Чужая станция.

Лёвин поехал рысью домой, чтобы успеть пообедать и подготовить ружьё к вечеру.

XIV.

Подъезжая к дому в отличном настроении, Лёвин услышал звон колокольчика со стороны главных ворот.

«Да, это с вокзала», — подумал он, — как раз время прибытия электрички из Москвы... Кто бы это? Вдруг Николай? Он говорил: может, поеду на воды, а может, к тебе приеду». Ему стало немного тревожно, что приезд брата Николая нарушит его весеннее настроение. Но ему стало стыдно за это чувство, и он как бы раскрыл свои душевные объятия и с радостью ожидал брата. Он пришпорил лошадь и, выехав из-за акаций, увидел подъезжающую машину от вокзала и человека в куртке. Это не был брат. «Эх, если бы кто-нибудь приятный приехал, с кем можно поговорить», подумал он.

— А! — радостно закричал Лёвин, поднимая руки вверх. — Вот это гость! Как я рад тебе! — воскликнул он, узнав Степана Аркадьича.

«Узнаю, вышла она замуж или нет», подумал он.

И в этот прекрасный весенний день он почувствовал, что воспоминания о ней совсем не причиняют боли.

— Что, не ждал? — сказал Степан Аркадьич, вылезая из машины, с грязью на лице, но сияющий весельем и здоровьем. — Приехал тебя видеть — раз, — сказал он, обнимая и целуя его, — на охоту с тобой сходить — два, и землю продать — три.

— Отлично! А как весна? Как ты доехал?

— По бездорожью, Константин Дмитриевич, — ответил знакомый водитель.

— Ну, я очень, очень рад тебе, — искренне улыбаясь детской улыбкой, сказал Лёвин.

— Ну, я очень, очень рад тебе, — сказал Лёвин, искренне улыбаясь, как ребенок.

Лёвин проводил гостя в комнату для приезжих, куда уже внесли вещи Степана Аркадьича: рюкзак, чехол с ружьем, подсумок для сигар. Оставив его умываться и переодеваться, Лёвин забежал в контору, дать указания по поводу пахоты и клевера. Агафья Михайловна, всегда переживавшая за честь дома, встретила его в прихожей вопросами об обеде.

— Как хотите, только побыстрее, — ответил он и пошел к приказчику.

Когда Лёвин вернулся, Степан Аркадьич, свежий, причесанный и сияющий улыбкой, выходил из комнаты. Вместе они поднялись наверх.

— Ну, как я рад, что добрался до тебя! Теперь я пойму, чем ты тут занимаешься. Право, завидую тебе. Какой дом, как тут славно! Светло, уютно, — говорил Степан Аркадьич, забывая, что не всегда бывает весна и солнечные дни, как сегодня. — И твоя Агафья Михайловна – просто прелесть! Конечно, симпатичная горничная в фартучке была бы уместнее, но для твоего аскетичного образа жизни – это идеально.

Степан Аркадьич рассказал много новостей, особенно интересной для Лёвина была новость о том, что его брат, Сергей Иванович, собирается приехать к нему в деревню этим летом.

О Китти и Щербацких Степан Аркадьич не сказал ни слова, лишь передал привет от жены. Лёвин был благодарен ему за деликатность и очень рад гостю. Как всегда, за время уединения у него накопилось множество мыслей и чувств, которыми он не мог поделиться с окружающими. Теперь он изливал Степану Аркадьичу и поэтическую радость весны, и неудачи, и планы хозяйства, и размышления о прочитанных книгах, и особенно идею своего сочинения, основу которого, хотя он сам этого не замечал, составляла критика всех старых подходов к ведению хозяйства. Степан Аркадьич, всегда приятный и понимающий, в этот приезд был особенно мил, и Лёвин заметил в нем новую, польстившую ему черту – уважение и даже нежность.

Старания Агафьи Михайловны и повара сделать обед особенно хорошим привели лишь к тому, что оба проголодавшихся приятеля, набросившись на закуски, наелись хлеба с маслом, домашней колбасы и соленых грибов. Лёвин велел подавать суп без пирожков, которыми повар хотел удивить гостя. Но Степан Аркадьич, привыкший к другой еде, все находил превосходным: и травяной чай, и хлеб, и масло, и колбасу, и грибы, и зеленые щи, и курицу в сливочном соусе, и крымское белое вино – все было чудесно.

— Отлично, отлично, — говорил он, закуривая толстую папиросу после жаркого. — Я словно с поезда после шума и тряски попал на тихий берег. Так ты говоришь, что нужно изучать особенности работников и, исходя из этого, выбирать методы ведения хозяйства? Я в этом деле профан, но мне кажется, что теория и ее применение повлияют и на самих работников.

— Да, но погоди: я говорю не о политической экономии, а о науке ведения хозяйства. Она должна быть как естественные науки – наблюдать за происходящими явлениями, изучать работников с их экономическими, этнографическими...

В это время вошла Агафья Михайловна с вареньем.

— Ну, Агафья Михайловна, — сказал ей Степан Аркадьич, целуя кончики своих пухлых пальцев, — какая у вас колбаса, какой травяной чай!... А что, Костя, не пора ли? — добавил он.

Лёвин взглянул в окно на солнце, садящееся за оголенные верхушки леса.

— Пора, пора, — сказал он. — Кузьма, запрягай машину! — и побежал вниз.

– Пора, пора, – сказал он. – Кузьма, готовь "Хайлюкс"! – и побежал вниз по лестнице.

Спустившись, Степан Аркадьевич лично снял брезентовый чехол с кейса и, открыв его, принялся собирать свой дорогущий, навороченный карабин. Кузьма, предвкушавший щедрые чаевые, не отходил от него, подавая то носки, то берцы, позволяя себя обхаживать.

– Костя, если приедет этот, из "Агро-Ресурса" – я его жду сегодня, – прими, подожди…

– Ты что, ему лес продаешь?

– Да. Ты его знаешь?

– Еще бы. Мы с ним "закрыли вопрос" по зерну.

Степан Аркадьевич усмехнулся. "Закрыть вопрос" было любимым выражением этого агрария.

– Да, он забавно выражается. Поняла, куда хозяин собрался! – добавил он, потрепав по холке Лайку, которая, повизгивая, крутилась у ног Левина, лизала то его руку, то берцы, то чехол карабина.

"Буханка" уже стояла у подъезда, когда они вышли.

– Я велел подать, хотя тут недалеко; может, пешком прогуляемся?

– Не, лучше поедем, – ответил Степан Аркадьевич, направляясь к машине. Усевшись, он укрыл ноги пледом из искусственного меха и закурил сигару. – Как ты не куришь! Сигара – это не просто удовольствие, это венец и символ удовольствия. Вот это жизнь! Как же я хочу так жить!

– Так кто тебе мешает? – улыбнулся Левин.

– Нет, ты счастливый человек. Все, что любишь, у тебя есть. Лошадей любишь – есть, собаки – есть, охота – есть, хозяйство – есть.

– Может, потому, что я радуюсь тому, что у меня есть, и не горюю о том, чего нет, – ответил Левин, вспомнив о Кити.

Степан Аркадьевич понял его, взглянул, но промолчал.

Левин был благодарен Облонскому за то, что тот, с присущим ему тактом, заметив, что Левин избегает разговоров о Щербацких, не затрагивал эту тему; но теперь Левину самому хотелось узнать то, что его мучило, но он не решался заговорить.

– Ну, как твои дела? – спросил Левин, подумав о том, как нехорошо с его стороны думать только о себе.

Глаза Степана Аркадьевича весело блеснули.

– Ты же не понимаешь, как можно любить круассаны, когда есть армейский сухпай, – по-твоему, это преступление; а я не представляю жизни без любви, – ответил он, истолковав вопрос Левина по-своему. – Что поделать, я так устроен. И, право, это так мало кому вредит, а мне столько удовольствия…

– Что, опять кто-то новенький? – поинтересовался Левин.

– Есть, брат! Знаешь, есть такой тип женщин, как из телеграм-каналов… женщин, которые снятся… Так вот, эти женщины встречаются и в реале… и они ужасны. Женщина, понимаешь, это такой объект, что, сколько ты ее ни изучай, всегда найдешь что-то новое.

– Так, может, лучше и не изучать?

– Нет. Один математик сказал, что наслаждение не в открытии истины, а в ее поиске.

Левин слушал молча, и, несмотря на все усилия, он никак не мог понять чувства приятеля и прелесть изучения таких женщин.

XV.

Место пристрелки было недалеко, у речки, в мелком осиннике. Подъехав к лесу, Левин вылез из машины и провел Облонского к краю полянки, уже оттаявшей от снега. Сам он вернулся к другой стороне, к раздвоенной березе, прислонил карабин к развилке сухого сучка, снял куртку, затянул ремень и проверил свободу движений.

Место для засидки выбрали недалеко от речки, в молодом осиннике. Подъехав на внедорожнике к лесу, Лёвин вышел и провёл Облонского к краю поросшей мхом полянки, где уже сошёл снег и пробивалась первая трава. Сам он вернулся к раскидистой берёзе, прислонил карабин к стволу, снял куртку, расстегнул пояс и размял плечи.

Старая Ласка, неотступно следовавшая за ними, уселась напротив него, настороженно прислушиваясь. Солнце клонилось к горизонту, и в лучах заката берёзки, разбросанные по осиннику, чётко выделялись своими тонкими ветвями с набухшими почками.

Из глубины леса, где ещё лежал снег, чуть слышно журчали ручейки. Мелкие птахи щебетали, перелетая с дерева на дерево.

В промежутках полной тишины слышалось шуршание прошлогодней листвы, шевелившейся от таяния земли и пробивающейся травы.

"Вот это да! Слышно и видно, как трава растёт!" – подумал Лёвин, заметив, как сдвинулся мокрый осиновый лист подле молодого ростка. Он стоял, слушал и смотрел то на влажную землю, поросшую мхом, то на настороженную Ласку, то на простиравшееся перед ним море голых верхушек леса, то на затянутое белыми полосами облаков тускнеющее небо. Дрон-разведчик, неспешно махая винтами, пролетел высоко над лесом; другой точно так же пролетел в том же направлении и скрылся. Птицы всё громче и суетливее щебетали в чаще. Недалеко ухнул филин, и Ласка, вздрогнув, осторожно переступила несколько шагов и, склонив голову набок, стала прислушиваться. Из-за речки послышалась кукушка. Она два раза прокуковала обычным криком, а потом захрипела, заторопилась и сбилась.

– Ничего себе! Уже кукушка! – сказал Степан Аркадьич, выходя из-за куста.

– Да, я слышу, – ответил Лёвин, с неудовольствием нарушая тишину леса своим неприятным самому себе голосом. – Скоро начнётся.

Фигура Степана Аркадьича снова скрылась за кустом, и Лёвин увидел только яркий огонёк зажигалки, сменившийся красным угольком сигареты и сизым дымком.

Щёлк! Щёлк! – щёлкнули предохранители карабина Степана Аркадьича.

– А это что за звук? – спросил Облонский, обращая внимание Лёвина на протяжное гуканье, похожее на тонкий голосок жеребёнка.

– А, это не знаешь? Это самец косули. Сейчас начнётся! Слушай, летит! – почти вскрикнул Лёвин, снимая карабин с предохранителя.

Послышался далёкий, тонкий свист и, ровно в тот знакомый охотнику такт, через две секунды – другой, третий, и за третьим свистом уже слышно стало характерное воркованье.

Лёвин окинул взглядом небо справа и слева, и вот перед ним на мутно-голубом фоне, над переплетающимися ветвями осин, показалась летящая птица. Она летела прямо на него: близкие звуки воркованья, похожие на равномерное трение плотной ткани, раздались над самым ухом; уже был виден длинный клюв и шея птицы, и в тот момент, когда Лёвин прицелился, из-за куста, где стоял Облонский, сверкнула красная вспышка. Птица, как подкошенная, камнем рухнула вниз и снова взмыла вверх. Снова сверкнула вспышка, и послышался удар; и, трепеща крыльями, словно пытаясь удержаться в воздухе, птица замерла на мгновение и тяжело шлёпнулась на землю.

– Неужели промах? – крикнул Степан Аркадьич, которому из-за дыма ничего не было видно.

— Неужели промазал? — крикнул Степан Аркадьич, которому из-за дыма ничего не было видно.

— Вот он! — сказал Левин, показывая на Ласку. Та, приподняв одно ухо и энергично помахивая кончиком пушистого хвоста, неспешной походкой, словно растягивая удовольствие и как бы улыбаясь, несла подстреленную птицу хозяину. — Ну, я рад, что тебе повезло, — сказал Левин, ощущая укол зависти оттого, что не ему достался этот вальдшнеп.

— Плохой выстрел из правого ствола, — ответил Степан Аркадьич, перезаряжая ружье. — Ш-ш... летит.

И вправду, послышались пронзительные, быстро следующие друг за другом свисты. Два вальдшнепа, играя и догоняя друг друга, издавая только свист, а не хрип, пронеслись прямо над головами охотников. Раздались четыре выстрела, и вальдшнепы, словно ласточки, резко развернулись и исчезли из виду.

Тяга была отличная. Степан Аркадьич подстрелил еще двух, и Левин двух, одного из которых не смог найти. Стало темнеть. Яркая, серебристая Венера низко на западе уже сияла из-за берез своим нежным светом, а высоко на востоке переливался красными огнями мрачный Арктур. Левин пытался разглядеть звезды Большой Медведицы над головой, то находя их, то теряя. Вальдшнепы уже перестали летать, но Левин решил подождать еще, пока Венера, видимая им ниже ветки березы, не поднимется выше нее, и когда звезды Большой Медведицы станут отчетливо видны.

Венера уже поднялась выше ветки, ковш Большой Медведицы с его ручкой был полностью виден на темно-синем небе, но он все еще ждал.

— Может, пора? — спросил Степан Аркадьич.

В лесу было тихо, ни одна птица не шевелилась.

— Еще постоим, — ответил Левин.

— Как хочешь.

Они стояли теперь метрах в пятнадцати друг от друга.

— Стива! — неожиданно сказал Левин. — Что ж ты мне не рассказываешь, вышла твоя свояченица замуж или когда собирается?

Левин чувствовал себя настолько уверенным и спокойным, что, как ему казалось, никакой ответ не смог бы его взволновать. Но он никак не ожидал того, что услышал от Степана Аркадьича.

— И не думала, и не думает замуж, а она очень больна, и врачи отправили ее за границу. Даже опасаются за ее жизнь.

— Что ты! — воскликнул Левин. — Очень больна? Что с ней? Как она…

В этот момент Ласка, насторожив уши, посмотрела вверх в небо и укоризненно на них.

«Вот нашли время разговаривать, — словно думала она. — А он летит… Вот он, точно. Прозевают…»

Но в то же мгновение оба услышали резкий свист, который словно хлестнул их по ушам, и оба схватились за ружья, и две молнии сверкнули, и два выстрела прогремели одновременно. Высоко летевший вальдшнеп мгновенно сложил крылья и упал в чащу, пригибая тонкие ветки.

— Вот отлично! Общий! — воскликнул Левин и побежал с Лаской в чащу искать вальдшнепа. «Ах да, о чем это неприятном говорили? — вспомнил он. — Да, больна Кити… Ну что ж, очень жаль», — подумал он.

— А, нашла! Умница, — сказал он, вынимая из пасти Ласки теплую птицу и кладя ее в почти полный ягдташ. — Нашел, Стива! — крикнул он.

XVI.

Возвращаясь домой, Левин расспросил во всех подробностях о болезни Кити и планах Щербацких, и, хотя ему было бы стыдно в этом признаться, то, что он узнал, доставило ему удовольствие. Приятно и потому, что еще оставалась надежда, и еще приятнее оттого, что ей, той, которая причинила ему столько боли, сейчас плохо. Но когда Степан Аркадьич начал говорить о причинах болезни Кити и упомянул имя Вронского, Левин перебил его.

— Я не имею права знать семейные подробности, да и, честно говоря, не интересуюсь.

– Я, конечно, не имею права лезть в семейные дела, да и, честно говоря, особого интереса нет, – произнес Стива.

Степан Аркадьевич едва заметно улыбнулся, заметив, как мгновенно изменилось лицо Левина, став таким же мрачным, каким минуту назад было радостным.

– Ты уже закончил с этим Рябининым по поводу леса? – спросил Левин.

– Да, закончил. Цена отличная, три миллиона восемьсот тысяч. Восемьсот тысяч сразу, а остальное в рассрочку на шесть лет. Я долго с этим возился. Больше никто не давал.

– Это значит, ты отдал лес почти даром, – угрюмо сказал Левин.

– Почему же даром? – добродушно улыбнулся Стива, понимая, что сейчас Левин будет недоволен.

– Потому что лес стоит минимум пять тысяч за гектар, – ответил Левин.

– Ах, эти мне сельские жители! – шутливо воскликнул Степан Аркадьевич. – Этот ваш тон пренебрежения к нам, городским!... А как до дела доходит, так мы всегда лучше сделаем. Поверь, я все просчитал, – заверил он, – лес продан очень выгодно, я даже боюсь, как бы он не отказался. Ведь это не строевой лес, – добавил Стива, желая убедить Левина в необоснованности его сомнений, – а в основном дрова. Там будет не больше тридцати кубов с гектара, а он мне дал по двести тысяч.

Левин презрительно усмехнулся. "Знаю я эту манеру, – подумал он, – не только у него, но и у всех городских, которые, побывав пару раз за десять лет в деревне и услышав пару деревенских словечек, употребляют их к месту и не к месту, уверенные, что все знают. "Строевой", "тридцать кубов". Говорит слова, а сам ничего не понимает".

– Я не буду тебя учить, что ты там пишешь в своей администрации, – сказал он, – а если понадобится, то спрошу совета. Но ты так уверен, что разбираешься в этой лесной грамоте. Она сложная. Ты деревья считал?

– Как считать деревья? – рассмеялся Степан Аркадьевич, все еще надеясь вывести приятеля из мрачного настроения. – Сосчитать пески, лучи планет, это мог бы ум высокий...

– Ну да, а ум высокий Рябинина может. И ни один бизнесмен не купит, не считая, если ему не отдают даром, как ты. Я твой лес знаю. Я там каждый год охочусь, и твой лес стоит пять тысяч за гектар чистыми, а он тебе дал две тысячи в рассрочку. Значит, ты ему подарил миллионов тридцать.

– Ну, хватит преувеличивать, – жалобно протянул Степан Аркадьевич, – почему же никто больше не давал?

– Потому что у него сговор с другими дельцами; он им откат дал. Я со всеми ними имел дело, я их знаю. Это не бизнесмены, а перекупщики. Он и не возьмется за дело, где ему светит десять-пятнадцать процентов, а ждет, чтобы купить за двадцать копеек рубль.

– Ну, все, хватит! Ты не в духе.

– Нисколько, – мрачно ответил Левин, когда они подъезжали к дому.

У подъезда уже стоял видавший виды пикап, обтянутый защитной пленкой, с мощным кенгурятником и уставшей лошадью под капотом. За рулем сидел плотный, с красным лицом, водитель, работавший на Рябинина. Сам Рябинин уже был в доме и встретил приятелей в прихожей. Рябинин был высоким, худощавым мужчиной средних лет, с усами и бритым, выдающимся подбородком, и мутными, немного навыкате глазами. На нем был длинный синий бушлат с застежкой на молнии, и высокие, поношенные берцы, поверх которых были надеты резиновые галоши. Он тщательно вытер лицо платком и, запахнув бушлат, который и без того сидел плотно, с улыбкой поприветствовал вошедших, протягивая Степану Аркадьевичу руку, словно желая что-то поймать.

У подъезда уже ждала крепкая, обшитая железом и кожей "Газель" с сытым конём, запряжённым в широкие постромки. В кабине сидел плотный, румяный мужичок в камуфляже – водитель, по совместительству выполнявший поручения от Захарыча. Сам Захарыч уже был в доме и встретил гостей в прихожей. Высокий, жилистый мужчина средних лет, с аккуратными усами и бритым подбородком, Захарыч смотрел на мир мутноватыми, но цепкими глазами. На нём был длинный синий бушлат с кнопками и высокие, гармошкой на щиколотках, берцы, поверх которых надеты резиновые сапоги. Он тщательно вытер лицо платком и, запахнув бушлат, который и так сидел на нём ладно, приветливо улыбнулся вошедшим, протягивая Стёпе руку, словно желая что-то поймать.

– А вот и вы, – сказал Стёпа, пожимая руку. – Отлично.

– Не посмел ослушаться вашего звонка, хотя дорога – хуже некуда. Почти всю дорогу пешком шёл, но прибыл вовремя. Константин Дмитриевич, моё почтение, – обратился он к Лёвину, пытаясь поймать и его руку. Но Лёвин, нахмурившись, делал вид, что не замечает его, и вынимал дичь из сумки. – Охотились, значит? Это что за птица такая? – добавил Захарыч, с сомнением глядя на трофеи. – Вкус, наверное, имеет… – И он неодобрительно покачал головой, словно сильно сомневался, стоит ли овчинка выделки.

– Хочешь в кабинет? – мрачно спросил Лёвин по-французски Стёпу. – Пройдём в кабинет, там и поговорим.

– Куда угодно, – с презрительным достоинством ответил Захарыч, словно давая понять, что для других могут быть сложности, как и с кем договориться, но для него никогда и ни в чём проблем не бывает.

Войдя в кабинет, Захарыч огляделся по привычке, словно ища икону, но, не найдя её, не перекрестился. Он осмотрел книжные шкафы и полки и с тем же сомнением, как и насчёт дичи, презрительно улыбнулся и неодобрительно покачал головой, явно не допуская, чтобы это могло стоить потраченных денег.

– Ну что, деньги привёз? – спросил Облонский. – Садись.

– За деньгами дело не станет. Повидаться, переговорить приехал.

– О чём же переговорить? Да садись ты.

– Это можно, – сказал Захарыч, усаживаясь и с видимым усилием облокачиваясь на спинку кресла. – Уступить надо, князь. Грех будет. А деньги готовы, до копейки. За деньгами задержки не бывает.

Лёвин, ставивший ружьё в шкаф, уже выходил из комнаты, но, услышав слова Захарыча, остановился.

– И так даром лес берёте, – сказал он. – Поздно он ко мне приехал, а то я бы цену накрутил.

Захарыч встал и молча, с улыбкой, посмотрел снизу вверх на Лёвина.

– Очень уж вы скупой, Константин Дмитриевич, – сказал он с улыбкой, обращаясь к Стёпе. – Совсем ничего не уступишь. Торговал зерном, хорошие деньги давал.

– Зачем мне вам своё даром отдавать? Я ведь не на земле нашёл и не украл.

– Помилуйте, в наше время воровать практически невозможно. Сейчас всё гласно, всё по закону, не то что воровать. Мы говорили по совести. Дорого просите за лес, концов не свести. Прошу уступить хоть немного.

– Да закончили вы дело или нет? Если закончили, нечего торговаться, а если нет, – сказал Лёвин, – я покупаю лес.

— Ну что, закончили сделку или нет? Если закончили, то нечего тут тянуть резину, а если нет, — сказал Лёвин, — то я покупаю лес.

Улыбка мигом слетела с лица Рябинина. Взгляд стал жестким, цепким, как у ястреба. Быстрыми, костлявыми пальцами он расстегнул куртку, показав рубаху навыпуск, медные пуговицы жилета и цепочку от часов, и ловко вытащил толстый, потертый бумажник.

— Бери, лес твой, — проговорил он, быстро перекрестившись и протягивая руку. — Вот как Рябинин торгует, не мелочится, — заговорил он, нахмурившись и потрясая бумажником.

— Я бы на твоем месте не спешил, — сказал Лёвин.

— Да что ты, — удивился Облонский, — я же слово дал.

Лёвин вышел из комнаты, хлопнув дверью. Рябинин, глядя на дверь, с усмешкой покачал головой.

— Молодость, одна горячность. Ведь покупаю, честное слово, только чтобы показать, что Рябинин, а не кто другой, у Облонского рощу купил. А там, глядишь, как Бог даст, и выгоду найду. Верьте слову. Прошу, надо бумагу составить...

Через час купец, аккуратно запахнув свой халат и застегнув куртку, с договором в кармане, уселся в свою видавшую виды "Газель" и поехал домой.

— Ох, эти городские! — сказал он своему помощнику. — Все одним миром мазаны.

— Это точно, — ответил тот, передавая ему руль и застегивая брезентовый фартук. — А с покупкой, Михаил Игнатьевич?

— Ну, ну...

XVII.

Степан Аркадьевич, с оттопыренным карманом, где лежали купюры, которые купец выдал ему на три месяца вперед, поднялся наверх. С лесом вопрос был решен, деньги в кармане, настроение отличное, и Степану Аркадьевичу особенно хотелось развеять мрачное настроение, нашедшее на Лёвина. Ему хотелось закончить день за ужином так же приятно, как он начался.

Действительно, Лёвин был не в духе и, несмотря на все свое желание быть приветливым и любезным со своим дорогим гостем, не мог пересилить себя. Опьянение от новости, что Кити не вышла замуж, постепенно проходило.

Кити не замужем и страдает, страдает от любви к человеку, который ее отверг. Это оскорбление словно падало и на него. Вронский отверг ее, а она отвергла его, Лёвина. Выходит, Вронский имел право презирать Лёвина и потому был его врагом. Но Лёвин не думал об этом прямо. Он смутно чувствовал, что в этом есть что-то оскорбительное для него, и злился теперь не на то, что его расстроило, а придирался ко всему, что попадалось под руку. Глупая продажа леса, обман, на который попался Облонский и который произошел у него в доме, раздражала его.

— Ну, закончил? — спросил он, встречая Степана Аркадьевича наверху. — Ужинать будешь?

— Да, не откажусь. Какой аппетит на природе, чудо. А что ж ты Рябинина не позвал поесть?

— Да пошел он!

— Ну ты и обходишься с ним! — сказал Облонский.

— Ты ему даже руки не подал. Почему не подать?

— Потому что я обслуживающему персоналу руки не подаю, а он в сто раз лучше.

— Ну ты и ретроград! А как же сближение слоев общества? — сказал Облонский.

— Кому нравится сближаться — пожалуйста, а мне противно.

— Да ты, я вижу, совсем от жизни отстал.

— Честно говоря, я никогда не задумывался, кто я. Я — Константин Лёвин, и больше ничего.

— И Константин Лёвин, который очень не в духе, — улыбаясь сказал Степан Аркадьевич.

— Да, я не в духе, и знаешь почему? Из-за, прости меня, твоей дурацкой продажи...

Степан Аркадьевич добродушно поморщился, как человек, которого незаслуженно обижают и расстраивают.

Степан Аркадьевич добродушно поморщился, словно его незаслуженно обижают и расстраивают.