мощная, широкая. Шея толстая, с короткой гривой. И рога — настоящая корона, лопатообразные, с множеством отростков. Эйнар насчитал двенадцать концов, но мог и сбиться — кровь стучала в висках, мешая сосредоточиться.

Олень стоял на трёх ногах, поджав правую заднюю. Рана на ноге кровоточила. Кровь тёмная, густая — значит, задета крупная вена. Капля за каплей падала на снег, оставляя маленькие красные кратеры, которые сразу же затягивались ледяной коркой.

Олень не двигался. Только дышал — тяжело, открыв рот, и пар валил из его ноздрей густыми клубами. Глаза — чёрные, блестящие, с вертикальным зрачком — смотрели в одну точку. Не на Эйнара. Сквозь него.

Эйнар медленно, очень медленно, опустил копьё на снег. Снял лук с плеча. Вложил стрелу.

Тетива натянулась, и он замер.

VIII

Двадцать шагов. Слишком много для верного выстрела, особенно с этим луком. На такой дистанции стрела могла отклониться на волосок — и вместо шеи попасть в лопатку, в кость, в пустоту. Раненый, но не убитый олень ушёл бы в чащу, и искать его потом пришлось бы полдня, а то и больше. А потом — разделывать в лесу, тащить мясо по глубокому снегу, рисковать встретить волков, которые всегда чуют кровь.

Нужно подойти ближе. Шагов на десять, не больше.

Эйнар сделал шаг.

Снег мягко осел под сапогом — почти беззвучно. Но олень всё равно дёрнул ухом. Повернул голову. Чёрные глаза уставились прямо на Эйнара.

Эйнар замер.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Эйнар не дышал. Олень тоже затаил дыхание — пар перестал идти из ноздрей. Тишина стала абсолютной, плотной, как смола.

Потом олень моргнул.

И в этот миг Эйнар шагнул снова. Три шага. Семь. Десять.

Он остановился в пятнадцати шагах от оленя. Лужа талой воды у ног зверя блеснула в утреннем свете — небольшая, с гладкой ледяной коркой, идеально ровная, как зеркало.

Эйнар поднял лук.

И замер снова — уже не от страха спугнуть, а от того, что увидел.

IX

В луже у ног оленя было не отражение.

Он смотрел в эту маленькую, затянутую тонким льдом поверхность, и вместо того чтобы увидеть небо, деревья и собственную тень, он увидел другое.

Олень падал.

Не сейчас — в том, другом времени, которое наступит через секунду. Он падал на бок, подломив передние ноги, тяжело, с глухим стуком. Глаза стекленели. Из раны на шее — там, куда Эйнар ещё не выстрелил — хлестала кровь, тёмная, густая, заливая снег, смешиваясь с талой водой.

Эйнар видел это так же ясно, как видел настоящего оленя, стоящего перед ним. Две картинки наложились одна на другую, как два слоя прозрачной кожи. Реальный олень — живой, дышащий, с блестящими глазами. И тот же олень — мёртвый, лежащий на снегу, с распахнутым ртом.

Сердце пропустило удар.

Эйнар никогда не видел смерть в момент действия. Раньше видения приходили во сне — расплывчатые, обрывочные, похожие на кошмары, от которых просыпаешься в холодном поту. Или в случайных отражениях — мелькнёт и исчезнет, не успеешь разглядеть. Но чтобы вот так — ясно, чётко, в луже воды у ног живого зверя, за секунду до того, как это случится…

Он не успел додумать мысль.

Пальцы сами разжались. Тетива сорвалась с пальцев с сухим щелчком. Стрела ушла в полёт.

X

Она вошла оленю в шею сбоку — чуть выше грудины, туда, где сонная артерия проходит ближе всего к поверхности. Удар был точным, безупречным, таким, о котором можно только мечтать. Стрела пробила кожу, мышцы, хрящ, застряла в позвонке.

Олень рухнул.

Точно так же, как в видении. Та же поза — на левый бок, с поджатыми передними ногами. Та же кровь из раны — тёмная, густая, хлещущая не струёй, а толчками, в такт последним ударам сердца. Те же стекленеющие глаза, тот же распахнутый рот, из которого вместо хрипа вырвался булькающий, влажный звук.

Олень дёрнулся раз, другой. Копыта заскребли по снегу, взметая белую пыль вперемешку с красными брызгами. Потом затих.

Эйнар стоял над ним, тяжело дыша.

Лук выпал из рук. Он даже не заметил когда. Стрелы из колчана рассыпались — наверное, задел локтем. Он стоял, глядя на тушу, и не мог пошевелиться.

В голове билась одна мысль, глупая, навязчивая, как заноза:

Я видел это раньше. Я видел это раньше. Я видел это раньше.

Он убил оленя дважды. Сначала — в отражении, потом — в реальности. И разницы между этими смертями не было. Ни для оленя. Ни для него.

XI

Сколько он так простоял — минуту, пять, десять, — он не знал. Время потеряло смысл, растеклось, как та вода в луже, смешанная с кровью. Он очнулся только когда где-то далеко, за грядой, снова каркнул ворон.

Эйнар вздрогнул, моргнул, сделал шаг назад.

Ноги дрожали. Не от холода — от напряжения, от того, что всё внутри сжалось в тугой комок и никак не могло разжаться. Он посмотрел на свои руки — они были в крови. Оленьей. Своей? Нет, своей не было. Он не ранен. Просто руки дрожали, и кровь на них казалась чужой, не принадлежащей ни ему, ни зверю.

Он опустился на корточки, положил ладонь на ещё тёплый бок оленя.

— Что это было? — спросил он вслух.

Тишина. Даже ворон не ответил.

Он убрал руку. Сжал кулаки, разжал. Сжал, разжал. Дрожь не проходила.

Тогда он сделал то, что делал всегда, когда мир начинал раскалываться на части: сосредоточился на теле. На дыхании. На простых, грубых ощущениях, которые не могли его обмануть.

Вдох. Холодный воздух обжигает ноздри.

Выдох. Пар тает в воздухе.

Сердце. Стучит слишком часто, слишком громко. Нужно успокоить.

Он закрыл глаза и начал считать удары сердца. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

На десятом ударе ритм стал ровнее. На двадцатом — дрожь в пальцах почти прошла. На тридцатом — он открыл глаза.

Олень лежал перед ним мёртвый, как и полагается мёртвому оленю. Ничего странного. Никаких видений. Только туша, кровь на снегу и лужа талой воды у задних ног.

Эйнар посмотрел на лужу.

Обычная вода. Мутная, с пузырьками воздуха и мелкими льдинками. В ней отражалось серое небо и кусочек сосновой ветки. Ни оленя. Ни его лица. Ничего.

Он выдохнул. Поднялся. Пошёл за луком.

XII

Лук лежал в снегу, засыпанный белой пылью. Он поднял его, отряхнул, проверил тетиву — цела. Стрелы из колчана — собрал одну за другой, пересчитал. Девятнадцать. Двадцатая торчала из шеи оленя.

Он подошёл к туше, взялся за стрелу, выдернул. Наконечник вышел легко — кость не зажала. Стрела была цела, только перья намокли и слиплись от крови. Он обтёр её о снег, положил в колчан.

Потом он сел на поваленный ствол у края поляны, достал из мешка тряпицу и принялся вытирать руки.

Кровь уже начала подсыхать, превращаясь в липкую, тягучую плёнку. Тряпица быстро пропиталась, стала красной, потом бурой. Эйнар вытер руки, как мог, и отбросил тряпицу в сторону — для воронов.

Теперь нужно было работать.

XIII

Он подошёл к оленю, достал нож.

Обсидиановый клинок блеснул — тускло, почти незаметно. Эйнар на секунду замер, проверяя отражение. Ничего. Только тьма.

Он перерезал оленю горло — для верности, хотя зверь и так был мёртв. Крови осталось немного — большая часть вытекла через рану от стрелы. Он подставил глиняную миску, собрал то, что вытекло, — на полпальца, не больше. Накрыл миску тряпкой, отставил в сторону.

Потом принялся за шкуру.

XIV

Снять шкуру с такого крупного зверя в одиночку — работа на несколько часов. Эйнар знал это и не торопился. Он начал с разреза вокруг задних ног, чуть выше скакательного сустава. Лезвие шло туго — обсидиан острый, но шкура у старого самца оказалась толстой, почти как у медведя.

Он надрезал кожу по внутренней стороне ноги, спустился к паху, потом — от паха к грудине. Пальцы работали медленно, осторожно, стараясь не порвать шкуру в тех местах, где она была тоньше — на животе, под мышками.

Жир срезал сразу, складывая в отдельную тряпицу. Жира было много — толстый слой, белый, с розоватыми прожилками. Из него выйдет хороший смалец, на месяц, а то и на два.

Шкура отходила тяжело. Олень был старым, и между мясом и кожей образовалась плотная соединительная ткань, которую приходилось перерезать сантиметр за сантиметром. Эйнар вспотел, несмотря на мороз. Пот заливал глаза, щипал, мешал смотреть. Он вытирал его рукавом, потом снова, и снова.

Через два часа шкура была снята целиком.

Он разложил её на снегу шерстью вниз, расправил, осмотрел на свет. Два прокола от стрелы — на шее и в боку. Три старых шрама, заросших белым волосом. И одна дыра от той самой раны на ноге, из-за которой олень охромел. Рана была старой, зажившей плохо — кожа вокруг истончилась, порвалась при съёмке.

Ничего. Зашьёт.

Он свернул шкуру в рулон, перетянул ремешком, положил рядом с миской с кровью.

XV

Потроха были следующей частью.

Он разрезал брюшину осторожно, чтобы не повредить кишечник. Запустил руку внутрь — внутренности были тёплыми, скользкими, пахли травой и кровью. Он вытащил их все сразу, единым комом, и положил на снег в стороне от туши.

Печень, сердце, лёгкие отложил. Всё остальное оставил волкам.

Печень была большой, тёмно-красной, с гладкой глянцевой поверхностью. Он понюхал её — ни гнили, ни кислого запаха. Здоровая. Сердце — плотное, тяжёлое, с толстыми стенками. Лёгкие — розовые, с мелкими пузырьками воздуха.

Он завернул их в отдельную тряпицу и убрал в мешок.

XVI

Мясо он разделил на куски, как делал всегда.

Сначала — задние четверти. Самые мясистые, самые жирные. Каждая весила почти пятьдесят фунтов — Эйнар с трудом поднимал их одной рукой. Отрубил топором, разрубив тазобедренный сустав с одного удара.

Потом — передние лопатки. Меньше, но тоже хороши.

Потом — рёбра. Отсёк их от позвоночника, оставляя на костях как можно больше мяса.

Потом — хребет. Разрубил на три части.

Потом — шею.

В конце осталась голова. Голову он брать не стал — слишком много возни, мало пользы. Отрубил топором и отбросил в сторону, на съедение воронам.

Каждый кусок мяса он завернул в чистую тряпку и уложил в мешок. Мешок наполнился до краёв, стал тяжёлым — пудов на пять, не меньше. Эйнар затянул горловину ремешком, взвесил на руке. Тяжело. Но донесёт.

Он окинул взглядом поляну — ничего не забыл? Нож, лук, копьё, колчан, мешок, миска с кровью, шкура. Всё.

Можно идти.

XVII

Обратный путь был долгим.

Мешок тянул вниз, каждые сто шагов приходилось останавливаться, переводить дух, опираясь на копьё. Снег проваливался под ногами, идти было тяжело. Пот замерзал на спине, превращая куртку в ледяную корку. Несколько раз Эйнар падал, провалившись в ямы, присыпанные свежим снегом.

Но он шёл.

Мысли вернулись к тому, что случилось утром. К луже. К отражению. К тому моменту, когда он увидел смерть оленя за секунду до того, как она произошла.

Он пытался убедить себя, что это был просто опыт. Охотничье чутьё, доведённое до предела. Интуиция. В конце концов, он знал, что олень ранен, знал, что тот слаб, знал, куда нужно целиться. Может, его разум просто предсказал то, что должно было случиться, а отражение в луже было совпадением?

Но он не верил в это.

Он видел. Ясно, чётко, неотвратимо. Глаза стекленеют, ноги подкашиваются, кровь хлещет. Он видел смерть так же, как видит рассвет или снег. Разница была только в том, что рассвет и снег — сейчас, а смерть — через секунду.

Дар проснулся. Или изменился. Или стал сильнее.

Эйнар не знал, что хуже.

XVIII

Он остановился у замёрзшего ручья, чтобы передохнуть.

Ручей здесь был шире, чем утром — метра три в поперечнике. Лёд толстый, мутный, с вмёрзшими пузырьками воздуха. Подо льдом чернела вода, а в воде — что-то ещё. Камни? Водоросли? Или просто тени?

Эйнар поставил мешок на лёд, опёрся на копьё.

Ноги гудели. Спина ныла. Плечо, на котором висел мешок, болело так, что хотелось отрубить его и оставить здесь, в лесу. Но нужно было идти дальше. До дома ещё час, не меньше.

Он посмотрел на лёд.

Лёд был гладким, отполированным ветром. На его поверхности играли блики — тусклые, серые, почти незаметные. Эйнар заставил себя отвернуться, но взгляд уже упал.

В глубине льда, под тонкой прозрачной коркой, он увидел лицо.

Своё.

Но не своё. Чужое, искажённое, с неестественно широко открытыми глазами и перекошенным ртом. Лицо человека, который кричит, но не издаёт звука. Лицо человека, который видит свою смерть.

Эйнар отшатнулся.

Копьё выпало из рук, звякнув о лёд. Мешок с мясом съехал с плеча и тяжело рухнул в снег. Эйнар отполз на шаг, потом на два, тяжело дыша.

Когда он снова посмотрел на лёд, там было только его настоящее отражение — усталое, бледное, с тёмными кругами под глазами. Ни крика, ни ужаса. Просто он сам.

Он сидел на снегу, тяжело дыша, и сжимал кулаки.

Дар не просто проснулся. Дар охотился на него.

XIX

Он поднялся, отряхнул колени. Подобрал копьё, взвалил мешок на плечо. Пошёл дальше, стараясь не смотреть под ноги, не смотреть в сторону любых блестящих поверхностей — на лёд, на лужи, на полированные стволы деревьев, на снег, отполированный ветром до зеркального блеска.

Лес, который он знал как свои пять пальцев, вдруг стал враждебным. Каждая гладкая поверхность таила угрозу. Каждый блик мог оказаться окном в видение. Каждая тень — предвестником нового кошмара.

Он шёл и считал шаги.

Сто. Двести. Триста.

Когда счёт дошёл до пятисот, он увидел дым над верхушками сосен. Хижина. Дом.

Эйнар прибавил шаг.

XX

Он ввалился в хижину, не раздеваясь, скинул мешок у порога, прислонил копьё к стене, повесил лук на гвоздь.

Печь догорала — угли почти погасли. Он подбросил несколько поленьев, подул. Огонь занялся не сразу — пришлось повозиться с трутом и кремнем. Через пять минут пламя лизнуло кору, и тепло начало наполнять комнату.

Эйнар сел на скамью, стянул сапоги, снял куртку. Рубаха была мокрой от пота. Он снял и её, оставшись в одной нательной рубахе, и повесил на спинку скамьи к печи.

Потом налил ковш горячего настоя — вода ещё не остыла — и выпил залпом.

Горечь обожгла горло, и это было хорошо. Боль от горячего отвлекла от мыслей.