Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 1

Короткое — всего четыре фута, с толстым древком из ясеня. Ясень рос на южном склоне, где земля была суше и солнце светило хотя бы несколько часов в день. Эйнар срубил его на третий год своей жизни в хижине, когда понял, что с луком в ближнем бою делать нечего. Древко он строгал и шлифовал целую зиму, подгоняя его под свою ладонь, под свой рост, под свои привычки.

Наконечник — железный, грубой ковки, без единого блика. Он сам выковал его прошлой весной, когда нашёл в лесу кусок руды, выпавшей из корней поваленной бурей сосны. Руда была бурой, тяжёлой, с вкраплениями красного. Он наломал её на куски, растолок камнем, промыл в ручье — остался чёрный песок, магнитный, липнущий к пальцам.

Плавил в самодельной печи — яме, обложенной камнями, с мехами из козьей шкуры. Уголь жёг берёзовый, жаркий. Металл плавился долго, и наконечник получился некрасивым — бугристым, с окалиной, с мелкими раковинами от пузырьков газа. Но он был острым и держал заточку. А большего Эйнару и не требовалось.

Он провёл пальцем по наконечнику, проверяя остроту. Палец упёрся в металл и не скользнул — значит, туповат. Он взял с полки небольшой брусок песчаника, смочил его слюной и принялся править.

Вжик. Вжик. Вжик.

Однообразное, успокаивающее движение. Песчаник скрипел по железу, снимая тончайший слой металла. Эйнар закрыл глаза и правил на ощупь, доверяя пальцам больше, чем зрению. С каждым движением металл становился острее, и палец начинал скользить, едва касаясь поверхности.

Он остановился, открыл глаза, проверил.

Остро.

Он примотал наконечник к древку мокрым кожаным ремешком — ремешок, высыхая, сжимался и стягивал соединение мёртво. Копьё было готово.

Он поднялся, опираясь на копьё, как на посох.

Лук, копьё, топор, нож. Четыре предмета, которые отделяли его от голодной смерти.

Он положил копьё у двери, рядом с луком и колчаном.

Пора выходить.

XII

Перед выходом он замер у двери, положив ладонь на деревянную щеколду.

В хижине было тихо. Слышно только, как потрескивают угли в печи да как ветер скребётся в щели между брёвнами. Эйнар закрыл глаза — просто так, на секунду, — и прислушался к себе.

Ничего особенного. Ровное, глухое спокойствие. Сердце бьётся ровно, дыхание глубокое, в висках не стучит. Ни тревоги, ни предчувствия, ни дрожи в пальцах. Он не знал, хорошо это или плохо.

Последние дни видения отступили — или, по крайней мере, не мучили его по ночам. Может, потому, что он устал как собака и спал без снов. Может, потому, что дар устал от него. А может, и потому, что ничего страшного в ближайшее время не предвиделось.

Он не надеялся на последнее. Он вообще ни на что не надеялся.

Надежда была роскошью, которую он не мог себе позволить. Он пробовал надеяться — в детстве, когда думал, что люди перестанут бояться, если он докажет, что не приносит несчастья. Он ошибался. Чем больше он доказывал, тем сильнее его боялись. В конце концов он понял: они боятся не его поступков. Они боятся того, что он есть.

Изгоем не становятся. Изгоем рождаются.

Он вздохнул, отодвинул щеколду и толкнул дверь.

Часть вторая: Лес

XIII

Холод ударил в лицо, как мокрая тряпка.

Не мороз — мороз был бы легче, суше, он бы только обжёг щёки и ушёл. Это была сырая, пробирающая до костей стужа, от которой не спасали ни шерсть, ни мех, ни овчина. Воздух был наполнен мельчайшими ледяными иглами — не снег, не иней, а что-то среднее, липкое, оседающее на ресницах и бровях, проникающее за воротник, заползающее в рукава.

Эйнар прищурился и шагнул за порог.

Ночь ещё не уступила утру. Небо на востоке только начинало светлеть — бледной, болезненной желтизной, которая не предвещала солнца, а обещала тяжёлый пасмурный день. Звёзды уже погасли, но луна ещё висела низко, бледный полумесяц, похожий на обгрызенную кость.

Снег под ногами скрипел. Не звонко, как в сильный мороз, а глухо, вязко — будто под подошвой была не замёрзшая вода, а мокрая зола.

Эйнар отошёл от хижины на несколько шагов и остановился.

Он всегда так делал. Выходил, отходил на безопасное расстояние — не от зверей, от хижины — и смотрел на неё со стороны. Низкая, кривая, с провалившейся крышей и покосившимся дымоходом. Стену когда-то подпирали брёвнами снаружи — иначе рухнула бы, не выдержав тяжести снега. Дверь висела на петлях из сыромятной кожи, и эти петли каждый год приходилось менять.

Убогая хижина. Нищему впору.

Но это был его дом.

Он помнил день, когда впервые переступил её порог. Ему было семнадцать, за спиной — два года скитаний, мокрые ноги, пустой желудок, страх. Хижина стояла заброшенная, без хозяина, с провалившейся крышей и выбитой дверью. Он зашёл внутрь — и понял, что больше никуда не пойдёт. Он заделал дыры, починил печь, выгреб мусор. Три дня ушло только на то, чтобы вывезти из углов гнилое сено и старые кости — кто-то до него использовал хижину как логово.

С тех пор прошло десять лет. Десять зим. Десять весен. Хижина стояла, и он стоял вместе с ней.

Он отвернулся и зашагал к лесу.

XIV

Лес начинался сразу за небольшой поляной, которую Эйнар расчистил сам — просто чтобы иметь обзор и чтобы волки не могли подобраться к дому незаметно. Поляна была неровной, с торчащими пнями и кучами хвороста, которые он так и не удосужился убрать. Зимой всё это заносило снегом, и поляна превращалась в белое поле без единого ориентира.

Деревья здесь были низкорослыми, корявыми, с ободранной корой. Берёзы с чёрными стволами, сосны, искривлённые ветром, осины, дрожащие даже в безветрие. Между ними — сугробы, глубокие, рыхлые, кое-где с твёрдой коркой наста, которая держала не всякого зверя.

Эйнар шёл беззвучно.

Он не хрустел ветками, не проваливался в ямы, не цеплялся за кусты. Каждый шаг был выверен — пятка сначала, потом носок, перенос веса медленно, без рывка. Он дышал через нос, приоткрыв рот, чтобы холодный воздух успевал согреваться, прежде чем ударить в лёгкие. Руки — в рукавицах, но пальцы свободны, наготове. Лук за спиной, копьё в правой руке, вертикально, древком вверх.

Так он ходил всегда. Так учил его отец.

— Лес слышит всё, — говорил отец. — Каждый твой шаг, каждый вздох, каждый скрип кожи на сапогах. Лес не прощает глупцов. Лес кормит только тех, кто становится его частью.

Эйнар стал частью леса. Он двигался между деревьями так же бесшумно, как ветер, и так же незаметно, как тень. Он знал каждую тропу, каждую ложбину, каждое место, где можно спрятаться или устроить засаду. Он знал, где растёт черника, а где — клюква, где ночуют зайцы, а где — тетерева. Лес был его домом больше, чем хижина.

Он шёл уже около получаса, когда заметил следы.

XV

Следы были свежими — не старше суток. Оленьи.

Эйнар присел на корточки и склонился над ними. Два чётких отпечатка копыт, чуть в стороне — третий, волочившийся, неполный. Олень хромал. Правый задний след был глубже и длиннее, чем левый — животное переносило вес на здоровую ногу, и больная только волочилась.

Крупный самец. По глубине следа и расстоянию между шагами можно было определить рост и вес. Судя по всему, олень был не просто крупным — огромным, с рогами, которые могли весить больше, чем сам Эйнар.

Идти он мог от реки к северу, к старому сосняку, где всегда был ягель. Ягель — корм для оленей, лишайник, серый и сухой, который они выкапывают из-под снега. В этом году ягеля было мало — лето выдалось сухим, и лишайник не разросся. Олени уходили всё дальше на север, и охота становилась всё труднее.

Но этот остался. Или не смог уйти из-за раненой ноги.

Эйнар изучил след ещё несколько минут, запоминая каждую деталь: направление, глубину, свежесть. Потом поднялся и пошёл по следу, держа копьё наготове.

XVI

Следы привели его к замерзшему ручью.

Ручей был мелкий, неширокий — летом его можно перешагнуть, не замочив сапог. Сейчас лёд покрывал его полностью, толстый, мутный, с пузырьками воздуха внутри. Подо льдом что-то чернело — водоросли, наверное, или прошлогодние листья, унесённые водой и застывшие в толще льда.

Олень пересёк ручей в самом узком месте, оставив на льду глубокие царапины копытами. Лёд был иссечён следами — олень скользил, терял равновесие, но всё-таки перешёл.

Эйнар перешёл следом.

Он ступал осторожно — сначала поставил одну ногу, проверил, держит ли лёд, потом перенёс вес. Лёд прогибался, трещал, но не проваливался. Он сделал второй шаг, третий. Четвёртый — и он уже на другом берегу.

Он остановился, перевёл дух. Пот заливал глаза, щипал, смешиваясь с морозным воздухом. Он вытер лицо рукавицей — шершавой, пахнущей дымом и кожей, — и посмотрел вперёд.

За ручьём лес стал гуще.

Сосны смыкались кронами, создавая подобие крыши, под которой было темно даже днём. Снега здесь было меньше — ветки задерживали его, и под ногами хрустела не каша, а сухая ледяная крупа. Воздух пах хвоей и чем-то сладковатым — трухой, гниющими пнями, вечной сыростью.

Эйнар замедлил шаг.

Что-то было не так.

Он не мог объяснить, что именно — интуиция охотника, привычка к лесу или тот самый дар, который он так ненавидел. Но воздух изменился. Стал плотнее, тяжелее, будто перед грозой, хотя до грозы в эту пору было далеко как до лета. Каждый вдох давался с трудом, будто кто-то положил ему на грудь мешок с песком.

Он остановился. Прислушался.

Тишина.

Но не та, пустая, как поутру. Другая — насторожённая, поджатая, как кошка перед прыжком. Даже ветер затих. Даже деревья перестали скрипеть. Даже снег, который минуту назад хрустел под ногами, теперь лежал безмолвно, будто боясь выдать его присутствие.

Эйнар медленно повернул голову вправо, потом влево.

Ничего.

Лес как лес. Сосны, сугробы, чуть дальше — поваленный ствол, облепленный снежными шапками, похожий на спину огромного зверя. Ни зверя, ни человека.

Он постоял ещё минуту, прислушиваясь. Ничего.

Может, показалось.

Он перевёл дух и пошёл дальше.

XVII

Он нашёл оленя через полчаса.

Тот стоял на небольшой поляне, окружённой молодыми сосенками. Крупный, старый самец с огромными рогами — лопатообразными, тяжёлыми, с множеством отростков. Эйнар насчитал двенадцать концов — добрый знак для охотника, хотя сам он в приметы не верил.

Шерсть тёмная, почти бурая, на боках — седые проплешины. Глаза — чёрные, блестящие, с вертикальным зрачком, как у всех копытных. Он стоял на трёх ногах, поджав правую заднюю, и низко опустил голову, готовясь то ли к прыжку, то ли к падению.

Рана на ноге кровоточила. Кровь тёмная, почти чёрная — значит, задета крупная вена. Капля за каплей падала на снег, оставляя маленькие красные кратеры, которые сразу же затягивались ледяной коркой.

Эйнар замер в двадцати шагах от него, за стволом толстой сосны.

Он смотрел на оленя, и олень смотрел на него — выжидающе, враждебно, с тем тупым животным страхом, который делает зверя самым опасным. В такие моменты олень забывает, что он травоядный. Он становится убийцей, и его оружие — рога, копыта, вес — страшнее любого волчьего клыка.

Олень долго не протянет. Может, день. Может, два. Но сейчас он был ещё силён, и если кинется — рога достанут до груди, копыта разорвут живот, даже копьё не спасёт, если промахнуться.

Эйнар медленно, очень медленно, положил копьё на землю.

Он снял лук с плеча.

Вложил стрелу.

XVIII

Тетива туго натянулась, и он замер, как изваяние — ни дыхания, ни движения. Только пальцы дрожали, удерживая натяг. Стрела смотрела оленю прямо в шею — в то место, где сонная артерия проходит ближе всего к поверхности.

Но олень стоял слишком далеко для верного выстрела. Двадцать шагов — это много для лука, даже хорошего. На таком расстоянии стрела может отклониться на волосок — и вместо артерии попасть в лопатку, в кость, в пустоту. Раненый, но не убитый олень уйдёт в чащу, и искать его потом придётся полдня, а то и больше.

Нужно подойти ближе. Шагов на десять.

Эйнар сделал шаг.

Снег скрипнул под сапогом — тихо, но в этой тишине скрип прозвучал как выстрел. Олень дёрнул ухом, повернул голову.

Эйнар замер.

Олень смотрел на него. Прямо в глаза. Тупое, тяжёлое животное недоумение в его взгляде смешивалось со страхом — тем самым, который рождается не от понимания угрозы, а от чистого инстинкта.

Эйнар ждал.

Ждал, когда олень моргнёт. Когда отведёт взгляд хотя бы на секунду. Когда устанет стоять и опустит голову чуть ниже, открывая шею.

Секунды тянулись медленно. Он слышал, как бьётся его собственное сердце — глухо, тяжело, как кузнечный молот. Он слышал, как ветер шевелит иголки на соснах. Он слышал, как снежинка — одна-единственная — падает с ветки и бесшумно ложится на землю.

И вдруг олень дёрнулся.

Резко, неожиданно, без видимой причины. Подпрыгнул на трёх ногах, развернулся и кинулся прочь, ломая кусты, взметая снег.

Эйнар выругался про себя — редкость, он почти никогда не ругался, — и побежал следом.

XIX

Он гнался за оленем почти час.

Раненое животное было быстрым, отчаянным. Оно петляло между деревьями, прыгало через завалы, дважды пересекало замёрзшие ручьи. Эйнар не отставал — он знал лес, знал, куда выведет эта тропа, и старался срезать углы, чтобы сократить расстояние.

Бежать по глубокому снегу было тяжело. Ноги проваливались по колено, и каждый шаг требовал усилий, которые быстро истощали силы. Дыхание стало прерывистым, в боку закололо. Он сбросил капюшон — и сразу же почувствовал, как мороз впивается в мокрые волосы, в потный лоб.

Но олень замедлялся.

Кровь лилась всё сильнее, и дыхание зверя стало хриплым, прерывистым. Эйнар слышал этот хрип даже на расстоянии — булькающий, влажный звук, означавший, что лёгкие оленя заполняются кровью. Он уже не бежал — он шёл, спотыкаясь, загребая снег копытами.

Эйнар настиг его у большого валуна, поросшего мхом.

В тусклом утреннем свете валун казался спящим зверем — огромным, тёмным, с пупырчатой спиной. Олень остановился у его подножия, повернулся, выставил рога.

— Стой, — выдохнул Эйнар. Глупо, зверь всё равно не понимает. Но он сказал.

Олень сделал выпад — медленный, неуклюжий, обречённый. Рога прошли в футе от его груди.

Эйнар отскочил в сторону, натянул лук.

Стрела сорвалась с тетивы с сухим щелчком.

Она вошла оленю в шею сбоку, чуть выше грудины, пробила кожу, мышцы, застряла в позвонке. Олень рухнул, как подкошенный. Дёрнулся раз, другой. Копыта заскребли по снегу, взметая белую пыль. Потом затих.

Эйнар стоял над ним, тяжело дыша.

Пот заливал глаза, щипал, смешиваясь с морозным воздухом. Он вытер лицо рукавицей, присел на корточки.

Олень был мёртв.

XX

Эйнар сидел на корточках, глядя на тушу.

Хороший, крупный зверь. Двести фунтов мяса, не меньше. Шкура — тёплая, густая, без клещей и лишаёв, с густым подшёрстком. Рога — на наконечники стрел, на рукояти ножей, на пуговицы. Копыта — на клей. Кости — на наконечники для стрел.

Ничего не пропадёт.

Он выдохнул и положил ладонь на ещё тёплый бок.

— Прости, — сказал он. Тихо, без ожидания ответа.

Он не знал, зачем говорит это. Может, из уважения к зверю, который отдал свою жизнь, чтобы он прожил ещё несколько недель. Может, из суеверия — глупого, крестьянского суеверия, в которое он не верил, но которое жило в нём где-то глубоко, под слоями цинизма и усталости. Может, просто потому, что в этом проклятом мире, где никто никого не жалел, ему хотелось быть тем, кто хотя бы говорит «прости» перед тем, как содрать шкуру.

Он убрал руку.

Пора было работать.

Часть третья: Разделка

XXI

Эйнар достал нож.

Обсидиановый клинок блеснул в утреннем свете — тускло, как уголь, но достаточно, чтобы он на секунду замер, проверяя, не отразилось ли что-нибудь в чёрной глубине камня. Ничего. Только тьма.

Он перерезал оленю горло.

Кровь хлынула тёмной, густой струёй, пахнущей железом и теплом. Он подставил глиняную миску, которую носил с собой в мешке, и ждал, пока кровь наполнит её до краёв. Кровь была хорошей — жидкой, без сгустков, значит, олень умер быстро и успел обескровиться.

Миска наполнилась. Он отставил её в сторону, накрыл тряпкой, чтобы не замёрзла.

Потом он принялся за шкуру.

XXII

Снять шкуру с оленя — это искусство.

Он начал с разреза вокруг задних ног, чуть выше скакательного сустава. Лезвие шло легко, почти без усилий — обсидиан резал шкуру, как масло. Он надрезал кожу по внутренней стороне ноги, спустился к паху, потом — от паха к грудине, по средней линии живота.

Пальцы работали быстро, уверенно. Он уже делал это сотни раз. Шкура отделялась от мяса с тихим, чавкающим звуком, обнажая розовую мышечную ткань, покрытую тонкой плёнкой жира.

Жир он срезал сразу, складывая в отдельную тряпицу. Из жира он вытопит смалец — на светильник, на пропитку сапог, на смазку лука. Жир в зимнем лесу — это почти золото.

Шкура отошла хорошо. Олень был упитанным, и между мясом и кожей был толстый слой жировой клетчатки, которая помогала отделять шкуру без лишних усилий. Он снимал её медленно, осторожно, стараясь не порвать в тех местах, где шкура была тоньше — на животе, под мышками, на морде.

Через час шкура была снята целиком.

Он разложил её на снегу шерстью вниз, расправил, проверил на дыры. Дыр было две — от стрелы на шее и от старой раны на ноге, из-за которой олень и охромел. Рана была старой, зажившей, но плохо — кожа вокруг неё была тонкой, истончённой, и при съёмке она порвалась.

Ничего. Зашьёт.

Он свернул шкуру в рулон, перетянул ремешком и положил рядом с миской с кровью.

XXIII

Потроха были следующей частью работы.

Он разрезал брюшину — осторожно, чтобы не повредить кишечник, — и запустил руку внутрь. Внутренности были тёплыми, скользкими, пахли травой и кровью. Он вытащил их все сразу, единым комом, и положил на снег в стороне от туши.

Волки утащат их за ночь. Или лисы. Или вороны. Ему было всё равно — потроха он не ел, кроме печени, сердца и лёгких.

Печень и сердце он отложил отдельно — сегодня на ужин. Лёгкие — в похлёбку. Кишки он оставил на месте: чистить их в лесу было некогда, и вообще колбасу он делал редко, только когда мяса было в избытке.

Сейчас мяса было в самый раз.

XXIV

Мясо он разделил на крупные куски.

Сначала — задние четверти. Самые мясистые, самые жирные. Каждая весила не меньше сорока фунтов. Он отрубил их топором, разрубив тазобедренный сустав с одного удара.

Потом — передние лопатки. Меньше, но тоже хороши.

Потом — рёбра. Он отсёк их от позвоночника, стараясь оставить на костях как можно больше мяса.

Потом — хребет. Позвонки с длинными полосами мяса по бокам. Хребет он разрубил на три части, чтобы удобнее было нести.

Потом — шея. Тоже мясо, хоть и жёсткое, но для похлёбки сойдёт.

В конце осталась голова. Голову он брал редко — мозги можно съесть, но возни с ними слишком много. Он отрубил её топором и отбросил в сторону. Волки съедят.

Каждый кусок мяса он завернул в чистую тряпку, чтобы не намёрзло, и уложил в мешок.

Мешок был большой — сшит из цельной оленьей шкуры, вывернутой мехом внутрь. Он мог вместить почти всю тушу, если утрамбовать как следует. Эйнар утрамбовал.

Мешок наполнился до краёв. Он затянул горловину ремешком, взвесил на руке.

Пуд. Два пуда. Тяжело.

Но он справится.

Часть четвёртая: Возвращение

XXV

Он окинул взглядом поляну — ничего не забыл?

Нож — в ножны. Лук — за спину. Копьё — в правую руку. Мешок с мясом — через левое плечо. Миска с кровью — в левую руку. Шкура — поверх мешка.

Всё.

Он пошёл обратно.

XXVI

Обратный путь занял вдвое больше времени.

Нога проваливалась в глубокий снег, мешок тянул вниз, и каждый шаг давался с трудом. Эйнар шёл медленно, переставляя ноги, как сломанные рычаги. Несколько раз он останавливался перевести дух, опираясь на копьё.

Миска с кровью мешала. Она была тяжёлой и скользкой, и он боялся её выронить. Кровь была слишком ценна, чтобы разлить её на снег. Он переложил миску в мешок, поверх мяса, — так было надёжнее, хоть и тяжелее.

В одном месте он заметил волчьи следы — свежие, пересекавшие его собственную тропу. Волки шли со стороны реки, трое или четверо, крупные. Следы уходили в ту же сторону, откуда он пришёл — к убитому оленю.

Он усмехнулся.

Успели, твари. Потроха утащат за час. Ну и пусть. Главное — мясо.

Он пошёл дальше.

XXVII

Солнце уже поднялось над горизонтом — тусклое, безрадостное пятно за пеленой облаков. Лес засиял, но не ярко, а как-то болезненно, жёлто-серо, будто болел и не мог продрать глаза.

Эйнару стало жарко.

Он остановился, скинул капюшон, расстегнул ворот куртки. Пот тёк по спине, по груди, скапливался под рубахой, холодил кожу при малейшем движении. Он вытер лоб рукавицей — рукавица стала мокрой и тут же задубела на морозе.

Он никогда не потел от жары — только от напряжения. Сейчас он был напряжён. И не только из-за мешка.

Что-то было не так.

То же чувство, что и раньше, но сильнее. Лес словно сжался вокруг него, стал теснее, ниже. Воздух дрожал — не от тепла, от чего-то другого, непонятного, почти нереального.

Эйнар огляделся.

Обычный лес. Сосны, берёзы, снег. Никого.

Но где-то глубоко внутри, под рёбрами, там, где жил его дар, заворочалось что-то тёмное и тяжёлое. Не видение — ещё нет, только предчувствие. Тошнота, почти незаметная, на грани восприятия. Лёгкое головокружение.

Он замер, закрыл глаза, сосредоточился на дыхании.

Вдох. Выдох. Вдох.

Не помогает.

Он открыл глаза — и посмотрел на снег под ногами.

XXVIII

Снег был обычный, утрамбованный, с лёгкой ледяной коркой. И на этой корке — в том месте, куда он только что поставил ногу, — он увидел отражение.

Не своё. Оленя.

Тот самый олень, которого он убил час назад, лежал на снегу, неподвижный, с торчащей из шеи стрелой. Кровь всё ещё текла из раны, тёмная, густая, смешиваясь со снегом.

И вдруг олень дёрнулся.

Поднял голову. Посмотрел прямо на Эйнара.

Глаза у оленя были мёртвые — стеклянные, пустые, но в них было что-то ещё. Что-то, что смотрело не из глаз, а из-за них.

Олень открыл рот. Из горла вырвался звук — не мычание, не хрип, а голос. Человеческий голос. Тихий, надтреснутый, почти женский.

— Ты убил меня, — сказал олень.

Эйнар отшатнулся.

Нога соскользнула с ледяной корки, и он едва удержал равновесие, выронив копьё. Мешок с мясом рухнул в снег. Он отполз на шаг, снова посмотрел вниз.

Ничего.

Обычный снег. Серая ледяная корка. Никакого отражения. Никакого оленя.

Сердце колотилось где-то в горле, больно и часто. Эйнар стоял на коленях в снегу, тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки.

Вот оно. Началось.

Он думал, что сегодня будет тихий день. Он ошибся.

Дар проснулся.

Часть пятая: Дорога домой

XXIX

Он сидел на снегу, пока дыхание не выровнялось.

Пальцы дрожали, но не от холода — от напряжения. Он постарался не думать о том, что только что видел. Не анализировать. Не вспоминать. Если начать думать об этом сейчас, на морозе, в одиночестве, можно сойти с ума.

Видения были частью его проклятия. Они приходили и уходили, и он научился не бояться их. Но это видение было странным. Обычно он видел будущее — то, что должно случиться. А это — олень с человеческим голосом — не было похоже на будущее. Это было… другое.

Он тряхнул головой, отгоняя мысли.

Не сейчас.

Он поднялся, отряхнул колени, подобрал копьё. Мешок с мясом — на плечо. Пошёл.

Шаг за шагом. Сосредоточиться на дороге. На снеге. На том, что нужно обойти поваленное дерево слева. Не думать об отражениях. Не смотреть вниз. Смотреть только вперёд, на тропу, которая вьётся между деревьями, ведёт к дому.