Чужая станция.

Алексей Александрович, сам того не замечая, говорил совсем не то, что планировал.

– Мне нечего сказать. Да и… – вдруг быстро сказала она, с трудом сдерживая улыбку, – правда, пора спать.

Алексей Александрович вздохнул и, ничего не сказав, пошел в спальню.

Когда она вошла, он уже лежал в постели. Губы его были плотно сжаты, и он не смотрел на нее. Анна легла на свою кровать и ждала, что он снова заговорит. Она и боялась этого, и хотела этого одновременно. Но он молчал. Она долго лежала неподвижно и забыла о нем. Она думала о другом, она видела его, и ее сердце наполнялось волнением и запретной радостью. Вдруг она услышала ровный и спокойный храп. В первую секунду Алексей Александрович будто испугался своего храпа и затих, но, переждав пару вздохов, храп возобновился с новой, спокойной уверенностью.

– Поздно, поздно, уже поздно, – прошептала она с улыбкой. Она долго лежала неподвижно с открытыми глазами, блеск которых, казалось, она видела даже в темноте.

X.

С того самого вечера для Игоря Петровича и его жены началась совсем иная жизнь. Внешне ничего не изменилось. Марина, как и прежде, посещала светские мероприятия, особенно часто бывала у своей подруги Вероники, и, как назло, везде пересекалась с Кириллом. Игорь Петрович, конечно, замечал это, но не знал, что предпринять. На все его попытки поговорить по душам она отвечала непроницаемой стеной какого-то нарочитого, даже вызывающего веселья. Внешне все оставалось как прежде, но их внутренние отношения словно надломились. Игорь Петрович, такой уверенный и влиятельный в своей работе, в этой ситуации чувствовал себя совершенно беспомощным. Как вол, покорно опустив голову, он ждал удара, который, как он чувствовал, уже занесен над ним. Каждый раз, когда он начинал думать об этом, он понимал, что нужно попытаться еще раз, что добротой, лаской, убеждением еще можно попытаться ее спасти, заставить одуматься, и каждый день он собирался с ней поговорить. Но каждый раз, когда он начинал говорить, он чувствовал, что тот дух неискренности и обмана, который, казалось, овладел ею, начинал овладевать и им самим, и он говорил совсем не то и совсем не тем тоном, каким хотел. Он говорил с ней невольно своим привычным тоном снисходительной иронии над тем, кто бы так говорил. А в этом тоне невозможно было сказать то, что действительно нужно было сказать.

XI.

То, что почти год для Кирилла было единственным желанием, затмившим все прежние цели и стремления; то, что для Марины было невозможной, пугающей и оттого еще более желанной мечтой о счастье, – это желание исполнилось. Бледный, с дрожащей челюстью, он стоял над ней и умолял ее успокоиться, сам не зная, как и чем ей помочь.

– Марина! Марина! – повторял он дрожащим голосом. – Марина, прошу тебя, ради всего святого…

Но чем громче он говорил, тем ниже она опускала свою когда-то гордую, веселую, а теперь сломленную голову, и она вся сгибалась и сползала с дивана, на котором сидела, на пол, к его ногам; она упала бы на ковер, если бы он не поддержал ее.

– Боже мой! Прости меня! – всхлипывая, говорила она, прижимая его руки к своей груди.

Она чувствовала себя такой виноватой и опозоренной, что ей оставалось только унижаться и просить прощения; а в жизни теперь, кроме него, у нее никого не было, так что она и к нему обращала свои мольбы. Она, глядя на него, физически ощущала свое унижение и больше не могла произнести ни слова. Он же чувствовал себя так, как, наверное, чувствует себя убийца, глядя на тело своей жертвы. Этим телом, лишенным жизни, была их любовь, первый, самый чистый период их отношений. Было что-то ужасное и отвратительное в воспоминаниях о том, какой страшной ценой стыда было заплачено за это. Стыд перед собственной духовной наготой давил ее и передавался ему. Но, несмотря на весь ужас убийцы перед телом убитого, нужно резать его на куски, прятать следы, нужно пользоваться тем, что убийца приобрел своим злодеянием.

Она чувствовала себя такой виноватой, словно совершила преступление. Оставалось только просить прощения, унижаться. Сейчас, кроме него, у неё никого не было, и мольба о прощении была обращена только к нему. Смотря на него, она физически ощущала своё унижение и не могла больше ничего сказать. А он чувствовал себя убийцей, смотрящим на тело, которое сам лишил жизни. Этим телом, лишенным жизни, была их любовь, первый период их отношений. Воспоминания о том, какой ценой стыда заплачено за это, были ужасны и отвратительны. Стыд перед своей духовной наготой давил на неё и передавался ему. Но, несмотря на ужас убийцы перед телом убитого, нужно разрезать его на куски, спрятать, использовать то, что убийца получил от убийства.

И с озлоблением, почти со страстью, убийца бросается на это тело, тащит, режет его. Так и он покрывал поцелуями её лицо и плечи. Она держала его руку и не двигалась. Да, эти поцелуи — то, что куплено этим стыдом. Да, и эта рука, которая теперь всегда будет моей, — рука моего сообщника. Она подняла руку и поцеловала её. Он опустился на колени, хотел видеть её лицо, но она прятала его и молчала. Наконец, словно сделав над собой усилие, она поднялась и оттолкнула его. Лицо её было по-прежнему красиво, но от этого ещё более жалко.

— Всё кончено, — сказала она. — У меня ничего нет, кроме тебя. Помни это.

— Я не могу не помнить того, что стало моей жизнью. За минуту этого счастья...

— Какое счастье! — с отвращением и ужасом сказала она, и её ужас невольно передался ему. — Ради Бога, ни слова, ни слова больше.

Она быстро встала и отошла от него.

— Ни слова больше, — повторила она и с выражением холодного отчаяния, странным для него, рассталась с ним. Она чувствовала, что сейчас не может выразить словами то чувство стыда, радости и ужаса перед вступлением в новую жизнь, не хотела говорить об этом, опошлять это чувство неточными словами. Но и потом, и на следующий, и на третий день она не только не нашла слов, чтобы выразить всю сложность этих чувств, но и не находила мыслей, чтобы обдумать всё, что творилось в её душе.

Она говорила себе: "Нет, сейчас я не могу об этом думать; потом, когда я успокоюсь". Но это спокойствие для мыслей никак не наступало. Каждый раз, когда ей приходила мысль о том, что она сделала, что с ней будет и что она должна сделать, её охватывал ужас, и она отгоняла эти мысли.

— Потом, потом, — говорила она, — когда я успокоюсь.

Зато во сне, когда она не владела своими мыслями, её положение представало во всей безобразной наготе. Один и тот же сон почти каждую ночь посещал её. Ей снилось, что оба её мужа вместе, что оба осыпают её ласками. Алексей Александрович плакал, целуя её руки, и говорил: "Как хорошо теперь!" И Алексей Вронский был тут же, и он тоже был её мужем. И она, удивляясь тому, что прежде казалось ей невозможным, объясняла им, смеясь, что это гораздо проще и что они оба теперь довольны и счастливы. Но этот сон, как кошмар, давил на неё, и она просыпалась в ужасе.

XII.

Ещё после возвращения из Москвы, когда Лёвин вздрагивал и краснел, вспоминая отказ, он говорил себе: "Так же краснел, когда завалил сопромат в институте. Думал, жизнь кончена. Так же переживал, когда подвёл сестру с волонтёрской помощью. И что? Время прошло, удивляюсь, как это меня волновало. Так и с этим будет. Забуду".

Но прошло три месяца, а он не забыл. Боль никуда не делась. Он, мечтавший о семье, чувствовавший себя готовым, всё ещё один, и женитьба дальше, чем когда-либо. Он чувствовал, как и все вокруг, что не дело в его годы одному. Помнил, как перед поездкой в Москву сказал своему механизатору Николаю, простому мужику, с которым любил поговорить: "Николай, думаю жениться". А Николай ответил, как о деле решённом: "Давно пора, Константин Дмитриевич". Но женитьба теперь казалась невозможной. Место занято. И когда он представлял на месте Кити кого-то из знакомых девушек, понимал, что это не то. К тому же, отказ и его роль в этом мучили стыдом. Сколько ни говорил себе, что не виноват, воспоминание, как и другие стыдные моменты, заставляло вздрагивать и краснеть. В прошлом были поступки, за которые должна мучить совесть, но они не терзали так, как эти мелочи. Эти раны не заживали. И теперь к ним добавился отказ и жалкое положение, в котором он предстал перед другими в тот вечер. Но время и работа делали своё. Тяжёлые воспоминания постепенно заслонялись событиями деревенской жизни. С каждой неделей он реже вспоминал о Кити. Ждал новостей о её свадьбе, надеясь, что это, как удаление зуба, вылечит его.

Прошло три месяца, но боль не утихла. Воспоминания о ней, как и в первые дни, терзали его. Он не мог успокоиться. Мечтал о семье, чувствовал себя готовым к этому шагу, но оставался один, и женитьба казалась дальше, чем когда-либо. Он остро ощущал, как и все вокруг, что в его возрасте одиночество – это неправильно. Помнил, как перед отъездом в Москву сказал своему механизатору Николаю, простому парню, с которым любил поговорить: «Вот, Николай, думаю жениться». И Николай ответил, как о деле, не вызывающем сомнений: «Давно пора, Константин Дмитриевич». Но теперь женитьба стала казаться нереальной. Место было занято, и когда он представлял на этом месте кого-то из знакомых девушек, понимал, что это невозможно. К тому же, воспоминание об отказе и о той роли, которую он сыграл тогда, жгло его стыдом. Как бы он ни убеждал себя, что не виноват, это воспоминание, наряду с другими подобными, заставляло его вздрагивать и краснеть. В прошлом были поступки, за которые совесть должна была бы мучить его сильнее, но именно эти мелочные, стыдные воспоминания терзали его больше всего. Эти раны не заживали. И теперь к ним добавился отказ и то жалкое положение, в котором он предстал перед другими в тот вечер. Но время и работа делали свое. Тяжелые воспоминания постепенно заслонялись незаметными, но важными событиями деревенской жизни. С каждой неделей он все реже вспоминал о Кити. Ждал новостей о ее свадьбе, надеясь, что это известие, как удаление зуба, исцелит его.

Тем временем пришла весна – прекрасная, дружная, без обманчивых обещаний, одна из тех редких весен, которым радуются и растения, и животные, и люди. Эта весна еще больше воодушевила Левина и укрепила его в намерении отказаться от прошлого, чтобы построить свою одинокую жизнь твердо и независимо. Многие из планов, с которыми он вернулся в деревню, не были реализованы, но главное – чистота жизни – была соблюдена. Он не испытывал того стыда, который обычно мучил его после падений, и мог смело смотреть людям в глаза. Еще в феврале он получил письмо от Марии Николаевны о том, что здоровье брата Николая ухудшается, но он отказывается лечиться. Левин поехал в Москву, уговорил брата проконсультироваться с врачом и поехать на лечение за границу. Ему удалось убедить брата и дать ему денег в долг, не раздражая его, и этим он был доволен. Помимо хозяйства, требовавшего особого внимания весной, и чтения, Левин начал писать работу об экономике, в которой хотел показать, что характер рабочего следует рассматривать как данность, как климат и почву, и что все положения экономической науки должны выводиться не только из данных о почве и климате, но и из данных о характере рабочего. Так что, несмотря на уединение, его жизнь была чрезвычайно насыщенной, и лишь изредка он испытывал потребность поделиться своими мыслями с кем-нибудь, кроме Агафьи Михайловны, хотя и с ней он иногда рассуждал о физике, экономике и особенно о философии. Философия была любимым предметом Агафьи Михайловны.

Между тем, пришла весна – стремительная, настоящая, без этих обманчивых оттепелей, когда все радуются: и деревья, и звери, и люди. Эта весна только укрепила Левина в его желании начать жизнь заново, построить что-то прочное, свое. Пусть не все планы, с которыми он вернулся в деревню, удалось реализовать, но главное – он старался жить честно. Больше не было стыда, который преследовал его раньше, он мог смотреть людям в глаза. Еще в феврале пришло письмо от Марьи Николаевны: брату Николаю все хуже, но лечиться он не хочет. Левин поехал в Москву, уговорил брата сходить к врачу и поехать на воды за границу. Он сумел убедить его, не задев гордости, даже денег дал в долг на поездку. Этим он был доволен. Кроме хозяйства, которое весной требовало особого внимания, кроме чтения, Левин этой зимой начал писать статью об экономике. Его идея была в том, что характер работника нужно учитывать как данность, как климат или почву. И что все научные выводы в экономике должны исходить не только из свойств почвы и климата, но и из особенностей менталитета, характера людей, которые на этой земле работают. Так что, несмотря на уединение, или благодаря ему, жизнь его была полна. Только иногда накатывало желание поделиться мыслями, которые роились в голове, с кем-то, кроме Агафьи Михайловны. Хотя и с ней он иногда рассуждал о физике, экономике и особенно о философии – это был ее любимый предмет.

Весна задерживалась. Последние недели поста стояли ясные, морозные дни. Днем солнце пригревало, но ночью температура опускалась до минус семи; наст был такой, что можно было ездить на машинах прямо по полю. Пасху отмечали еще на снегу. А потом вдруг, на второй день праздника, подул теплый ветер, небо затянуло тучами, и три дня и три ночи лил теплый, сильный дождь. В четверг ветер стих, опустился густой серый туман, словно скрывая перемены, происходящие в природе. В тумане вода прибывала, трещали и двигались льдины, мутные потоки неслись все быстрее, и прямо на Красную горку туман рассеялся, тучи разбежались, выглянуло солнце, и пришла настоящая весна. Утром яркое солнце быстро растопило тонкий лед, покрывавший лужи, и теплый воздух задрожал от испарений пробуждающейся земли. Зазеленела старая трава и пробивалась молодая, набухли почки на кустах смородины и калины, на березах появились липкие листочки, и над золотыми цветами ивы жужжали пчелы. В небе пели жаворонки, над полями плакали чибисы, высоко в небе летели журавли и гуси, перекликаясь весенними криками. На выгонах мычали коровы, облезлые после зимы, вокруг них прыгали ягнята, а по просыхающим тропинкам бегали босоногие дети. На пруду слышались веселые голоса женщин, стирающих белье, во дворах стучали топоры – мужики чинили технику к посевной. Пришла настоящая весна.

XIII.

Лёвин натянул высокие берцы и впервые надел не бушлат, а армейскую куртку, и пошёл по хозяйству, перешагивая через ручьи, слепившие глаза блеском на солнце, ступая то на ледок, то в липкую грязь.

Весна – время планов и надежд. И, выйдя во двор, Лёвин, как дерево весной, ещё не знающее, куда и как разрастутся его молодые побеги и ветви, заключённые в набухших почках, сам толком не знал, за какие проекты в любимом его хозяйстве он возьмётся сейчас, но чувствовал, что он полон планов и самых радужных ожиданий. Первым делом он пошёл к скотине. Коровы были выпущены на выгул и, сияя перелинявшей гладкой шерстью, греясь на солнце, мычали, просясь в поле. Полюбовавшись знакомыми ему до мельчайших подробностей коровами, Лёвин велел выгнать их в поле, а на выгул выпустить телят. Пастух весело побежал собираться в поле. Бабы-доярки, подбирая штаны, босыми, ещё белыми, незагоревшими ногами шлёпая по грязи, с прутьями бегали за мычавшими, обезумевшими от весенней радости телятами, загоняя их во двор.

Полюбовавшись на приплод этого года, который был необыкновенно хорош, – ранние телята были с мужицкую корову, Павина дочка, трёх месяцев, была ростом с годовалых, – Лёвин велел вынести им наружу корыто и задать сено за решётки. Но оказалось, что сделанные с осени решётки, не использовавшиеся зимой на выгуле, были поломаны. Он послал за плотником, который по разнарядке должен был чинить молотилку. Но оказалось, что плотник чинил бороны, которые должны были быть починены ещё с Масленицы. Это очень расстроило Лёвина. Расстраивало, что повторялась эта вечная неряшливость хозяйства, с которой он столько лет боролся всеми силами. Решётки, как он узнал, ненужные зимой, были перенесены в рабочую конюшню и там поломаны, так как они и были сделаны на скорую руку, для телят. Кроме того, из этого же следовало, что бороны и все сельскохозяйственные орудия, которые велено было осмотреть и починить ещё зимой и для которых нарочно были наняты три плотника, не были починены, и бороны всё ещё чинили, когда нужно было срочно ехать боронить. Лёвин послал за управляющим, но тут же и сам пошёл искать его. Управляющий, сияя так же, как и всё в этот день, в обшитом овчиной полушубке шёл с гумна, ломая в руках соломинку.

– Почему плотник не на молотилке?

– Да я хотел вчера доложить: бороны починить надо. Ведь вот пахать.

– Да зимой-то что ж?

– Да вам на что угодно плотника?

– Где решётки с телячьего двора?

– Приказал снести на места. Что прикажете с этим народом! – сказал управляющий, махнув рукой.

– Не с этим народом, а с этим управляющим! – сказал Лёвин, вспыхнув. – Ну для чего я вас держу! – закричал он. Но вспомнив, что этим не поможешь, остановился на полуслове и только вздохнул. – Ну что, сеять можно? – спросил он, помолчав.

– Завтра или послезавтра можно будет за Туркиным.

– А клевер?

– Послал Василия с Мишкой, рассевают. Не знаю только, пройдут ли: топко.

– На сколько гектаров?

– На шесть.

– Почему же не на все? – вскрикнул Лёвин.

То, что клевер сеяли только на шести, а не на двадцати гектарах, было ещё досаднее. Посев клевера, и по теории, и по его собственному опыту, бывал хорош только тогда, когда сделан как можно раньше, почти по снегу. И Лёвин никак не мог этого добиться.

– Людей нет. Что прикажете с этими людьми делать? Трое не вышли. Вот и Семён...

– Ну, вы бы отстранили от соломы.

– Да я и то отстранил.

– Где же люди?

— Где все?

— Пятеро компот делают, — это он про компост, — четверо зерно перебирают. Как бы не сопрело, Константин Дмитриевич.

Лёвин прекрасно знал, что "как бы не сопрело" означало, что посевной овес уже испортили. Опять не сделали, как он велел.

— Я еще весной говорил, трубы! — воскликнул он.

— Не волнуйтесь, все успеем.

Лёвин сердито махнул рукой, пошел к амбарам проверить овес и вернулся к конюшне. Овес пока не испортился. Но рабочие пересыпали его лопатами, хотя можно было сразу ссыпать в нижний амбар. Распорядившись насчет этого и выделив двух рабочих для посева клевера, Лёвин немного успокоился. Да и день был такой хороший, что сердиться не хотелось.

— Игнат! — крикнул он кучеру, который с засученными рукавами у колодца мыл машину. — Оседлай мне...

— Кого прикажете?

— Да хоть "Колпика".

— Слушаюсь.

Пока седлали лошадь, Лёвин снова подозвал приказчика, чтобы помириться с ним, и заговорил о предстоящих весенних работах и планах.

Вывоз навоза начать пораньше, чтобы до сенокоса все закончить. А дальнее поле пахать плугами без перерыва, чтобы оставить под паром. Сенокос убрать не исполу, а своими работниками.

Приказчик слушал внимательно и старался одобрить предложения хозяина, но у него был такой знакомый Лёвину и всегда раздражающий его безнадежный вид. Вид этот говорил: все это хорошо, да как получится. Ничто так не огорчало Лёвина, как этот тон. Но такой тон был у всех приказчиков, сколько их у него ни было. У всех было такое отношение к его планам, и поэтому он уже не сердился, а огорчался и чувствовал себя еще более готовым к борьбе с этой стихийной силой, которую он иначе не мог назвать, как "как получится", и которая постоянно ему противостояла.

— Как успеем, Константин Дмитриевич, — сказал приказчик.

— Почему не успеете?

— Рабочих надо еще человек пятнадцать нанять. Вот не идут. Сегодня приходили, семьдесят тысяч просят за сезон.

Лёвин замолчал. Опять эта сила. Он знал, что сколько ни пытались, больше сорока человек нанять не удавалось за нормальную цену. Сорок нанимались, а больше нет. Но он все равно не мог не бороться.

— Пошлите в Суры, в Чефировку, если не придут. Надо искать.

— Послать-то пошлю, — уныло сказал Василий Федорович. — Да и техника изнашивается.

— Купим новую. Да я знаю, — добавил он смеясь, — вы все подешевле да похуже, но в этом году я вам не дам по-своему делать. Все буду сам контролировать.

— Да вы и так, кажется, мало спите. Нам спокойнее, когда хозяин рядом...

— Так клевер за Березовым Долом посеяли? Поеду посмотрю, — сказал он, садясь на небольшого буланого "Колпика", которого подвел кучер.

— Через ручей не проедете, Константин Дмитриевич, — крикнул кучер.

— Ну, тогда лесом.

И бодрой рысью доброй, отдохнувшей лошадки, фыркающей над лужами и просящей поводья, Лёвин поехал по грязи двора за ворота, в поле.

И рысцой, на доброй, застоявшейся кобылке, пофыркивающей над лужами и просящей повод, Левин выехал со двора в поле.

Если Левину было приятно на скотном дворе, то в поле стало еще лучше. Мерно покачиваясь в седле, вдыхая теплый, свежий запах земли, проезжая через рощицу по остаткам снега, он радовался каждому дереву, каждой набухшей почке. Когда он выехал из рощи, перед ним открылась огромная панорама: ровный, бархатный ковер зелени, без проплешин, лишь кое-где в низинах виднелись островки тающего снега. Его не рассердили ни лошадь с жеребенком, топтавшие посевы (он велел прогнать их встретившемуся мужику), ни глуповатый ответ мужика Игната, которого он спросил: «Что, Игнат, скоро сеять?» – «Надо сначала вспахать, Константин Дмитриевич», – ответил Игнат. Чем дальше он ехал, тем веселее становилось, и хозяйственные планы рождались один лучше другого: обсадить поля ивами по южной стороне, чтобы снег не залеживался; разделить поля на шесть под навоз и три под травы, построить коровник в дальнем конце поля и выкопать пруд, а для удобрения сделать переносные загоны для скота. И тогда 300 гектаров пшеницы, 100 картофеля и 150 клевера, и ни одного истощенного гектара.

С такими мечтами, осторожно поворачивая лошадь по межам, чтобы не повредить посевы, он подъехал к рабочим, сеявшим клевер. Телега с семенами стояла не на меже, а прямо на пашне, и озимые были изрыты колесами. Оба рабочих сидели на меже, видимо, курили одну сигарету на двоих. Земля в телеге, смешанная с семенами, была не размята, а слежалась комьями. Увидев хозяина, Василий пошел к телеге, а Мишка принялся сеять. Это было нехорошо, но Левин редко сердился на рабочих. Когда Василий подошел, Левин велел ему убрать телегу на межу.

– Да ладно, Константин Дмитриевич, примнётся, – ответил Василий.

– Пожалуйста, не спорь, – сказал Левин, – а делай, что говорят.

– Слушаюсь, – ответил Василий и взялся за уздечку. – А семена, Константин Дмитриевич, – сказал он заискивающе, – первый сорт! Только ходить тяжело, по килограмму грязи на каждом ботинке.

– А почему у вас земля не просеяна? – спросил Левин.

– Да мы разминаем, – ответил Василий, набирая семена и растирая землю в ладонях.

Василий не был виноват, что ему насыпали непросеянной земли, но все равно было досадно.

Уже не раз испытав действенный способ заглушить досаду и все, что кажется плохим, обратить в хорошее, Левин и сейчас прибегнул к нему. Он посмотрел, как шагал Мишка, ворочая огромные комья земли, налипавшие на сапоги, слез с лошади, взял у Василия сеялку и пошел сеять сам.

– Где ты остановился?

Василий указал на след от ноги, и Левин пошел, как умел, разбрасывать землю с семенами. Ходить было трудно, как по болоту, и Левин, пройдя полосу, вспотел и, остановившись, отдал сеялку.

– Ну, барин, летом чур меня не ругать за эту полосу, – сказал Василий.

– А что? – весело сказал Левин, чувствуя, что средство подействовало.

— А что? — весело сказал Лёвин, чувствуя, как поднимается настроение.

— Да вот, на посевы посмотрите. Отлично вышло. Вы гляньте, где я весной сеял. Как все ровненько! Я, Константин Дмитриевич, как для родного отца стараюсь. Сам не люблю халтурить и другим не даю. Хозяину хорошо, и нам хорошо. Как глянешь вон туда, — сказал Василий, указывая на поле, — душа радуется.

— Весна и правда хороша, Василий.

— Да уж такая весна, старики не припомнят. Я вот дома был, там у нас дед тоже пшеницы немного посеял. Говорит, от сорняков не отличишь.

— А вы давно пшеницу сеете?

— Да вы же меня научили позапрошлой весной; вы же мне семена дали. Часть продали, остальное посеяли.

— Ну, смотри, комья разбивай, — сказал Лёвин, подходя к лошади, — и за Мишкой следи. А если всходы хорошие будут, премию дам.

— Благодарим покорно. Мы вами и так довольны.

Лёвин сел на лошадь и поехал на поле, где в прошлом году клевер рос, и на то, которое под яровую пшеницу подготовили.

Клевер после уборки урожая отлично взошел. Он уже весь ожил и зеленел сквозь прошлогодние стебли пшеницы. Лошадь проваливалась по ступицу, и каждая нога ее хлюпала, вырываясь из оттаявшей земли. По пахоте и вовсе не проехать: держало только там, где ледок остался, а в оттаявших бороздах нога вязла выше ступицы. Пахота отличная; через пару дней можно бороновать и сеять. Всё прекрасно, всё радовало. Назад Лёвин поехал через ручей, надеясь, что вода спала. И правда, переехал и вспугнул двух уток. «Должны быть и вальдшнепы», подумал он и у поворота к дому встретил егеря, который подтвердил его предположение.