Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 1

— Я был дурак. Сними.

— Нет.

Отец подходит к столу, кладёт руку на кулон. Не вырывает — просто держит, и его пальцы дрожат, как всегда.

— Он видел, — говорит отец. — Из-за него мальчик умер.

— Из-за меня, — мать поднимает голову, смотрит отцу в глаза. — Я дала ему кулон. Я знала, чем это кончится. Знала.

— Зачем?

— Не знаю. Хотела, чтобы он понял. Понял, кто он. Или что он.

Отец выпрямляется, отворачивается. Стучит кулаком по косяку — глухо, бессильно.

— Что теперь будет? — спрашивает он.

— Ничего. Теперь он знает. А мы — будем жить.

Эйнар стоит в дверях, смотрит, слушает. Ему холодно, хотя в доме жарко натоплено. Он хочет заговорить, но не знает, что сказать. Слов нет. Слов вообще не было в тот вечер — только молчание, только взгляды, только звон серебра, когда кулон упал на пол и покатился в угол.

XIV.

Кулон разбили позже. Не отец — мать.

Это случилось через несколько дней после смерти Торкеля. Эйнар помнил, как мать вышла на улицу, держа кулон в руке. Снег скрипел под её сапогами. Мороз щипал лицо, и она щурилась, но шла прямо, не сворачивая, к кузнице.

— Зачем, мать? — спросил кто-то из соседей.

Она не ответила.

Она вошла в кузницу, где кузнец — отец Торкеля — сидел на скамье, сгорбленный, молчаливый. Он поднял голову, увидел кулон, и его лицо исказилось. Не гневом — болью.

— Уйди, — сказал кузнец.

— Разбей, — ответила мать.

— Уйди, говорю.

— Разбей его. Ты должен.

Кузнец встал, взял молот. Молот был тяжёлый, кузнечный, с длинной рукоятью. Он поднял его, но не ударил — замер, глядя на мать.

— Он не виноват, — сказал кузнец. — Твой сын не виноват. Я знаю.

— Виноват. Или не виноват. Какая разница. Люди будут знать, что он видел. И будут бояться. А если кулона не станет — может, и видеть перестанет.

Кузнец медленно опустил молот. Потом взял кулон, положил на наковальню. Ударил — раз, другой, третий. Серебро сплющилось, треснуло, разлетелось осколками. Один осколок отскочил, упал к ногам матери. Она нагнулась, подняла, положила в карман.

— Спасибо, — сказала она.

Кузнец не ответил. Он сел на скамью, уронил голову на руки, и заплакал — тихо, по-мужски, без звука.

Мать вышла. Снег скрипел под сапогами. В руке она сжимала осколок — тот самый, который теперь лежал в берестяном коробе, завёрнутый в тряпицу.

XV.

Осколок был острым.

Эйнар помнил, как мать разрезала им палец, когда вынимала из кармана. Кровь капнула на снег — яркая, красная, похожая на ягоды.

— Мам, ты поранилась, — сказал он.

— Это не больно, — ответила мать. — Это намного меньше боли, чем ты, наверное, думаешь.

Она улыбнулась ему — той улыбкой, которая была и улыбкой, и гримасой, и чем-то ещё, что он не мог понять в свои семь лет, но понял позже, когда вырос. Отчаяние. Она улыбалась отчаянию в лицо, потому что больше не могла плакать.

Она положила осколок в короб — тот самый, который сплела для его «сокровищ», — и сказала:

— Никогда не смотри на него. Никогда. Это самая опасная вещь, какая у тебя есть.

— Опаснее ножа?

— Намного.

Эйнар не понял тогда. Ножом можно порезаться. Ножом можно убить. А серебряный осколок — что он может сделать? Поранить палец, не больше.

Но потом, когда он вырос, когда дар стал сильнее, он понял. Осколок был не просто куском серебра. Он был памятью. Памятью о первом видении, о первой смерти, которую он не смог предотвратить. О том, как люди, которые должны были его любить, смотрели на него с ужасом.

И осколок, если смотреть в него, мог показать не только прошлое. Он мог показать будущее. Как и любое зеркало. Как любая гладкая поверхность. Как вода, как лёд, как чей-то взгляд, если в нём отражается свет.

---

Часть четвёртая: Возвращение

XVI.

Эйнар сидел на полу, прижавшись спиной к лежанке, и сжимал в кулаке завёрнутый в тряпицу осколок. Хижина остыла, и холод пробирал сквозь одежду, но он не замечал.

Воспоминания нахлынули и ушли, оставив после себя пустоту. Такую же, как после смерти матери. Такую же, как после того, как его выгнали из деревни в первый раз (и во второй, и в третий, пока он не перестал возвращаться и не поселился здесь, на отшибе).

Он разжал кулак, посмотрел на тряпицу. Серая, льняная, вытертая — та самая, которой он когда-то завешивал ведро. Теперь она лежала на его ладони, и под ней — осколок памяти. Буквально. И метафорически.

— Зачем я это достал? — спросил он вслух. Голос был хриплым, чужим, будто говорил не он, а кто-то, кто жил в нём много лет и наконец решил подать голос.

Ответа не было. Только ветер за стеной выл, тонко и жалобно, как щенок, которого бросили в лесу.

Эйнар медленно развернул тряпицу. Осколок блеснул — даже в полумраке, даже без огня. Серебро отразило что-то, чего не было в хижине. Свет? Тень? Или просто его собственная усталость, которая стала такой плотной, что её можно было увидеть?

Он не стал смотреть в осколок. Он знал: если посмотреть, видение придёт. Не сейчас, может быть, через минуту, через час, но придёт. И он увидит то, что не хочет видеть. Чью-то смерть. Или свою.

— Нет, — сказал он твёрдо. — Не сегодня.

Он завернул осколок обратно, положил в короб, затянул ремешок. Поставил короб на место — под лежанку, в ямку, вырытую в земле. Задвинул подальше, чтобы не достать случайно, во сне, в бреду, когда дар будет сильнее разума.

Потом встал, подошёл к печи, подбросил дров.

Огонь занялся не сразу — пришлось повозиться с трутом и кремнём, пошевелить угли, подуть. Но через несколько минут пламя уже весело потрескивало, разгоняя темноту, и тепло начало возвращаться в хижину.

XVII.

Эйнар сел на скамью, вытянул ноги к печи. Валенки были мокрыми — он не заметил, когда промочил их. Наверное, когда ходил к колодцу за водой, или когда нёс соль и муку из деревни, или когда просто стоял на снегу, глядя в небо и думая о том, что жизнь могла бы быть другой, если бы не тот день, если бы не кулон, если бы не проклятый дар.

Но жизнь не была другой. И дар не исчез. И кулон лежал в коробе, и осколок ждал своего часа, и Торкель всё равно был мёртв, сколько бы лет ни прошло.

— Я не виноват, — сказал Эйнар вслух. — Я был ребёнком. Я не знал, что это случится. Я не хотел, чтобы он умер.

Слова повисли в воздухе, пустые и бессмысленные. Стены хижины не слушали. Печь не слушала. Ветер за стеной — и тот не слушал. Только он сам.

— Но я видел, — добавил он тише. — И не смог остановить. И не смогу никогда. Никого.

Он закрыл лицо руками. Ладони были холодными, шершавыми, пахли дымом и кровью. Он сидел так долго — минуту, пять, десять, — и не плакал. Слёзы давно кончились. Ещё тогда, в детстве, когда люди смотрели на него с ненавистью и страхом, а он не понимал, чем заслужил это.

Потом он убрал руки, поднял голову.

XVIII.

Ведро в углу стояло накрытое тряпкой. Он сам проверил её сегодня утром — перед выходом в деревню. Тряпка лежала ровно, не сбилась, не сползла. Но за день, пока он ходил, могло случиться что угодно. Ветер мог задуть в щель, сдвинуть край. Мышь могла пробежать, зацепить лапкой. Он сам мог — не заметить, не поправить.

Эйнар подошёл к ведру, замер на расстоянии вытянутой руки. Протянул руку, взял край тряпки. Поднял.

Вода была тёмной, почти чёрной. Отстоявшаяся, без ряби, без пузырьков воздуха. Гладкая, как зеркало.

В ней отражалось его лицо.

Не то, которое было в видениях — искажённое, кричащее, умирающее. Обычное. Усталое. С тёмными кругами под глазами и глубокими морщинами между бровями. Седые волосы на висках — он заметил их только сейчас, хотя они, наверное, были уже давно.

Он смотрел на своё отражение, и отражение смотрело на него. Никаких видений. Только он сам. Только тишина.

— Здравствуй, — сказал он своему отражению. — Давно не виделись.

Отражение не ответило. Оно только смотрело — устало, спокойно, без страха.

Эйнар опустил тряпку обратно, пригладил ладонью, подогнул края.

Потом подошёл к печи, налил ковш горячего настоя, выпил залпом. Горечь обожгла горло, и это было хорошо. Боль от горячего отвлекала от мыслей.

XIX.

Он лёг на лежанку, натянул овчину до подбородка. Печь потрескивала. Ветер за стеной стихал. Где-то далеко в лесу ухнула сова — один раз, коротко, и замолкла.

Эйнар закрыл глаза.

— Я не хочу больше видеть, — прошептал он в темноту. — Не хочу знать, кто умрёт завтра. Не хочу смотреть в отражения и бояться. Я устал.

Тишина была ответом.

Никто не обещал, что дар можно отдать обратно. Никто не говорил, что будет легко. Он сам выбрал эту жизнь — не выбрал, конечно, она сама его выбрала, но он мог бы сдаться, умереть, уйти в лес и не вернуться. Он не сдался. Он выжил. И теперь сидел здесь, в своей убогой хижине, на отшибе Серых Холмов, и боялся смотреть в ведро с водой.

— Завтра будет новый день, — сказал он. — И я снова пойду в лес. И буду охотиться. И буду жить. Потому что это всё, что я умею.

Он повернулся на бок, подложил ладонь под щёку. Овчина пахла дымом и потом — привычно, успокаивающе.

XX.

Сон пришёл не сразу.

Он лежал, слушал, как дышит печь, как потрескивают угли, как ветер гладит стены хижины, словно проверяя, не сломались ли они, не поддались ли морозу. И думал.

О матери, которая подарила ему кулон и тем самым открыла дверь в мир отражений.

Об отце, который молчал, когда нужно было говорить, и говорил, когда нужно было молчать.

О Торкеле, который утонул в проруби, потому что Эйнар увидел его смерть, но не смог предотвратить.

О людях, которые боялись его, потому что он видел то, чего не должны видеть люди.

И о себе. О том, кем он стал. Охотник. Изгой. «Сын Пепла». «Морок». Человек, который не смеет смотреться в зеркала, потому что в них — смерть.

— Но не только смерть, — вдруг сказал он вслух. — Я видел и другое. Старика на поляне. Себя. Умирающего с улыбкой. Может, там, в отражениях, есть не только конец. Может, есть и начало.

Он не знал, правда это или ложь. Но в этой мысли было что-то тёплое, что-то, что помогало уснуть.

Он провалился в сон, и во сне не было ни отражений, ни смертей. Только летний день, зелёная трава, серебряный кулон, блестящий на солнце, и мать, которая улыбается ему и говорит:

— Не бойся, сынок. Всё будет хорошо.

Он проснулся затемно, и на щеке его была влажная дорожка.

---

КОНЕЦ ГЛАВЫ 4

ГЛАВА 5. ТАНЕЦ ВОРОНОВ

Часть первая: Утро после воспоминаний

I

Он проснулся от того, что печь погасла.

Не от холода — холод был привычен, он научился спать в нём, как спят в мокрой одежде — смирно и без надежды на тепло. От тишины. От той особенной, липкой тишины, которая наступает, когда угли перестают потрескивать и даже ветер затихает, будто боится разбудить того, кто живёт в этой тишине. Тишина была плотной, почти осязаемой — её можно было резать ножом, как замёрзшее масло. Эйнар лежал и слушал, как внутри этой тишины рождаются другие звуки: собственное дыхание — хрипловатое, с левой стороны, там, где прошлой зимой прихватило лёгкие; редкие капли талой воды, падающие откуда-то с потолка — наверное, снег подтаял от вчерашнего тепла, а потом снова замёрз, и теперь потихоньку оттаивает; мышь, скребущаяся под полом, — глухо, настойчиво, будто она строит гнездо или грызёт корку забытой лепёшки.

Эйнар лежал на спине, глядя в потолок, где в щели между брёвнами серела ранняя заря. Небо только начинало светлеть — бледной, болезненной желтизной, которая не предвещала солнца, а обещала тяжёлый пасмурный день. Он не пошевелился. Тело было тяжёлым, налитым свинцом, будто он не спал, а провёл ночь, таская камни на гору. Голова гудела — глухо, с переливами, как далёкий колокол, который ударяют раз в минуту, и каждый удар отдаётся в висках, в затылке, в глазах.

Вчерашнее сидело в нём.

Он достал короб. Он развернул тряпицу. Он смотрел на осколок — нет, не смотрел, он только держал его в руке, зажмурившись, крепко-накрепко, так, что серебро впилось в ладонь острыми краями, оставив на коже красные полоски — следы, похожие на царапины от кошачьих когтей. Но память всё равно хлынула. Она не спрашивала разрешения. Она пришла сама, как приходит вода в прорванную плотину — неудержимо, яростно, сметая всё на своём пути.

Летний праздник. Запах жареного мяса и медовых лепёшек. Костёр, который ещё не зажгли, но уже сложили — высокий, из сосновых брёвен и берёзовых веток. Мать в белой рубахе, вышитой по вороту красными нитками. Кулон на её груди — серебряный, гладкий, с вырезанным на нём Древом жизни. Кулон, который блестел на солнце и отражал всё вокруг: небо, деревья, людей, детей, бегающих между взрослыми.

И он — маленький, семилетний, с пыльными коленями и разбитым локтем (упал с забора, когда гнался за ящерицей). Он смотрит на кулон. Он хочет его потрогать. Мать снимает цепочку, кладёт кулон на его ладонь — тяжёлый, прохладный, скользкий. И в этой гладкой поверхности, в этом маленьком серебряном зеркальце, он видит не себя — прорубь, зимний лес, мальчика, который тонет в чёрной воде. Торкеля. Сына кузнеца. Торкеля, который стоит на бревне над рекой и смеётся, а через минуту — нет, через пять месяцев — будет лежать на льду, синий, холодный, мёртвый, с открытыми глазами, полными ужаса.

Эйнар не хотел вспоминать. Но память была сильнее его воли.

Он видел лица — матери, отца, кузнеца, который разбил кулон молотом на наковальне. Слышал звон серебра — резкий, высокий, похожий на крик. Чувствовал запах — дыма, пота, страха. Тот самый запах, который преследовал его всю жизнь, который въелся в одежду, в стены хижины, в кожу. Запах человека, который знает, что его боятся, и ничего не может с этим сделать.

Эйнар закрыл глаза снова, но веки не спасали от воспоминаний. Они были под веками, в темноте, на внутренней стороне черепа — яркие, болезненные, как ожог, который не заживает годами. Он знал: чтобы прогнать их, нужно встать. Нужно двигаться. Нужно делать что-то руками — колоть дрова, скоблить шкуры, месить тесто. Что угодно, только не лежать и не вспоминать.

— Вставать, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо, с хрипотой. — Вставай, Сын Пепла. День не ждёт.

Он сел, свесил ноги с лежанки. Пол был холодным — пятки нащупали знакомые неровности: ямку у левой ножки, камешек, вмёрзший в землю, ложбинку, которую протоптали его собственные шаги за десять лет. Он пошевелил пальцами ног в шерстяных носках. Носки были штопаные, в трёх местах, дыра на правом мизинце снова расползлась — нужно было зашить, но не сегодня. Сегодня нужно было идти в лес. Лес лечил. Лес заставлял забывать.