Марфа да Матвей. Книга вторая

Марфа пела тихо, почти про себя, чувствуя, как маленькое тельце расслабляется у неё на коленях. Девочка дышала всё ровнее, веки тяжелели, и через несколько минут она уже спала, прижимая к себе куклу.

Но Марфа не остановилась. Она продолжала петь — тихо, на одном дыхании, для всех, кто был в погребе. Её голос лился, обнимал, согревал, как единственное тепло в этом сыром, земляном убежище. И многие внизу перестали вздрагивать, и чьи-то руки расслабились, и чьи-то глаза закрылись, убаюканные этой тихой, светлой песней, которая стала для них единственным светом в эту долгую ночь.

В погребе уже многие спали — кто-то на лавках, кто-то прямо на соломе, прикрывшись тулупами. Некоторые дремали, прислонившись к стенам, не в силах сомкнуть глаз до конца. Тишина стала густой, почти осязаемой, и только редкие вздохи да шёпот молитв нарушали её.

Марфа тоже пыталась не заснуть. Она сидела, прислонившись спиной к бревенчатой стене, и смотрела на спящую Злату. Девочка улыбалась во сне, прижимая к себе куклу, и Марфе казалось, что в этом улыбке — всё, за что стоит бороться. Но усталость брала своё. Она то проваливалась в дрёму, то вздрагивала, снова возвращаясь в сырую, тёмную реальность погреба.

И вдруг — шум. Топот. Голоса. Сверху, за толщей земли, кто-то бежал, кричал, хлопали двери. Марфа вскочила, сердце забилось где-то в горле.

— Тихо! — крикнула она, но шум уже не стихал, а нарастал.

Люк распахнулся, и в проёме показался силуэт. Свет, серый, утренний, хлынул вниз.

— Утро наступило! — раздался голос, хриплый, но радостный. — Выходите, люди добрые! Ночь прошла!

Марфа не помнила, как взбежала по ступеням. Она вылетела из избы, щурясь от света, и остановилась, переводя дыхание.

Заречье стояло целым. Дома, огороды, частокол — всё было на месте. Ни дыма, ни огня, ни криков. Мужики ходили по улицам, отворяя погреба, помогая выбираться женщинам и детям. Кто-то уже смеялся, кто-то плакал от облегчения.

Ночь прошла тихо. Марфа бегала от дома к дому, заглядывая в лица выходящих из погребов людей, но среди них не было тех, кого она искала. Сердце колотилось, дыхание сбивалось, и она уже начала паниковать, когда наконец увидела их. Они шли от реки к дому старосты — все трое, живые, целые, в утреннем свете, ещё мокрые от росы.

Пересвет, Матвей, Савелий.

Она бросилась к ним, не разбирая дороги, и повисла на шее брата, сжимая его так крепко, будто боялась, что он исчезнет.

— Живы! — выдохнула она, чувствуя, как слёзы облегчения текут по щекам.

— Живы, — ответил Пересвет, и голос его звучал ровно, но слышалась в нём усталость. — Боги отвели беду. На нас не напали.

Марфа отстранилась от брата, посмотрела на Пересвета.

— Как? Не пойму. — спросила она. —

Матвей переглянулся с Савелием, потом перевёл взгляд на сестру.

— Мы ждали всю ночь, — сказал он. — Послали Ивана на тот берег разведать. Он вернулся ни с чем. Лес был пуст.

Они зашли в избу. Пересвет закрыл дверь, снял шапку, провёл рукой по лицу. В избе было тихо, только за окном слышались голоса — деревня оживала, люди выходили на свет, ещё не веря, что ночь прошла без потерь.

Савелий опустился на лавку, положил топоры рядом.

— Марф, — сказал он, — мы думаем, что это было нападение только на нас. Только на наши деревни.

— Это охота, — добавил Матвей. — На нас. И значит, мы в постоянной опасности. И все, кто нас окружает, тоже.

Марфа смотрела на них, и в груди разрасталось холодное, тяжёлое понимание. Она перевела взгляд на Пересвета, на его дом, на улицу за окном, где уже бегали дети и слышался смех.

— Тогда нам нужно скорее уходить, — сказала она. — Чтобы не подвергать опасности этих людей.

Тишина. Матвей кивнул. Савелий опустил голову.

— Мы уйдём сегодня, — сказал он. — Как только соберёмся.

Пересвет шагнул к ним, положил руку на плечо Матвея.

— Я дам вам лошадей, припасы, — сказал Пересвет. — И провожатого до большой дороги. Дальше сами.

Он помолчал, глядя на них, на этих троих, которые принесли ему весть, изменившую всё.

— А так же мы снарядим экспедицию до Ольховки и Дубровки. Поможем тем, кто выжил. Если кто-то остался — мы их найдём.

Марфа смотрела на него, и в груди её смешались благодарность, боль и надежда.

— Спасибо, — сказала она просто.

Пересвет кивнул. Потом повернулся, взял с полки свёрток, развернул его — там была карта, старая, потёртая, с пометками.

— Вот, — сказал он. — Это дорога до Новгорода. Идите по тракту, но в лесах держитесь осторожно. Если навьи не пришли сегодня — не значит, что они не придут завтра.

Он протянул карту Матвею.

— Там, где живут люди — предупреждайте. Там, где пусто — проходите быстро.

Матвей взял карту, развернул, пробежал глазами по линиям.

— Спасибо, — сказал он. — Мы не подведём.

— Я знаю, — ответил Пересвет. — А теперь — собирайтесь.

Они вышли во двор. Солнце уже поднялось выше, и Заречье жило своей обычной жизнью — кто-то разводил огонь, кто-то нёс воду, кто-то уже смеялся, обнимая вернувшихся мужчин.

— Идём, — сказал Матвей, сжимая в руке карту.

Они ехали три дня. Лес сменялся полями, поля — опушками, и каждый раз, когда за очередным поворотом открывалась дорога, казалось — вот он, Новгород. Но дорога уходила дальше, в новые леса, в новые сумерки.

Говорили мало. Усталость наваливалась, стирая лица, делая разговоры короткими. Лошади шли ровно, не сбиваясь с шага, и только ветер иногда доносил запах дыма — откуда-то далеко, где, возможно, жили люди, ещё не знающие о беде.

Несколько раз они останавливались, разворачивали карты, которые дал Пересвет, и пытались сверить их с теми, что отец оставил в дневниках. Но старые карты мало совпадали с новыми. Реки сместили русла, тропы заросли, а некоторые ориентиры исчезли совсем. Приходилось плутать, возвращаться, искать объезды. Время утекало, и с каждым часом они чувствовали, как Новгород отдаляется, хотя по карте должен был приближаться.

К вечеру третьего дня они вышли к заброшенной мельнице. Она стояла на краю поля, вросшая в землю, с оборванными крыльями и почерневшими от времени стенами. Вокруг неё — ни души, ни следов. Только ветер, который гулял по пустому двору, гоняя сухие листья. Здесь они остались на ночлег.

Костер разгорелся, и лес вокруг отступил в темноту. Лошади стояли смирно, опустив головы, и, казалось, тоже грелись у огня.

Они сидели вокруг костра, и усталость медленно отпускала, уступая место глухой, тягучей тишине. Матвей разложил на коленях карту, которую дал Пересвет. Она была старой, потёртой на сгибах, с выцветшими чернилами и пометками, сделанными чужой рукой. Он водил пальцем по линиям, хмурился, поднимал голову, оглядывал лес за пределами круга света, и снова возвращался к бумаге.

— Не понимаю, — сказал он наконец. — Здесь всё должно совпадать. Река, поворот, старая мельница... Мы должны были выйти к тракту ещё вчера.

— Может, карта старая? — предположила Марфа, помешивая кашу в котелке. — Пересвет говорил, что она не новая.

— Старая, — кивнул Матвей. — Я вижу: русла рек не совпадают, тропы, которые нарисованы, исчезли, а там, где на карте пусто, появились новые дороги. Лес будто переместился за эти годы. Мы идём почти вслепую.

Савелий сидел у костра, подбросил ветку в огонь, прислушиваясь к разговору, и протянул кусок хлеба с вяленым мясом. Матвей взял, поблагодарил кивком.

— Хороший запас собрал Пересвет, — заметил Савелий, оглядывая свёрток. — Хлеб, мясо, крупа, мёд. Но это всё на третий день, а мы уже третий день в пути, и если завтра не выйдем к людям, припасы начнут кончаться.

Марфа посмотрела на котелок, где варилась каша, и задумчиво произнесла:

— Значит, завтра нам нужно или найти деревню, или добраться до Новгорода. Иначе придётся охотиться. А на это у нас нет времени.

— И не будет, пока мы не поймём, где мы и куда идём, — сказал Матвей, сворачивая карту.

Он замолчал. Тишина повисла над поляной, нарушаемая только треском дров и дыханием лошадей. Ветер шумел в вершинах деревьев, и в этом шуме чудилось что-то недоброе — будто лес внимательно следил за каждым их словом.

Савелий первым нарушил молчание. Он помешал угли палкой, поднял глаза на близнецов.

— В Новгороде, — сказал он, — что мы там будем искать? Я помню, что отец ваш оставил записи. Вы в них что-то нашли?

— Расскажи ему, — сказала Марфа.

Матвей обернулся.

— Что?

— Про дневники, Савелий должен знать. Он же с нами. Он имеет право знать, что мы там нашли.

— Когда мы были в Белом Бору, — начал Матвей, — после того как закрыли печать. Мы все вместе нашли отцовскую хижину.

— Как ты знаешь там были дневники, — продолжила Марфа. — Много. Он писал всё. О том, как они с матерью искали древние знания, о Камне, о печатях. И о том, где можно найти ответы.

Савелий нахмурился.

— Ответы на что?

— На то, как закрыть проход между мирами, — сказал Матвей. — Навсегда.

— Также в дневниках отец писал, что Белый Бор — это не просто место, — продолжил Матвей, глядя на тропу перед собой. — Это одна из трёх печатей. Отец нашёл записи, что таких печатей три. И они держат грань между Явью и Навью.

— Три? — переспросил Савелий. — Мы знаем только о Белом Боре.

— И мы нашли ещё кое-что, — добавила Марфа. — Вокруг Камня — руины. Отец писал, что это место было защищено. Возможно, это была крепость или храм, но потом люди ушли. Похоже, печать начала слабеть, и место стало опасным.

— А где ещё две печати? — спросил Савелий.

— Он предполагал, что вторая — в Китеж-граде, — сказал Матвей. — Но он не был уверен. Он хотел проверить, но для этого ему нужны были источники. Он знал, что они есть в Новгороде.

— В княжеской библиотеке, — продолжила Марфа. — Он был там раньше. Он знал, что там есть книги о печатях, о ритуалах и о том, как путешествовать в Навь.

— И он ушёл туда? — спросил Савелий.

— Да, — ответил Матвей. — Он хотел найти способ не только закрыть печати, но и вернуть маму. И он считал, что ответы — в Новгороде.

Савелий молчал, переваривая услышанное.

— И мы идём по его следу, — сказал он. — Понятно.

Марфа кивнула.

— А если там ничего нет? А если он ошибался?

— Тогда мы будем искать дальше. Ответил Матвей. — Но начать нужно с того, что он считал верным. Он не ошибался в главном. Мы знаем это.

— Ладно, — сказала Марфа. — Пора ложиться. Завтра тяжёлый день.

— Ложитесь, — отозвался Савелий, поправляя топор на поясе. — Я подежурю. Буду смотреть за костром и лесом.

Марфа устроилась поближе к огню, укутавшись в плащ. Матвей прилёг рядом, подложив под голову сумку. Савелий сел на поваленный ствол, положил топоры рядом, и уставился в темноту между деревьев. Костер тихо потрескивал, лошади пофыркивали во сне. Где-то в лесу ухнула сова.

Марфе приснилась мама.

Она стояла по пояс в тёмной воде, и волосы её, мокрые, тяжёлые, падали на плечи, закрывая лицо. Но голос был тот самый — тёплый, родной, от которого когда-то не хотелось уходить из дому.

— Марфа, доченька, проснись.

Марфа дёрнулась, но не могла пошевелиться. Сон держал её, как корни — дерево.

— Проснись, — повторила мать более твёрдо и исчезла.

Марфа открыла глаза.

Рядом сопел Матвей, уткнувшись лицом в свёрнутую куртку. Костер догорел почти до углей — они ещё тлели, отбрасывая слабый, красноватый свет на лица спящих и на стволы деревьев за их спинами. Тишина была плотной, влажной, как перед грозой.

Она повернула голову, чтобы посмотреть, как там Савелий и оцепенела.

В темноте, над Савелием, проступали очертания. Сначала ей показалось, что это просто тень, игра света. Но нет. Это было слишком плотным, слишком тёмным, чтобы быть просто тенью. Существо было высоким, сгорбленным, с неестественно вытянутыми плечами. Оно стояло над Савелием, чуть наклонившись, и его голова — нет, не голова, а нечто, что должно было быть головой, — медленно поворачивалась из стороны в сторону, будто принюхивалось, будто слушало, как бьётся сердце спящего человека.

Оно было одето в рваные, грязные лохмотья, которые когда-то могли быть одеждой, а теперь висели на нём, как гнилая паутина. Из-под них торчали руки — длинные, узловатые, с неестественно длинными пальцами, на которых чернели ногти, похожие на когти.

Светлые, взъерошенные волосы торчали в разные стороны — не живые, а какие-то мёртвые, словно они росли на чём-то, что давно перестало быть человеком. Из-под волос выглядывали зубы — кривые, жёлтые, торчащие в разные стороны, как у хищника, который не умеет притворяться.

Одна его рука, длинная и тонкая, застыла над головой Савелия, и от неё исходило что-то, чего Марфа не могла объяснить словами, но чувствовала всем телом — она словно усыпляла, прижимала к земле, заставляла забыть, что нужно проснуться.

Но самое страшное был глаз. Один глаз. Огромный, неестественно большой, он горел в центре лба тусклым жёлтым светом. Внутри него был тёмный зрачок, окружённый тонким коричневым ореолом, и этот зрачок не смотрел на Савелия. Он смотрел мимо него, в пустоту, но не на неё.

Существо не замечало Марфу. Оно было занято Савелием. Всё тело и мысли Марфы приказывали ей закричать, рвануться, отпугнуть это существо. Но она взяла себя в руки. Сделала глубокий, беззвучный вдох.

Что делать? Самое верное — тихо разбудить Матвея. Не спугнуть. Не дать ему понять, что она проснулась.

Она протянула руку, не сводя глаз с Лихо, и начала дёргать брата за рукав. Тот не шевелился. Она толкнула его в плечо — сильнее. Матвей нехотя пошевелился, открыл глаза. Марфа тут же приложила палец к губам, в темноте этот жест был почти невидим, но Матвей понял. Он проморгался, приподнял голову, взглянул в ту сторону, куда указывал взгляд сестры, и вздрогнул.

Над Савелием, склонившись, стояло Лихо. Оно не двигалось, не дышало — просто висело в воздухе, как тень, ставшая плотью. Его длинная рука застыла над головой Савелия, и в темноте казалось, что из неё исходит что-то тёмное, густое — словно туман, который просачивался в сон человека.

Матвей замер. Потом медленно, без единого звука, его рука скользнула к поясу, где висел Клык. Он не вытаскивал его — просто положил ладонь на рукоять. Ждал. Смотрел.

Лихо покачивалось в воздухе, как сухая ветка на ветру, и его единственный глаз, тёмный и бездонный, смотрел в пустоту.

Матвей мысленно оценивал обстановку. Вскочить и прыгнуть, нанося удар? Возможно. Но до существа метров пять. Может, не успеть. Да и его способностей он не знает. Что, если оно просто исчезнет? Что, если удар не возьмёт? Он заставил себя дышать ровно. Глаза привыкли к темноте, и он начал изучать окружение. Вспомнилось, что ещё днём он заметил на земле у мельницы старую канатную сеть — в таких, наверное, когда-то таскали мешки с зерном. Она лежала неподалёку, за повозкой, почти вросшая в землю. Стоило только встать и схватить.

План возник мгновенно: накинуть сеть, дезориентировать тварь и нанести удар. Он перевёл взгляд на сестру, встретился с ней глазами, и беззвучно шепнул одними губами:

— Отвлеки его.

Марфа кивнула. Сделала глубокий вдох, потом вскочила и, отбежав в сторону, закричала:

— Иван! Помоги!

Существо дёрнулось. С шипением развернулось, переводя взгляд на неё. Их взгляды встретились.

Марфа почувковала, как в ней назревает тревога, переходящая в панику. Всё вокруг померкло. Остался только этот тёмный глаз, смотрящий прямо на неё, и страх — липкий, холодный, невыносимый. Ноги подкосились, она упала на колени, прижимая руки к груди и пытаясь закричать, но голос сорвался, превратившись в тихий, надрывный всхлип.

Наваждение длилось всего несколько секунд. Марфа, отползая назад, видела, как Матвей бесшумно поднялся. Как нырнул к повозке. Как схватил тяжёлую сеть и, не медля ни мгновения, метнул её в Лихо.

Сеть накрыла существо с глухим шлепком, и та забилась, запуталась, пытаясь вырваться из ржавых, гнилых канатов. И в тот же миг перед Марфой возник Иван. Огромный серый волк загородил её собой, скалясь и рыча на нечесть. Его шерсть встала дыбом, из пасти капала слюна, и он не отступал ни на шаг.

Рядом с тварью синим светом мелькнул клинок Матвея. Удар. Истошный визг разнёсся по округе, разрезая ночную тишину. Лошади встрепенулись, рванули с места, и, сломав привязь, исчезли в лесной темноте, оставив после себя только удаляющийся топот копыт.

Существо, махая длинными, узловатыми руками и пытаясь сбросить сеть, ударило Матвея в грудь. Тот отлетел в кусты, глухо ударившись о ствол. Визг и шипение смешались в один жуткий звук, и тварь, двумя прыжками, скрылась за деревьями, растворившись в темноте.

Иван метнулся за ним, в три прыжка скрывшись в той же темноте, где только что исчезла тварь.

Марфа, не раздумывая, вскочила и подбежала к Савелию. Тот лежал на земле, не шевелясь, руки раскинуты, глаза закрыты, дыхание почти не чувствовалось.

— Савелий! — она трясла его за плечи. — Савелий, очнись! Вставай!

Он не реагировал. Из кустов поднялся Матвей, держа в руке Клык, и загородил их собой, готовый в любой миг отразить атаку. Его лицо было бледным, но взгляд твёрдым. Он не сводил глаз с леса.

Марфа трясла Савелия сильнее. Потом, не выдержав, ударила его по щеке — раз, второй.

Савелий вздрогнул, закашлялся, и наконец открыл глаза. Непонимающий взгляд скользнул по её лицу, по Матвею, по перевёрнутым вьюкам и пустому костровищу.

— Что?.. — голос был хриплым. — Что случилось? Я уснул?

Он попытался сесть, потрогал щёку, нахмурился.

— Ну извините. Зачем сразу бить?

— Ты был под чарами Лихо, — ответила Марфа, и в голосе её всё ещё дрожали нотки паники.

— Кого? — Савелий огляделся, всё ещё не понимая.

— Лихо! — прикрикнула Марфа. — Мы чуть все тут не остались навсегда! Оно стояло над тобой, пока ты спал!

Савелий нахмурился, потёр виски. Слова доходили до него медленно, но в глазах уже начинала просыпаться тревога.

В этот момент кусты у края поляны зашевелились. Савелий мгновенно вскочил, выхватив с ремня топоры, готовый к прыжку. Но из темноты вышел Иван. В зубах он держал обрывок сети — той самой, что накинул Матвей. Он вышел на поляну, остановился, положил сеть у ног Савелия и бесшумно сел на задние лапы, глядя на них умными, человеческими глазами.

— Видимо, оно ушло, — сказал Матвей, опуская клинок. — Пока.

Он перевёл дыхание, перевёл взгляд на сестру, на Савелия, на Ивана.

— Надо уходить. Прямо сейчас.

— А лошади? — спросил Савелий.

— Убежали, — ответила Марфа. — Все. Припасы упали, когда они рванули.

Савелий выругался сквозь зубы, но возражать не стал. Они быстро собрали то, что осталось: карты, немного еды, оружие. И, не оглядываясь на остывший костёр, двинулись в лес.

В лесу уже светало. Серый, молочный рассвет пробивался сквозь кроны деревьев, и ночные тени отступали, уступая место утренней прохладе. Они шли по старым, почти заросшим тропам, а когда тропы кончались — просто сквозь лес, надеясь выйти хоть на какую-то дорогу.

Иван бежал впереди, принюхиваясь к утреннему воздуху, а потом вернулся к Марфе, присел, позволяя ей забраться на спину. Она устала, ноги не слушались, и она была благодарна волку за его молчаливую заботу.

Савелий и Матвей шли сзади. Говорить не хотелось — только шаги, только дыхание, только хруст сухих веток под ногами.

— Агафья рассказывала про Лихо, — сказала Марфа, не оборачиваясь. — Я вспомнила сейчас.

Она помолчала, собирая слова.

— Говорила, что Лихо — это не просто злой дух. Это одна из самых старых тварей, что живёт между мирами. Оно питается не плотью, а страхом, отчаянием, снами. Его называют «хромым», потому что оно всегда приходит к тем, кто слаб, кто устал, кто потерял надежду. Оно не убивает сразу — оно мучает, высасывает волю, заставляет сдаться.

Матвей шёл молча, слушая.

— Агафья говорила, что Лихо нельзя победить силой, — продолжила Марфа. — Оно не боится железа и не умирает от ран. Его можно только прогнать — если перестать бояться. Если показать, что ты сильнее своего страха.

— И мы прогнали, — сказал Савелий, переводя дыхание.

— Пока да, — ответила Марфа. — Но оно вернётся. Оно всегда возвращается к тем, кто его однажды видел.

Матвей сжал рукоять Клыка и сказал:

— Тогда теория о том, что это охота на нас, подтверждается. Кащей послал самую опасную тварь извести нас. Мы постоянно должны быть наготове. А если она не одна? Или не только она? Доверять никому нельзя.

— Сам факт того, что мы теперь всегда напряжены, изводит нас сам по себе, — заметил Савелий. — А значит, пока что в выигрыше он, а не мы.

— Это только пока, — ответил Матвей.

И остановился. Его внимание привлёк лист бумаги, прибитый к дереву. Старый, пожелтевший, с обтрепавшимися краями, но текст на нём ещё можно было прочитать. Кто-то прикрепил его грубым гвоздём прямо в кору, и он висел, слегка покачиваясь на ветру.

Они подошли ближе. На листе было выведено крупными, неровными буквами:

«ВНИМАНИЕ! ЕЖЕГОДНЫЙ ТУРНИР ЛУЧНИКОВ В ЗАСТРЕЛЬЕ! ПОБЕДИТЕЛЬ ПОЛУЧАЕТ ПРИГЛАШЕНИЕ В КНЯЖЕСКУЮ ДРУЖИНУ НОВГОРОДА! ПРИЗЫ И ПОЧЁТ ЖДУТ ЛУЧШЕГО! СОСТЯЗАНИЯ НАЧНУТСЯ ЧЕРЕЗ ТРИ ДНЯ!»

Внизу приписка мелким почерком: «Вход свободный. Приз — Пир в Новгороде в компании дружинников и лук от лучшего мастера губернии Фомина».

Марфа сползла со спины Ивана, подошла ближе, прочитала вслух. Савелий присвистнул:

— Это же то, что нам нужно. Если мы выиграем, то попадём в Новгород без лишних вопросов, с почётом и под защитой княжеской дружины.

— И без лишнего внимания, — добавила Марфа. — Мы будем не просто беглецами, а участниками турнира. Приглашёнными гостями.

Матвей смотрел на листовку, и в голове уже складывался план.

— Три дня, — сказал он. — Мы успеем. Дорога до Застрелья должна быть недолгой. Я смогу участвовать, нужно только где-то раздобыть лук.

— Я думаю, в Застрелье с этим проблем нет, — усмехнулась Марфа.

— Тогда в путь, — скомандовал Савелий.

Они свернули на тропинку, уходящую в лес — узкую, едва заметную, но ведущую в ту сторону, где на карте было отмечено Застрелье. Ветки цеплялись за одежду, корни норовили подставить подножку, но они шли быстро, не сбавляя шага.

Глава 4

Сломанная стрела.

К Застрелью они вышли, когда смеркалось. Небо на западе ещё хранило серый, болезненный свет, но над головой уже сгущались тяжёлые, свинцовые тучи, и ветер, нарастая, гнул верхушки деревьев, предвещая грозу. Где-то совсем рядом, за лесом, глухо прокатился гром — первый, предупреждающий.

Дорога, петляя, вывела их на пригорок, откуда открылась деревня. Небольшая, но заметная даже в сумерках: огни в окнах, дымки над крышами, и главное — звуки. Музыка, смех, голоса. Даже сквозь шум ветра было слышно — там праздновали.

Марфа остановилась, перевела дух. Савелий подошёл к Ивану, положил руку на загривок.

— Дальше не пойдёшь, — сказал он тихо. — Здесь тебя не знают. Будут бояться. А то и хуже. Оставайся в лесу. Ты будешь нашими глазами и ушами, пока нас нет. Иван поднял голову, посмотрел на каждого из них. В его жёлтых глазах не было обиды — только понимание. Он лизнул руку Савелия, шагнул в сторону, и через мгновение его серая тень уже растворилась в мокрых кустах.

— Идём, — сказал Матвей.

Они спустились к деревне. Дождь начался внезапно — тяжёлыми, частыми каплями, которые быстро превратились в настоящий ливень. К тому моменту, когда они подошли к трактиру, все трое промокли до нитки.

Вывеска над дверью скрипела на ветру: «Сломанная стрела». Изнутри доносился гул голосов, звон посуды, чей-то громкий смех. Сквозь запотевшие окна пробивался тёплый, жёлтый свет. Матвей толкнул дверь.

Трактир встретил их жаром, гулом и запахом — еды, мокрой шерсти, дыма и чего-то сладкого, чем пахло от стоящих на стойке кувшинов. За длинными столами сидели люди — кто в мокрых плащах, кто в сухих рубахах, кто с луками у пояса, кто с кружками в руках. Все они были заняты одним: праздновали открытие соревнований.

Марфа, Матвей и Савелий остановились на пороге, стряхивая воду с одежды. Дверь за ними захлопнулась, отрезая шум дождя.

— Добро пожаловать, — сказал кто-то из-за стола.

Бармен, дородный мужчина с окладистой бородой и красным от жара лицом, повернулся к ним. В одной руке он держал тряпку, в другой — глиняную кружку. Он окинул их быстрым, цепким взглядом — с ног до головы, от мокрых сапог до прилипших ко лбу волос.

— Стоять! — рявкнул он, перекрывая шум. — Вы кто такие?!

Ребята растерялись. Переглянулись. Матвей открыл рот, чтобы что-то сказать, но Марфа опередила его. Она шагнула вперёд, поправила мокрый плащ и сказала громко и твёрдо, чтобы её услышали даже за дальними столами:

— Мы участники. Мой брат — он участвует в соревнованиях. Мы пришли на праздник, как и все.