Марфа да Матвей. Книга вторая

Бармен прищурился. Помедлил. Потом его лицо расплылось в широкой, одобрительной улыбке.

— А-а! — протянул он, отбрасывая тряпку и поднимая кружку. — Ну тогда проходите, проходите! Чего на пороге мокнуть? У нас сегодня для всех участников — еда и питьё за счёт заведения. Он махнул рукой в сторону свободного стола у печи, где было тепло и сухо. Ребята переглянулись и, не говоря ни слова, двинулись к указанному столу. Вдоль стола стояли глиняные кружки, горели свечи в плошках, и пахло оттуда не только едой, но и сыростью, потом и древесным дымом.

Они сели на свободные места. Кто-то из соседей кивнул им без особого интереса, кто-то отвёл взгляд. Но один, сидящий напротив, с любопытством уставился на них.

— А вы чьи будете? — спросил он, отодвигая кружку. Голос был хриплый, с весёлой хрипотцой.

— Мы из Ольховки, — ответил Матвей, стараясь говорить ровно. — Я участвую. А это моя сестра и друг.

— Из Ольховки? — переспросил мужик, и брови его поползли вверх. — Далеко же вас занесло. Ну, удачи. Здесь стреляют знатно.

Он усмехнулся и отвернулся к своему соседу, давая понять, что разговор окончен.

Матвей взял кружку, отхлебнул. Тёплый напиток разлился по телу, согревая изнутри. Рядом уже шумели, спорили, смеялись. Кто-то громко рассказывал о прошлогоднем турнире, кто-то подбивал другого на спор.

Савелий оглядывался по сторонам, прислушиваясь к разговорам, но не вмешиваясь. Марфа сидела молча, прижимая к себе кружку, и слушала. И в этом шуме, в этом гуле, в этом смехе, который поднимался к потолку вместе с паром и дымом, им казалось, что они ненадолго забыли о том, что осталось за лесом.

Затем на стол, с лёгким хрустом и грохотом, вскочил человек. Он был невысок, коренаст, но в его движениях чувствовалась ловкость, неожиданная для такого телосложения. На нём был длинный, тёмно-синий кафтан с широкими рукавами, расшитый золотыми и красными узорами, которые поблёскивали в свете свечей. На поясе висели несколько кошелей и кинжал в богатых ножнах. Голову его покрывала шапка с меховой оторочкой, а на шее красовалось ожерелье из крупных камней и монет. Он был уже изрядно выпившим, но держался на удивление твёрдо.

— Друзья мои! — воскликнул он, широко раскинув руки. — Я бард-путешественник! Моё имя — Всеслав! Я родом из легендарного города Тьматаракань!

Ребята переглянулись. Они слышали это название впервые, но звучало оно древне и важно. Марфа даже приподняла бровь. Матвей только усмехнулся, а Савелий, прищурившись, начал присматриваться к говорящему.

— Вы все, наверняка, слышали о нём! — продолжал Всеслав. — Тьматаракань — врата к южным землям, где солнце не встаёт, а уже палит! Где реки текут вином, а женщины носят одежды, которые даже ветер не может оторвать!

Народ засмеялся, заулюлюкал. Кто-то крикнул: «Слазь давай, наговорился!», но Всеслав не обратил внимания.

— Я горд присутствовать на этом легендарном соревновании! И я горд исполнить для вас сегодня песни! — Он вытащил из-за пазухи старую, потёртую лютню, с широким грифом и пожелтевшими колками. — Слушайте! Внимайте!

Он ударил по струнам и, перепрыгивая через столы с лёгкостью кота, начал обходить зал. Подходя к каждому участнику, он по несколько строк пел про него, упоминая в шутку его имя, его лук или его внешность. Все смеялись, хлопали, улюлюкали.

Когда он приблизился к их столу, его взгляд упал на Марфу. Струны дрогнули, он пропустил несколько тактов, чуть не споткнулся, но удержался на ногах. Потом заулыбался — широко, восторженно, не в силах скрыть своего интереса.

— А это кто у нас? — пропел он, наклоняясь к Марфе и чуть не падая. — Та, что сияет ярче всех свечей? Та, что светит среди этих… ну, не будем говорить. Скажу лишь: где ты была всю мою жизнь?

Он наклонился к столу так низко, что его шапка чуть не коснулась плеча Марфы, и спросил шёпотом, почти интимно, будто они были одни в этом шумном, дымном зале:

— Как зовут тебя, прекрасное создание?

Марфа отодвинулась, но не резко, а скорее смущённо, и, помедлив, ответила тихо:

— Марфа.

Всеслав замер. Его глаза округлились, он выпрямился, прижал руку к сердцу и, почти трагически, с чувством, произнёс:

— Марфа… Какое имя! В нём слышится шум лесов и шелест трав… Оно звучит как песня, которую я никогда не слышал, но всегда знал!

Он провёл пальцем по струнам, и голос его зазвучал тише, теплее, почти невесомо:

— Марфа… Марфа… Как твоя коса зовёт меня в пути,

Я готов за ней идти, даже если нет пути.

В глазах твоих — огонь, что согревает ночь,

Я в этом пламени сгореть и умереть… не прочь!

Он склонил голову, глядя на неё с такой искренней, чуть пьяной влюблённостью, что Марфа покраснела и невольно отодвинулась.

Всеслав театрально вздохнул, провёл рукой по груди и, сделав шаг назад, чуть не упал, но его поймал соседний мужик.

— О-о, простите, — простонал бард, прижимая лютню к сердцу. — Я потерял себя навсегда. Но обещаю: я не успокоюсь, пока не спою для тебя хотя бы ещё одну песню.

Народ заулюлюкал ещё громче. Марфа прикрыла лицо рукой, но было видно, что она улыбается — смущённо, но не сердито.

А Всеслав, подмигнув ей, перешагнул через скамью и уже направлялся к следующему столу, продолжая петь, но на ходу всё ещё оглядываясь на неё. Его песня лилась по залу, и трактир гудел, как улей, полный смеха, музыки и веселья. Марфа покраснела до ушей, но на лице её появилась лёгкая, едва заметная улыбка. Матвей, наблюдая за этим, ничего не сказал, только коротко усмехнулся и сделал глоток из своей кружки. А Всеслав, приосанившись, уже играл зачин новой песни, обращённой к ней, и гости вокруг них одобрительно подпевая, подбадривая его и веселясь от души.

Долго сидеть в мокрой одежде они не стали. Бармен, узнав, что они участники, махнул рукой в сторону лестницы — комнаты для соревнующихся были бесплатными, и это было как раз кстати. Они поднялись на второй этаж, нашли свою комнату. Небольшая, с тремя узкими лавками, застеленными овчинами, и одним маленьким окном, выходящим на тёмную улицу. Снизу доносился приглушённый гул, обрывки песен, звон кружек — но здесь, наверху, было тихо, пахло сухим деревом и пылью.

Марфа скинула мокрый плащ, повесила его на гвоздь у двери. Матвей бросил куртку на лавку, сел, снял сапоги. Савелий, не говоря ни слова, лёг на свою лавку, подложив под голову свёрнутую одежду.

Несмотря на шум и песни, которые всё ещё доносились снизу, все трое провалились в сон быстро. Переход от Заречья до Застрелья был слишком утомительным, и даже громкий смех и звон посуды не могли помешать им уснуть.

Матвей уже через минуту дышал ровно. Савелий, ещё мгновение пошевелившись, тоже затих. А Марфа, лежа на своей лавке, прислушивалась к звукам, которые доносились из-под пола, и думала о том, что завтра начнётся что-то новое. И, может быть, именно это даст им шанс. Затем и она уснула, укрывшись сухим плащом, чувствуя, как усталость уходит вместе со сном. Трактир внизу всё ещё гудел, но здесь, наверху, было тихо. Как в укрытии. Как в маленьком мире, где можно было хотя бы на несколько часов забыть о том, что осталось за стенами этой комнаты.

На утро им нужно было быстро записаться в участники, поэтому, как только проснулись, не завтракая, они сразу двинулись к тренировочному лагерю.

Застрелье предстало перед ними совсем иным, чем вчера. Дождь стих, тучи разошлись, и солнце, хоть и низкое, но уже яркое, заливало улицы светом. Шумный, пёстрый, полный жизни посёлок кипел: вдоль улиц теснились лавки купцов, где продавалось всё, что только можно было продать. Кожаные доспехи, луки, стрелы, пряности, ткани, заморские диковинки и просто необходимые в быту мелочи — глаза разбегались от изобилия.

Матвей, оглядываясь по сторонам, даже заметил несколько знакомых лиц — тех, кто иногда приезжал в Ольховку на базарные дни. Они перепродавали здесь купленный по деревням товар, превращая его в звонкую монету.

Везде, куда ни глянь, висели флаги — красные и белые, с изображением лука и стрелы. Вывески с информацией о соревнованиях были прибиты к каждому столбу, к каждому забору.

Они подошли к пункту регистрации — длинному деревянному столу под навесом, где сидел писарь с гусиным пером в руке. Рядом с ним стоял высокий мужик с повязкой распорядителя и сверял списки. Очередь была небольшая, и ребята встали в неё, ожидая своей очереди.

— Имя? — спросил писарь, не поднимая головы.

— Матвей Веденский.

Писарь записал, махнул рукой в сторону тренировочного поля.

— Пройдёшь вон туда. Сегодня — пробные стрельбы. Посмотрим, на что ты способен.

Матвей кивнул, и они направились к полю, где уже слышались свист стрел и гул голосов. Впереди был первый день. И он должен был показать, чего они стоят.

Перед полем, у входа, стоял инструктор. Высокий, сухопарый, с сединой в бороде и пронзительным, внимательным взглядом. Он окинул ребят быстрым взглядом и, не тратя времени на приветствия, отрывисто произнёс:

— Так, вновь прибывшие. За мной — зона для тренировки. Проходите туда и стреляйте, пока не надоест. Сегодня в три часа состоятся первые стрельбы — по их результатам определят пять финалистов. Финал — завтра, на третий день.

Он сделал паузу, обвёл взглядом собравшихся и добавил с лёгким поклоном:

— Удачи, господа. Да прибудет с вами Род.

Потом, словно вспомнив что-то, повернулся и добавил:

— Ах да, чуть не забыл. У кого нет лука — возьмите его в оружейной, вон там, напротив поля.

Матвей переглянулся с Марфой и Савелием. Савелий хмыкнул.

— Похоже, сегодня у нас будет много стрельбы. И, надеюсь, без сюрпризов.

— Надеюсь, — ответил Матвей и, уже направляясь к оружейной, добавил: — Но лучше быть готовым ко всему.

Они направились к небольшому строению, где за стойкой сидел старый оружейник и лениво перебирал стрелы. Матвей выбрал лук — простой, но крепкий, со сбитой рукоятью, но вполне пригодный для тренировки. Проверил тетиву, натянул, отпустил. Лук был не идеальным, но для начала годился.

— Это твой, — сказал оружейник, не поднимая глаз. — Если хочешь нормальный — ищи на площади. Там есть мастера, которые делают на заказ.

Матвей кивнул, поблагодарил и вышел на поле.

Матвей вышел на поле. Марфа и Савелий остались стоять сзади, у ограды, наблюдая. Ветер был слабым, но ощутимым — он чуть шевелил траву и покачивал соломенные цели, установленные в ряд.

Матвей огляделся. Целей было около десятка — круглые, набитые соломой, привязанные к деревянным кольям. Стрелы летели кто куда: одни втыкались в края, другие падали рядом, не долетая. Кто-то торопился, кто-то явно переоценивал свои силы, кто-то просто разминался, но Матвей быстро понял: настоящих мастеров здесь мало.

— Это будет легко, — тихо сказал он сам себе, поднимая лук.

Он вытащил стрелу из колчана, наложил на тетиву, прицелился. Секунда — и стрела с тихим свистом вонзилась ровно в центр соломенного тюка.

Он не стал останавливаться. Ещё одна стрела — и снова в центр. Третья — туда же. Все три легли в одну точку, почти касаясь друг друга древками.

— Неплохо, — отметил он про себя, опуская лук. — Хотя луку явно не хватает жёсткости, а баланс смещён. Но для начала сойдёт.

Марфа, стоявшая за оградой, одобрительно кивнула. Савелий присвистнул.

Матвей оглядел цели конкурентов. Рядом с ним стоял плотный мужик с короткой стрижкой и сильной, крепкой спиной. Он стрелял уверенно, но его стрелы разбросало по всей мишени — одна в верхний край, другая в нижний, третья и вовсе ушла вбок. Матвей покачал головой: силы есть, точности нет

Слева, через два человека от него, стреляла лучница. Она стояла спокойно, даже расслабленно, и, казалось, не прилагала никаких усилий. Её стрелы лежали в центре — три подряд, одна к одной, ровно, как по линеечке. Даже с неудобного положения она попала туда, куда целилась. Матвей перевёл взгляд на лучницу. Она была невысокой, с рыжими волосами, собранными в тугой хвост, и одета была удобно и по-деловому: стёганая куртка, кожаные штаны, высокие сапоги. На плече, словно это было само собой разумеющимся, сидел небольшой хорёк и с любопытством поглядывал по сторонам.

Она заметила его взгляд, повернулась и коротко усмехнулась. Матвей тут же отвернулся, делая вид, что рассматривает свою мишень.

«Вот это возможный конкурент», — подумал он, чувствуя, как внутри закипает азарт. Он снова взял стрелы, выстрелил ещё пару раз — и на третьем выстреле лук издал противный, сухой треск и переломился пополам, прямо в руках.

— Что? — выдохнул Матвей, глядя на две бесполезные половинки в своих руках. — Как?

Он застыл в недоумении, не веря своим глазам. Лук был старым, но казался крепким. Он же проверял его перед стрельбой!

Рыжая девушка, проходя мимо, бросила короткий взгляд на обломки и усмехнулась. В её голосе звучала насмешка, но она была лёгкой, почти дружелюбной:

— Стреляешь неплохо, но лук держать не научился. Деревенщина!

Она уже пошла дальше, но через плечо добавила:

— Жаль, что не увидимся в финале!

И скрылась в толпе участников.

Матвей проводил её взглядом, сжав в руке бесполезный обломок. Подошёл к ребятам.

— Я не понимаю, — сказал он, показывая сломанный лук. — Он был в порядке. Я проверял.

— Не переживай, — ответила Марфа. — У нас есть время, чтобы найти другой. Здесь полно оружейников, кто-нибудь да продаст хороший лук.

— Или хотя бы не сломается после трёх выстрелов, — хмыкнул Савелий.

Матвей перевёл дыхание, выбросил остатки лука и оглядел площадь, где вдоль улиц уже вовсю торговали оружием.

— Тогда не будем терять времени, — сказал он, направляясь в сторону торговых рядов. — Найдём что-то стоящее.

Они отправились по торговым рядам, где вдоль улиц теснились лавки и прилавки, заваленные оружием. Луки висели рядами — от простых, грубо сколоченных, до дорогих, с резными накладками и тугой, упругой тетивой. Глаза разбегались, но Матвей не торопился. Он подходил к каждому луку, брал в руки, пробовал натянуть тетиву, прикидывал баланс. Продавцы то и дело предлагали ему свои товары, нахваливая их, но Матвей молча откладывал один за другим. Одни казались слишком лёгкими, другие — тяжёлыми и неудобными. Третий имел неправильный изгиб, четвёртый — шаткую рукоять. Марфа и Савелий стояли рядом, наблюдая, но не вмешиваясь.

И вдруг Матвей остановился. Его взгляд привлёк лук, который висел чуть в стороне от остальных, почти незаметно. Он был тёмным, с едва заметным узором по плечам, и выглядел так, будто его делал мастер, который знал своё дело. Матвей взял его в руки. Провёл пальцами по древку, проверил тетиву, натянул — и почувствовал, как лук ложится в руку, будто был сделан специально для него. Он был лёгким, но упругим, и его баланс казался идеальным.

— Сколько? — спросил Матвей, не отрывая взгляда.

Продавец, пожилой мужик с крючковатым носом, глянул на него и назвал цену. Матвей сжал рукоять и повернулся к ребятам.

Марфа покачала головой. Савелий прищурился.

— Это слишком дорого, — сказал Матвей, стараясь скрыть разочарование.

Продавец пожал плечами.

— Хороший лук стоит хороших денег. Если нет денег — ищи другой.

— Я участник турнира, — сказал Матвей. — Может, есть какой-то особый случай для участников?

— Деньги есть — товар есть. Нет денег — нет товара, — ответил продавец, уже не скрывая раздражения. — Мы не дарим луки. Даже для участников.

Матвей вздохнул, повертел лук в руках, и с явной неохотой положил его на место.

— Идём, — сказал он, опуская голову. — Попробуем найти что-то ещё.

Марфа взяла его под руку, а Савелий оглянулся на лук, который остался лежать на прилавке. Он не сказал ни слова, но запомнил его. И продавца. На всякий случай.

Они ещё походили по рядам, но так ничего и не нашли. Луки либо были плохими, либо слишком дорогими, либо продавцы отказывались торговаться. Матвей уже начал терять надежду, когда они устало опустились на лавку у рядов с мёдом и едой.

— Неужели нам придётся красть лук? — тихо сказал Матвей, глядя в землю. — Я не хочу опускаться до этого.

— Возможно, нам и не придётся, — отрезала Марфа, которая, прищурившись, уже заметила в толпе знакомую фигуру.

Тот самый бард-путешественник, который прошлой ночью слагал песни о её красоте, сидел неподалёку, опершись на стол с кружкой мёда в руке. Он, судя по всему, уже пригубил пару кружек и сейчас наслаждался жизнью, поглядывая по сторонам.

— Ребята, доверьтесь мне и ждите тут, — сказала Марфа, поднимаясь.

— Ты куда? — спросил Савелий.

— К нашему новому другу, — ответила Марфа и, не оборачиваясь, направилась к Всеславу.

Всеслав, уже изрядно погулявший прошлой ночью, с трудом понимал, что творится вокруг. Голова была тяжёлой, а взгляд рассеянным. Но пара кружек свежего мёда быстро привели его в чувство. Он уже начал оглядываться по сторонам, прикидывая, не завести ли новую песню, как вдруг рядом с ним опустилась незнакомка с явно расстроенным видом.

Всеслав, как настоящий джентльмен, не мог сидеть рядом с печальной дамой и не предложить ей помощь. Он повернулся к ней, приложил руку к груди и с искренним участием произнёс:

— Что случилось, юная леди? Почему такое прекрасное лицо омрачено печалью?

Марфа повернулась к нему, и он замер, узнав её. Глаза его округлились, на губах заиграла восторженная улыбка.

— Это вы! — воскликнул он. — Прекрасная леди из вчерашнего вечера, которая украла моё сердце! Кажется, вас зовут Марфа?

— Вы правы, — тихо ответила Марфа. — Марфа.

— Простите, я вчера немного перегулял, — признался Всеслав, прикладывая руку ко лбу. — Но вас я помню. Ваши бездонные глаза пленили моё сердце. Я видел море на юге и увижу море на севере, но только в море ваших глаз я хочу утонуть!

Марфа засмущалась — всё же бард был мастером острого словца. Она опустила глаза, но быстро взяла себя в руки.

— Ах, Всеслав, — вздохнула она. — Я не могу разделить вашей радости. Печалюсь я.

— Что же у вас стряслось, душа моя?! — воскликнул он, подаваясь вперёд.

— Да братец мой родной в соревновании участвует, — начала Марфа, стараясь говорить с искренней грустью. — Но лук его сломался, а новый мы не можем себе позволить. Вот и грущу я, что так выходит. И лук никто не купит.

Она вздохнула и опустила глаза, словно смирившись с печальной судьбой. Всеслав смотрел на неё, и в его глазах зажглась решимость.

— Так, — сказал он, хлопнув по столу. — Леди в печали — это недопустимо! Я не могу оставить вас в беде. Пойдёмте, покажите мне этого продавца. Я улажу это дело.

Марфа подвела Всеслава к брату и Савелию, которые всё это время сидели на лавке, с тревогой поглядывая на неё.

— Это мои спутники, — сказала Марфа. — Мой брат Матвей и наш друг Савелий.

Всеслав приветственно кивнул.

— А, помню-помню! — воскликнул он, прикладывая руку к груди. — Со вчерашнего вечера. Вы сидели за тем столом, у печи. Я ещё пел про... ну, не важно.

Савелий хмыкнул, но промолчал.

— Где тот торговец? — спросил Всеслав, оглядываясь.

— Я запомнил его лавку, — сказал Савелий, поднимаясь. — Идём, покажу.

Они направились через ряды, и вскоре остановились у прилавка, где висел тот самый лук — тёмный, с узором по плечам. Матвей снова взял его в руки, проверяя, словно боялся, что он исчезнет.

Продавец, всё тот же пожилой мужик с крючковатым носом, уже готовился отказать, но тут вперёд шагнул Всеслав.

— Так, — сказал он, опираясь руками о прилавок и глядя продавцу прямо в глаза. — Сколько ты хочешь за этот лук?

Продавец назвал цену. Всеслав поднял бровь, покачал головой и, не торгуясь, с достоинством произнёс:

— Я бард, я знаю цену хорошим вещам. Но этот лук стоит меньше. Ты же видишь — у него слегка смещён баланс, и рукоять требует подгонки. Я даю тебе половину. И забираю его сейчас.

Продавец заупрямился, начал говорить, что баланс в порядке, что лук сделан лучшим мастером, но Всеслав стоял на своём, слегка повышая голос, жестикулируя, словно на сцене.

— Но! — вдруг сказал он, поднимая палец. — Я вижу, ты человек дела. Я уважаю это. Давай так: я даю тебе две трети от названной суммы и добавляю песню. Даю слово — я спою сегодня вечером в «Сломанной стреле» песню о твоей лавке. О том, как здесь продаются луки, которые приносят удачу. Торговля пойдёт, поверь мне.

Продавец помялся, вздохнул и махнул рукой:

— Ладно. Забирай.

Всеслав расплатился, взял лук и с торжествующим видом вручил его Матвею.

— Держи, — сказал он, подмигнув. — Этот лук — не просто оружие. Это символ удачи. Береги его.

Марфа выдохнула с облегчением. Матвей провёл пальцем по древку, натянул тетиву, и лук в его руке запел ровно, упруго.

— Спасибо, — сказал он коротко.

Всеслав широко улыбнулся и повернулся к Марфе:

— Марфа присела в лёгком, изящном поклоне, как настоящая леди, и с благодарностью посмотрела на Всеслава.

— Благородный жест с вашей стороны, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Я надеюсь, мы с вами увидимся вечером в «Сломанной стреле».

— Конечно, — ответил Всеслав, прижимая руку к сердцу. — Я буду там. И, возможно, даже не буду петь один.

Она уже хотела повернуться и уйти, но Всеслав, удерживая её взглядом, добавил с лёгкой серьёзностью:

— Я буду ждать.

— А сейчас простите, — сказала Марфа, — нам нужно идти. Мы хотим успеть на соревнования.

Она кивнула ему на прощание и, развернувшись, направилась к брату и Савелию. Все трое двинулись в сторону стрельбища, оставляя Всеслава стоять на месте с лёгкой улыбкой на лице.

— Хорошо сработано, — тихо сказал Матвей, когда они отошли подальше. — Ты нашла подход к нему быстрее, чем я успел понять, что происходит.

— Он любит внимание, — ответила Марфа, не оборачиваясь. — И песни. И чувствовать себя героем. Я просто дала ему то, что он хотел.

Савелий хмыкнул:

— И луком обзавелись, и вечерний концерт запланировали. У тебя талант.

— Это называется дипломатия, — усмехнулась Марфа. — А теперь сосредоточьтесь на соревнованиях. Нам нужно, чтобы Матвей не просто участвовал, а выиграл.

Матвей сжал в руке новый лук, чувствуя его упругость и правильный вес. Впервые за последние часы он ощутил уверенность.

— Выиграю, — сказал он коротко.

Стрельбище, куда они вышли, было совсем не похоже на тренировочное поле. Это была настоящая арена — просторная, окружённая высокими деревянными трибунами, на которых уже теснились зрители. Красные и белые флаги развевались на ветру, а в центре, на возвышении, расположились музыканты: трубачи в ярких плащах и барабанщики, задающие ритм. Звуки духовых и барабанная дробь смешивались с гулом голосов, создавая праздничную, но напряжённую атмосферу.

На противоположной стороне арены, на отдельной трибуне, сидели дружинники. Их доспехи блестели на солнце, и даже на таком расстоянии было видно, что это не простые воины — их выправка, их взгляды, то, как они держались, говорило о том, что они приближены к самому князю. Матвей заметил их сразу: их присутствие придавало соревнованиям особый вес.

Марфа и Савелий остановились у входа на трибуны.

— Удачи, брат, — сказала Марфа, обнимая Матвея.

— Дай им жару, — добавил Савелий, хлопнув его по плечу.

Матвей кивнул, коротко улыбнулся и шагнул на поле. Он вышел в центр, где уже стояли десять участников. Кто-то был в дорогих доспехах, кто-то — в простой кожаной одежде. Но все они смотрели вперёд, туда, где вдалеке виднелись мишени. Они были расставлены на разном расстоянии, каждая на разной высоте, и ветер, казалось, специально играл против стрелков.

Матвей окинул взглядом остальных участников. Среди них он заметил ту самую рыжую лучницу. Она стояла чуть в стороне, с лёгкой, насмешливой улыбкой, и держала свой лук так, будто это было продолжением её руки. Она заметила его взгляд, коротко кивнула — не приветствие, а скорее вызов. И снова отвернулась к своей мишени.

Судья поднял флаг, и в то же мгновение музыка смолкла, а гул трибун стих, будто кто-то приглушил все звуки вокруг. Наступила та особенная, звенящая тишина, которая бывает перед решающим броском.

— Участники! — голос судьи прокатился над полем. — Я называю номер цели. Когда я опускаю флаг — можно стрелять. Только один выстрел! Время на прицел — три удара сердца.

Все участники замерли, приготовившись. Десять стрел на тетивах. Десять пар глаз, устремлённых вдаль. Матвей чувствовал, как ветер касается его лица, как лук — новый, правильный — пульсирует в руке живым теплом.

— Цель номер один! Дальний верх! — прокричал судья.

Секунда тишины, и флаг резко опустился. В тот же миг раздался свист десятка стрел, разрезающих воздух. Через мгновение все они вонзились в соломенные тюки, разбросанные по всему полю. Кто-то попал точно в центр, кто-то — в край, одна стрела ушла вбок, но всё равно задела цель.

Трибуны взревели! Гул голосов, крики, аплодисменты — всё это накатило на Матвея волной, и он почувствовал, как внутри разливается что-то горячее, почти забытое. Внимание толпы, шум, азарт — это было необычно, но ему явно понравилось.