Марфа да Матвей. Книга вторая

Савелий рванул к ребятам, схватил Матвея за плечи, прижал к себе, потом отстранился.

— Как вы? — спросил он, переводя дыхание. — Целы?

— Да, — выдохнул Матвей, отступая на шаг, чтобы рассмотреть друга. — А ты?

— Живой, — Савелий усмехнулся, махнул рукой в сторону двери. — Эти чуть не утопили меня.

— Зачем мост рубил? — спросил Пересвет, глядя на Савелия.

Тот перевёл дыхание, поправил разорванную рубаху и ответил:

— Агафья сказала, чтобы поганые не прошли. Я из Дубровки, Савелий зовут. Сын старосты Меланьи. Дубровка разрушена, я еле спасся, побежал к ребятам, но не успел — на Ольховку напали тоже. И вот мы тут. И вам надо защититься. Нужно снести этот мост, чтобы выиграть время. Чтобы жители смогли уйти!

— Покинуть деревню? — Пересвет даже усмехнулся, но усмешка была невесёлой. — Парень, ты представляешь вообще, что говоришь?! У нас есть защита! Частокол, идолы, руны! Мы готовились!

— Не помогает, — перебил его Матвей. Голос его звучал твёрдо, без тени сомнения. — В Ольховке тоже были руны. Я видел, как они горели вместе с домами.

— Я лично писала руны и заговаривала дома! — добавила Марфа. — Я делала их сильными. Насколько могла. Но они не остановили эту нечисть.

— И в Дубровке мы тоже ставили идолы, — подхватил Савелий. — И что? Их просто сломали. Как сухие ветки.

Пересвет переводил взгляд с одного на другого. В его глазах боролись неверие, тревога и понимание.

Матвей сделал шаг вперёд:

— Я думал над этим, — сказал он тихо. — Возможно, мы столкнулись с чем-то, с чем никто никогда не сталкивался. И старые верования, и обряды тут не работают. Не потому, что они слабые. А потому, что враг — другой.

Староста задумался. Долго. Так долго, что за дверью успели смолкнуть голоса. Потом он медленно выдохнул и сказал:

— Тогда действительно обрушить мост — единственное верное решение.

Он резко повернулся к двери.

— Глашка?! — крикнул он.

В проёме показался мужик — коренастый, с руками-крюками, в замызганной рубахе.

— Возьми пару крепких мужиков, — скомандовал Пересвет. — Идите к мосту. Срубите его. Побыстрее. Да пройдите по берегу, мало ли что заметите.

Мужик замешкался, глядя на старосту с недоверием.

— Выполняй! — рявкнул Пересвет, и Глашка исчез за дверью.

Топот ног, крики, звон топоров — через минуту деревня загудела по-новому.

Пересвет обернулся к ребятам. В глазах его больше не было сомнений — только холодная, твёрдая решимость.

— Так, давайте по порядку, — сказал он, присаживаясь на лавку напротив. — Вы закрыли печать в прошлом году. Значит, грань была восстановлена. Откуда они появились? Что это за наваждение?

Матвей пожал плечами, развёл руками.

— Мы не знаем. Мы сами задаёмся этим вопросом. Всё было правильно: ритуал, кровь, слова... Печать встала. Мы это видели. Чувствовали. А теперь...

— Может, не всё так просто, — тихо сказала Марфа, глядя в стол. — Может, мы что-то упустили. Или сделали не так. Или...

Она подняла глаза. В них больше не было слёз — только холодная, пугающая ясность.

— Или я знаю почему.

Все уставились на неё. Пересвет нахмурился. Матвей замер.

— Что ты сказала? — переспросил он.

— Когда Агафья начала колдовать, — сказала Марфа, — я заглянула в чан. Я видела воду. Она показала мне Белый Бор, камень... и печать. Она была разрушена. А из земли лезли навьи.

— Не может быть, — возразил Матвей. — Печать невозможно сломать человеку. Мы же сами её ставили, мы знаем...

— Кащей — не человек, — перебила Марфа, и голос её дрогнул, но она взяла себя в руки.

— Кто? — переспросил Пересвет, подаваясь вперёд.

— Кащей, — повторила Марфа. — Я видела его в чане. Он смотрел на меня... Мне казалось, он хотел забрать меня в Навь, как маму.

Она закрыла лицо руками и заплакала — тихо, надрывно. Матвей подсел к ней, обнял, прижал к себе.

— Тише, сестра, — прошептал он. — Тише. Мы здесь.

Пересвет выждал минуту, давая ей успокоиться. Потом спросил, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— Кащей — это сказки для детей. Мне в детстве рассказывали. Про иглу и яйцо, про смерть на конце иглы...

— Нет, — Марфа подняла голову. Глаза её были красными, но голос стал твёрже. — Он реален. Я видела его в Нави, когда спасала Матвея. Он завладел рассудком Лешего и Кикиморы. И возможно... — она запнулась, — ещё кем-то.

— Чьими руками он разрушил печать? спросил Пересвет.

— Не знаю, — ответила Марфа. — Но он нашёл того, кто каким то образом смог это сделать. Живого. В Яви.

В мастерской повисла тяжёлая, давящая тишина.

— Ну хорошо, — сказал Пересвет. — Допустим, это правда. Но что ему нужно в Яви? Зачем ему наш мир?

Марфа посмотрела на него долгим, тёмным взглядом. В этом взгляде было столько боли и знания, что Пересвет невольно отвёл глаза.

— Явь ему не нужна, — сказала она тихо. — Ему нужна Правь. А Явь — это мост, по которому он пройдёт. И сожжёт его вместе со всем, что на нём есть.

Тишина стала абсолютной.

Пересвет сидел неподвижно, глядя в пустоту. Потом медленно поднялся, подошёл к окну, выглянул на улицу. Там уже суетились люди, кто-то тащил брёвна, кто-то правил топоры. Всё по-прежнему. Но теперь он видел это иначе.

— Значит, мы не просто защищаем свои дома, — сказал он, не оборачиваясь. — Мы защищаем проход.

— Да, — ответил Матвей. — И если он пройдёт — не останется ни Яви, ни нас.

Пересвет повернулся к ним. Глаза его были сухими, но в них читалась та самая решимость, которую он прятал за спокойствием.

— Тогда нам нужно не просто обрушить мост, — сказал Пересвет. — Нам нужно найти способ остановить его. Навсегда.

— Мы не знаем как, — сказал Савелий, опускаясь на лавку. — Слишком много вопросов без ответов.

— Ответы есть, — возразил Матвей. — Они в библиотеке Новгорода. Нам нужно туда.

— А как же люди? — вырвалось у Марфы. — Жители деревень! Они нуждаются в помощи! Мы должны помочь им сейчас, а не бежать за книгами!

— И мы поможем им, — твёрдо сказал Матвей, поворачиваясь к ней. — Узнаем, как остановить Кащея, и вернёмся.

— Но мы не знаем, есть ли ответы в библиотеке! — бросил Савелий.

— Именно! — подхватила Марфа. — Не знаем! А людям нужна помощь сейчас, Матвей! Сейчас!

— Я понимаю! — повысил голос Матвей, и впервые за всё утро в его голосе прорезалась резкость. — Я всё понимаю! Но Яга сказала, что они защитят их! Она спасла нас, чтобы мы нашли способ остановить это! Если мы вернёмся в деревню, возможно, больше оттуда не сможем выйти! Пойми, сестра, она дала нам возможность спасти их! И всех! Мы не должны её подвести!

Марфа смотрела на него. В глазах её плясали слёзы и ненависть — та самая, что рождается от боли и бессилия. Но в глубине, под всем этим, уже просыпалось понимание. Она знала: он прав. Как бы ни было больно, он прав.

Она закрыла лицо руками — и заплакала молча, опустив плечи, сжавшись в комок. Савелий молчал, не зная, что сказать. Только смотрел на неё с тяжёлой, молчаливой болью.

— Значит, Новгород, — произнёс Пересвет, нарушая тишину. — Отсюда до него три-четыре дня пути. Если не задерживаться.

Он обвёл взглядом ребят.

— Оставайтесь тут. Отдохните. Мне нужно посоветоваться с жителями и подумать, что делать, если ночью навьи придут. Попробуйте поспать. Я скоро вернусь.

Он вышел, прикрыв за собой дверь, и его шаги затихли на улице. А они остались втроём — в тишине, среди сетей и вёсел, в деревянном, пропахшем смолой и рекой нутре мастерской.

Марфа подняла голову, вытерла лицо ладонью.

— В Новгород, — сказала она, словно пробуя слово на вкус. — Значит, в Новгород.

— Туда, — кивнул Матвей.

Савелий встал, подошёл к ним, положил руку на плечо Марфы.

— Мы вместе, — сказал он. — Всегда вместе.

Марфа не ответила. Но она взяла брата за руку, сжала её, и в этом жесте было больше слов, чем в любом разговоре.

Матвей подошёл к окну, выглянул на улицу.

— Где Иван? — спросил он, не оборачиваясь.

Савелий, сидя на лавке, поставил локти на колени и устало провёл ладонями по лицу.

— Недалеко, — ответил он. — Я оставил его у опушки, за старым дубом. Сказал, чтобы затаился и ждал. Он умный — понял. Не полезет в деревню, пока я не позову.

— Почему не с тобой? — спросила Марфа, поднимая голову.

— Подумал, что так будет лучше, — сказал Савелий. — Если его увидят в деревне — переполох. А в лесу он может пригодиться. Чует опасность раньше нас. Если что-то пойдёт не так — предупредит.

Матвей кивнул, отходя от окна.

— Ты прав. Пусть остаётся там, пока не понадобится.

Он сел на лавку напротив Савелия, вытянул ноги. Усталость навалилась разом — плечи обмякли, глаза закрылись сами собой.

— Надо отдохнуть, — сказал он. — Ночь, возможно, будет беспокойная.

Марфа подошла к ним, положила ладонь на плечо Савелия.

— Мы сможем поспать? — спросила она неуверенно.

— Должны, — ответил Савелий. — Хотя бы пару часов.

Они переглянулись. Матвей нашёл в углу мастерской старое, пропахшее рыбой одеяло, набросил на плечи сестре. Савелий устроился на другой лавке, подложив под голову свёрнутую куртку. Марфа сидела, прислонившись к стене, глядя на бледный свет, пробивающийся сквозь щели в ставнях.

— Спите, — сказал Матвей.

И никто не спорил. Усталость взяла своё.

Серый вечерний свет просачивался сквозь щели в ставнях. Марфа проснулась первой, она села на лавке, провела ладонью по лицу. Сон уже таял. Она встала, подошла к Матвею, тронула за плечо.

— Матвей. Просыпайся.

Он открыл глаза сразу, как будто и не спал.

— Что?

— Уже вечер. Надо будить Савелия.

Савелий спал крепко, уткнувшись лицом в свёрнутую куртку. Матвей потряс его за плечо.

— Вставай. Время.

Савелий приподнялся, потёр глаза.

— Который час?

— Уже смеркается, — ответила Марфа, глядя в окно, туда, где за лесом догорал багровый закат.

— Нужно найти Пересвета, — сказал Матвей, поправляя пояс с ножом.

Они вышли из мастерской.

В Заречье кипела работа. Люди суетились между домами, колотили доски, усиливали двери, заколачивали окна. Кто-то тащил брёвна, кто-то вбивал колья у въезда, кто-то проверял частокол — и всё это делалось быстро, без паники, но с той особенной, собранной сосредоточенностью, какая бывает только перед неизбежным.

Пересвет стоял у центрального колодца, разговаривая с тремя мужиками. Увидев ребят, он кивнул им, закончил разговор и направился к ним.

— А сами проснулись, — сказал он, подходя. — Я уже хотел идти будить. Проходите на веранду, перекусите.

Он махнул рукой в сторону своей избы, где на веранде, под навесом, стоял длинный стол. На нём уже ждала еда: каша в чугунке, ломти хлеба, кринка с молоком, миска с мочёными яблоками.

Матвей подошёл к столу, но не сел.

— Что происходит? — спросил он, глядя на старосту.

Пересвет перевёл дух, положил руки на пояс:

— Пока вы отдыхали, мы собрали совет деревни. Люди отказались покидать места, где выросли и прожили всю жизнь. Мы останемся. И будем защищать наши дома.

Он обвёл рукой улицу, где мужики уже вбивали колья вдоль въезда.

— Мы усиливаем защиту, возводим баррикады. Женщины и дети спрячутся в подполы. А мужчины возьмут оружие — топоры, вилы, косы — и будут обороняться. Задача — продержаться до утра.

— А если не продержитесь? — тихо спросила Марфа.

Пересвет посмотрел на неё спокойно, без страха.

— Если не продержимся — будем знать, что сделали всё, что могли. А вы... вы должны успеть. В Новгород.

— Мы отправили людей, — добавил он, — разнести весть по окрестным деревням. Пусть знают и готовятся.

Он кивнул на стол:

— А теперь — ешьте.

Ребята переглянулись и сели за стол. Горячая каша, парное молоко, хлеб — всё это казалось почти нереальным после того, что они пережили.

Они ели молча, но тишина была тяжёлой, наполненной невысказанными мыслями.

Первой не выдержала Марфа.

— Мы уйдём сейчас? — спросила она, отодвигая ложку. — Не поможем им?

Савелий поднял голову от миски.

— Ты думаешь, нам стоит остаться?

— Думаю, да, — твёрдо сказала Марфа. — Мы должны им помочь. Мы уже защищали Дубровку.

Савелий усмехнулся, но невесело.

— Ага. А потом тебя утащили волки.

Марфа шлёпнула его по плечу.

— Не смешно, Савелий!

Она повернулась к брату:

— Матвей! Ты что молчишь? Им нужен твой клинок. И топоры Савелия. И наши знания. Мы не можем просто уйти!

Матвей сидел задумчиво, глядя в пустую тарелку. Пальцы его крутили край рубахи — привычка, которая появлялась, когда он принимал трудное решение.

Наконец он поднял глаза.

— Ребят, — сказал он тихо, но твёрдо. — Это будет безумно опасно. Мы не можем рисковать собой просто так. Вы же понимаете это?

Марфа открыла рот, чтобы возразить, но он остановил её жестом.

— Но, — продолжил он, — я согласен. Мы должны помочь этим людям. Это будет правильно.

Он перевёл взгляд с сестры на Савелия.

— Мы не смогли сохранить наши деревни. Но мы должны помочь им сохранить Заречье. И спасти как можно больше людей.

Марфа выдохнула, и в этом выдохе слышалось облегчение.

Матвей посмотрел ей прямо в глаза:

— Но, Марф, ты должна кое-что пообещать мне.

Она насторожилась.

— Ты спустишься в погреб, — сказал он. — И ни при каких условиях не выйдешь оттуда до рассвета. Если мы с Савелием не встретим рассвет... — он запнулся на миг, но взял себя в руки, — ты отправишься в Новгород. И сделаешь всё что должна.

Марфа замешкалась.

— Марфа? — переспросил Матвей, и в голосе его послышалась сталь.

Она сглотнула, посмотрела на брата, на его лицо, на его глаза, в которых она видела ту же самую решимость, что и в тот год, когда они шли закрывать печать.

— Хорошо, — ответила она, чувствуя, как слова застревают в горле. — Обещаю.

Матвей кивнул, поднялся из-за стола. Подошёл к сестре, прижал её к себе на миг.

— Тогда мы с Савелием пойдём к Пересвету, — сказал он. — А ты — иди по домам. Проверь, чтобы погреба были достаточно защищены и оборудованы. Чтобы люди могли спрятаться, если что.

Марфа кивнула, вытерла глаза рукавом.

— Хорошо, — сказала она. — Я сделаю.

И они разошлись в разные стороны. Матвей и Савелий — к старосте. Марфа — в ту сторону, где уже темнели избы и слышался стук топоров.

Когда всё было готово, жители Заречья собрались на краю деревни, у самого въезда, где теперь стояла баррикада из брёвен и телег. Солнце уже почти село, и последние багровые лучи подсвечивали лица людей — жёсткие, сосредоточенные, без страха.

Пересвет взобрался на повозку, чтобы его было видно всем. В одной руке он держал топор, другой опёрся на борт.

— Жители Заречья! — голос его, низкий и сильный, разнёсся над толпой. — Этот год начался с великого испытания и великого выбора. И только боги знают истинный путь!

Он обвёл взглядом лица — старые и молодые, мужские и женские, детские.

— Мы выбрали остаться! Мы будем защищать наши дома! Да будет с нами правда! Да будут с нами предки и их сила! И мы исполним задуманное!

Он поднял топор вверх.

— Видит Род, мы отстоим родную землюи землю наших предков и не позволим поганым завладеть ею! Ауух!

— Ауух! — подхватила толпа, и звук этот, низкий, единый, прокатился над Заречьем, как волна.

Пересвет опустил топор, перевёл взгляд на детей, стоявших в первых рядах с матерями.

— Дети, — сказал он, и голос его стал чуть тише, но не потерял силы. — Помните нас. Помните своих отцов. Помните жителей павших деревень. Вы — наша память. Вы — наша надежда.

Он кивнул женщинам:

— Спускайтесь в погреба.

Те, не говоря ни слова, начали уводить детей. Последние взгляды, последние объятия — и они исчезли в проёмах подполов.

Пересвет обернулся к мужикам, которые уже стояли с оружием — топорами, вилами, косами, рогатинами.

— Теперь вы, — сказал он. — Собирайтесь и вооружайтесь кто ещё этого не сделал. Мы идём на реку — встречать гостей.

Никто не спросил, каких гостей. Все знали.

Мужики молча взяли оружие и, не сговариваясь, двинулись к реке. Матвей и Савелий были среди них.

Марфа стояла у входа в погреб, сжимая в руках подвеску поддаренную братом, и смотрела, как они уходят. В груди колотилось сердце, но она не плакала. Она смотрела и запоминала каждое лицо.

— Возвращайтесь, — прошептала она. — Возвращайтесь все.

И ушла вниз, в темноту, где уже ждали женщины и дети.

Река была спокойной. Чёрная вода едва заметно поблёскивала в лунном свете, и ночь стояла прохладная, безветренная. Тишина была такой плотной, что казалось, её можно было потрогать.

Мужики не показывались на берегу. Они сидели в засаде — за кустами, за деревьями, за камнями, сжимая в руках топоры и вилы. Каждое движение, каждый шорох заставлял их настораживаться, но враг не приходил.

Было уже за полночь. Матвей лежал за поваленной берёзой, глядя на пустой противоположный берег. Савелий пристроился рядом, положив топоры на колени.

— Странно, что их нет, — тихо сказал Матвей. — Мы же видели, как они шли к реке.

— Может, придут позже, — ответил Савелий, вглядываясь в темноту.

— Может, Агафья и Кузьма остановили их в Ольховке.

— Может быть, — задумчиво произнёс Савелий. — А что, если это было нападение именно на наши деревни? Не на все подряд, а на Ольховку и Дубровку. Потому что мы закрыли печать. Что, если это была месть? Или попытка избавиться от нас?

Матвей повернул голову, взглянул на друга.

— Это звучит здраво. — Он помолчал, обдумывая. — Если так, если на нас охотится нечисть, то мы в опасности везде. И нужно всегда быть начеку.

Савелий усмехнулся невесело:

— Да уж... Хорошего мало.

Они замолчали. Ночь стояла глубокая, и тишина начала давить.

Пересвет, сидевший чуть поодаль, вглядывался в лес на том берегу. Потом тихо, но властно позвал:

— Илья, Сёмка, подите сюда.

К нему бесшумно подбежали двое мужиков — один молодой, второй постарше, с топорами за поясами.

— Слушайте, — сказал Пересвет, — Садитесь сейчас в лодку, переправляйтесь на тот берег. Пройдёте в лес, проведёте разведку. Как что заметите странное — тут же обратно. Поняли?

— Поняли, — кивнули мужики и направились к лодке.

— Стойте! — окликнул их Матвей.

Они остановились. Пересвет обернулся.

— Пересвет, подожди, — сказал Матвей, подходя ближе. — Савелий... где Иван? Ты можешь его позвать?

Савелий приподнялся, прислушался к лесу за спиной.

— Думаю, да, — ответил он.

Матвей повернулся к Пересвету:

— Пусть сходит Иван. Он волк. У него и нюх острее, и слух, и он быстрее. Если там кто-то есть — он почует раньше любого человека.

Пересвет нахмурился:

— Волк? Тот самый страж Дубровки? Я слышал о нём. Он с вами?

— Да, — ответил Савелий.

— Что ж вы его прячете?

— Чтобы не было паники, — ответил Савелий. — Да и волк полезнее в лесу. Он сам знает, где быть.

Пересвет помедлил мгновение, потом кивнул:

— Разумно. Что ж, будь по-вашему.

Савелий бесшумно скрылся в темноте за спинами мужиков. Через несколько мгновений послышался тихий, почти неразличимый свист. А ещё через минуту из леса, бесшумно, как тень, вышел Иван. Огромный серый волк с человеческими глазами.

По рядам мужиков пробежал сдавленный шёпот. Остовы топоров дрогнули, кто-то невольно отступил на шаг. Про Ивана слышали многие — рассказы о страже Дубровки, о волке с человеческим взглядом, о том, как он сражался рядом с людьми, — но мало кто видел его воочию. А теперь он стоял перед ними, живой, настоящий, огромный, и его янтарные глаза спокойно обводили лица людей.

Савелий нагнулся к нему, положил руку на загривок:

— Нам нужна твоя помощь, — сказал он тихо. — Мы хотим, чтобы ты разведал тот берег. Иди в лес и возвращайся, если почуешь что-то неладное.

Иван перевёл взгляд на Савелия, потом на Матвея, потом на тёмную стену леса за рекой. Он не издал ни звука, только чуть повёл ушами, прислушиваясь к ночной тишине.

Он шагнул к воде — бесшумно, мягко, как тень. За ним следом, стараясь ступать потише, двинулся Илья. Они спустились к реке, где у причала покачивалась лодка. Илья отвязал верёвку, сел на вёсла, Иван перешагнул через борт — тяжело, но аккуратно, и лодка, чуть качнувшись, отчалила от берега.

На середине реки Иван поднял голову, повёл ушами, втягивая воздух. Молчал. Только один раз обернулся и взглянул на Савелия и Матвея — так, будто хотел сказать: «Я всё помню. Я сделаю». И скрылся в темноте прибрежных кустов, как только лодка коснулась противоположного берега.

Илья, не задерживаясь, оттолкнулся веслом и поплыл обратно, остановившись на середине реки, чтобы быть наготове.

А на берегу Заречья все замерли. Тишина стала ещё плотнее, ещё глубже. Иван ушёл в лес. И теперь оставалось только ждать. Кто-то сжимал оружие, кто-то просто смотрел в черноту и молчал.

Матвей стоял у самой воды, не сводя глаз с тёмного берега.

— Он вернётся, — сказал Савелий, подходя к нему.

— Знаю, — ответил Матвей. — Но как долго?

— Столько, сколько понадобится.

И они снова замолчали, глядя в ночь, где исчез их друг.

Погреб был тесным, тёмным, но сухим. Земляной пол, утрамбованный годами, хранил запах прошлогодней капусты, мокрой глины и старого дерева. Вдоль стен стояли кадки с соленьями, на полках — глиняные горшки и берестяные туески. В центре, на дощатых настилах, сидели женщины и дети.

Их было человек двадцать — не все, кто жил в Заречье, но те, кто не мог держать оружие. Матери с младенцами, старухи, подростки. Они прижимались друг к другу, укутавшись в шали и тулупы, и тихо переговаривались, стараясь не смотреть на запертый люк над головой.

Маленькая девочка сидела в углу, поджав ноги, и сжимала в руках тряпичную куклу — нехитрую, из старой рубахи, с нарисованными углём глазами. Ей было лет семь, не больше. Волосы светлые, заплетённые в две тонкие косички, лицо бледное, а глаза — огромные, испуганные, смотрели на люк, откуда не доносилось ни звука.

Марфа села рядом, прислонившись спиной к прохладной стене. Она чувствовала, как усталость разливается по телу, но не могла позволить себе закрыть глаза. Вместо этого она смотрела на девочку. Та вздрогнула при каждом шорохе, и Марфа поняла — надо что-то делать. Нельзя оставлять ребёнка наедине с тишиной.

— Как тебя зовут? — спросила она тихо.

Девочка подняла на неё глаза, помедлила, будто решая, можно ли доверять.

— Злата, — ответила она шёпотом.

— Красивое имя, — улыбнулась Марфа. — А кто тебе его дал?

— Мама, — сказала Злата. — Она сказала, что я золотая.

Марфа кивнула, не сводя с неё глаз.

— Злата — значит золотая. Это хорошее имя. Такие имена дают тем, кто приносит свет.

Девочка чуть заметно улыбнулась, но тут же снова взглянула на люк.

— А они придут? — спросила она. — Злые?

— Нет, — ответила Марфа, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Не придут. Наши мужчины на берегу, они не пустят.

Злата помолчала, поглаживая куклу по голове.

— А мой папа там. Он сказал, что защитит нас. Он всегда так говорит. Он сильный.

— Я знаю, — сказала Марфа. — Твой папа — хороший человек. Он не подведёт.

— Это моя кукла, — сказала Злата, чуть крепче прижимая её к груди. — Папа подарил. Он сам её сшил. Он умеет делать всё: и кукол, и лодки, и сети.

— Красивая кукла, — ответила Марфа, разглядывая тряпичное личико. — Видно, что с любовью делал.

Злата улыбнулась и погладила куклу по волосам.

— Ты не переживай, — мягко сказала Марфа. — Попробуй поспать. Поспишь — и ночь пройдёт быстрее.

Девочка на мгновение задумалась, потом подняла на Марфу глаза.

— А я не могу уснуть. Мне всегда перед сном пели песни. Мама, а потом бабушка. А теперь я здесь, и никто не поёт.

Марфа посмотрела на неё, и сердце её дрогнуло.

— Я могу спеть, — сказала она. — Я знаю одну песню. Она тихая, добрая. Если хочешь, я спою тебе.

Злата кивнула. Она придвинулась ближе и положила голову Марфе на колени, не выпуская куклы из рук. Марфа провела ладонью по её волосам и тихо, почти шёпотом, запела:

— Звёзды катятся по небу,

Лес уснул, и речка спит.

Мать-Земля хранит у сердца,

Каждый дом и каждый быт.

Тихо, тихо, ночка тёмная,

Спи, дитя, моя душа.

За окном трава укромная,

Этой ночью тишина.

Волк не тронет, ветер стихнет,

Каждый звук замрёт в ночи.

Ты усни, и день наступит,

А рассвет нам даст лучи.

Спи, моя Златая, спи,

Завтра солнышко взойдёт.

Всё плохое, всё ни сбудется,

С ветром в поле уведёт.