Марфа да Матвей. Книга вторая

Остальные участники отстрелялись хорошо — без провалов, но и без блеска. Впереди был следующий этап: цели в небе.

Второй этап начался с того, что над полем, на длинных канатах, натянутых между высокими столбами, поднялись мишени. Они двигались — одни быстро, словно испуганные птицы, другие медленно, но с резкими рывками, имитируя хаотичный полёт. Ветер раскачивал их, и казалось, что они живые, неуловимые, ускользающие от любой стрелы.

Матвей вскочил на коня. Он чувствовал, как тот под ним дрожит, готовый сорваться с места. Парень на мгновение прикрыл глаза, ощутив тяжесть лука в руке и ветер, касающийся лица. Потом он открыл глаза — и мир словно замер.

Первая цель взметнулась вверх, резко вильнула влево, но Матвей уже натянул тетиву. Стрела сорвалась с пальцев, прочертила ровную дугу и вонзилась точно в центр движущейся мишени. С трибун донесся одобрительный гул, но он не остановился.

Конь мчался вперёд, и Матвей, не сбавляя скорости, уже готовил вторую стрелу. Вторая цель металась из стороны в сторону, словно дразня, но он поймал её в прицел и, не раздумывая, выпустил стрелу. Попадание. Третья цель — самая быстрая, почти неуловимая — уходила вверх, и казалось, что её невозможно достать. Но Матвей, чуть наклонившись вперёд, подождал мгновение, прикинул ветер и скорость — и стрела ушла в небо. Она пролетела сквозь движущуюся мишень, пробив её насквозь. Трибуны взорвались аплодисментами. Кто-то кричал, кто-то свистел, кто-то просто смотрел, открыв рот. Матвей осадил коня и медленно развернул его обратно к центру поля.

Он не улыбался. Не смотрел на зрителей. Он просто дышал ровно и чувствовал, как лук в его руке остывает после горячего выстрела. Он знал: он сделал всё, что мог. И теперь оставалось только ждать. И он был готов. Потому что чувствовал: победа уже близко. И она принадлежит ему.

—Ух ты, парень! — рыжая лучница подошла ближе, с явным уважением в голосе. — Это было очень хорошо! Правда, я впечатлена! И я давно не видела таких стрелков.

— Спасибо, — ответил Матвей, опуская лук. — А чем удивишь ты?

Рыжая не говоря ни слова, вскочила на коня. Она не стала проверять лук, не стала прицеливаться — просто взяла поводья, и конь рванул вперёд. Её стрелы ложились в движущиеся цели одна за другой, чётко, без единой ошибки. Одна из целей шла слишком быстро, но она, не сбавляя скорости, пустила стрелу почти не глядя — и та вонзилась ровно в центр. Трибуны загудели одобрительно, лалучница, уже возвращаясь, коротко усмехнулась.

— Доволен? — спросила она, проезжая мимо Матвея.

— Впечатлён, — ответил он.

К сожалению, не всем участникам повезло так же: один из них, пытаясь повторить трюк, перегнулся в седле и упал, другой выпустил стрелу мимо. Судья поднял руку, призывая к тишине.

— Итак, уважаемые зрители! — объявил он. — Третий этап финала! Встречаются два лучших стрелка! Движущиеся цели в воздухе и на земле одновременно! Победит тот, кто наберёт больше очков!

Лучница повернулась к Матвею и, усмехнувшись, спросила:

— Ты боишься проиграть девушке? — В её голосе слышалась насмешка, но уже без прежней колкости.

— Я боюсь только одного, — ответил Матвей, поднимая лук. — Что ты пожалеешь, что не встретила меня раньше.

Она вскинула бровь, удивлённая такой дерзостью, но не нашлась с ответом. Только хмыкнула, покачала головой и направилась к коню. Она поскакала, крепко сжимая лук, и сразу взяла быстрый, уверенный темп. Цели в небе и на земле — обшитые перьями и заячьим мехом, чтобы имитировать птиц и зверей, — мелькали перед ней, но она не сбавляла хода. Стрелы ложились точно: одна за другой, без промаха, без колебаний. Шесть целей — все поражены. Она вернулась с гордо задранным носом, даже не взглянув в сторону Матвея. Слезая с коня, она погладила его по влажной от бега гриве и тихо, но достаточно громко, чтобы Матвей услышал, произнесла:

— Не жалей его.

Матвей усмехнулся, поправляя тетиву на своём луке.

— Я и не собирался, — ответил он, уже готовясь к своему выходу.

Она мельком взглянула на него, и в этом взгляде промелькнуло любопытство. Но она ничего не сказала. Просто отошла в сторону, освобождая место для него. Матвей вскочил на коня, взял поводья и, не оглядываясь, выехал на поле. Он обвёл взглядом поле: места, где должны были появиться цели, уже угадывались в его голове. Лук — в руке, стрелы — в чехле, дыхание ровное, взгляд ясный. Он просто сделает это. Он не даст девчонке обыграть себя.

На трибуне Марфа сжала руку Савелия так сильно, что он вырвался из её хватки:

— Ай, больно!

— Прости, — выдохнула Марфа, не отрывая взгляда от поля. — Я волнуюсь.

— Я заметил, — буркнул Савелий, потирая руку.

Матвей вдохнул, чувствуя, как ветер касается его лица. Он не смотрел на трибуны, не искал глазами сестру. Он смотрел на поле, на движущиеся тени, на мелькающие цели, и знал: сейчас всё решится. Судья поднял флаг, и мир вокруг сузился до одной точки — той, куда должна была улететь его стрела. И в этот момент Матвей перестал слышать шум трибун, перестал чувствовать ветер и время. Остался только он, его лук и та цель, которая должна была быть поражена.

Он рванул вперёд. Первая цель — слева снизу: поражена. Вторая — вверху, из кустов взлетела утка: сбита. Третья, четвёртая, пятая — все точно в цель. Шестая — заяц из кустов, и в тот момент, когда Матвей уже натянул тетиву, из кустов показалась не звериная, а уродливая морда Лихо. Оно оскалило зубы, протянуло к нему длинные руки, и глаза его — жёлтые, пустые — уставились прямо на него. Матвей пошатнулся. Конь под ним дёрнулся, заржал, шарахнулся в сторону — казалось, и животное видело нечто, чего не должно было быть. На полном скаку конь запнулся, перевернулся через голову и, сбросив всадника, рухнул на бок. Матвей кубарем покатился по земле, поднимая пыль. Гул трибун смешался с криками зрителей.

— Братец! — вскрикнула Марфа и, не раздумывая, сорвалась с места, кинувшись к нему через ограждение. Савелий — следом.

Матвей, сгруппировавшись при падении, отделался парой ссадин и царапин. Он уже лежал на земле, тяжело дыша, и его взгляд был устремлён в сторону того самого куста, где только что видел Лихо. Но там было пусто. Никого. Ничего. Только ветер шевелил ветки.

— Навождение, — прошептал он, поднимаясь на ноги.

К нему уже бежали судьи, подбежала Марфа, схватила за плечи.

— Ты цел?

— Я в порядке, — ответил он, но взгляд его всё ещё шарил по кустам. — Лихо. Я видел его. Прямо передо мной.

Савелий подошёл, оглянулся, но тоже ничего не заметил.

— Никого нет, — тихо сказал он.

Матвей не ответил. Он поднял лук, стряхнул пыль и пошёл в сторону старта. Толпа, увидев, что с ним всё в порядке, одарила его овациями, но он не поднял головы, не улыбнулся. Он просто шёл, чувствуя на себе взгляды десятков глаз. Проходя мимо рыжей, он на секунду взглянул на неё — ожидая очередной насмешки, колкости, едкого замечания. Но она не проронила ни слова. Только проводила его взглядом, и в этом взгляде не было торжества. Матвей направился к выходу. Он понимал, что последняя цель не поражена, а значит, он проиграл. Оставаться на чествование победителя не хотелось. Марфа шла за ним, положив руку ему на плечо, Савелий, подмигнув рыжей, шагал следом.

Они направлялись в «Сломанную стрелу», чтобы провести этот последний день соревнований и попытаться понять, что им делать дальше.

В этот вечер гуляли не только в «Сломанной стреле», но и по всему Застрелью. После награждения победителя люди с трибун не разошлись по домам — они высыпали на улицы, зажгли костры на полях, и в свете пламени плясали жители и гости соревнований. Где-то играла музыка, кто-то пел, кто-то просто сидел у огня и смотрел на звёзды.

А в «Сломанной стреле» было тихо. Почти пусто. Только в углу дремал старый музыкант, да за стойкой лениво протирал кружки трактирщик. Ребята сидели за тем же столом, что и вчера, но теперь перед ними стояли не кружки с мёдом, а пустые глиняные миски и остывший чай. Они молчали. Только шум далёкого веселья доносился с улицы, но он казался чужим, отстранённым.

— Я видел Лихо, — сказал Матвей, глядя в стол. — Это не могло быть наваждением. Конь тоже его видел. Я чувствовал, как он испугался.

— Агафья говорила, — тихо сказала Марфа, — что Лихо — это существо, которое приносит неудачи своей жертве. Оно не просто пугает. Оно вмешивается. Мешает. Заставляет спотыкаться в самый важный момент.

— Значит, его появление и мой проигрыш — не случайность, — сказал Матвей.

— Нет, — ответила Марфа. — Это логично. Если он охотится на нас, он будет пытаться помешать нам двигаться дальше. Сделать так, чтобы мы застряли, потеряли надежду, сдались.

Савелий, до этого молчавший, поднял голову:

— И что теперь? Мы не можем остановиться. Но если он будет постоянно вмешиваться... мы просто не сможем ничего сделать.

— Мы можем быть готовыми, — ответила Марфа. — Знать, что он рядом. И не дать ему сбить нас с пути.

Трактир постепенно заполнялся людьми. Гуляния, начавшиеся на улицах, перетекли в его стены, и через час «Сломанная стрела» уже гудела, как растревоженный улей. Музыканты играли, кто-то плясал на столах, кто-то пел, кто-то просто сидел в углу и, прикрыв глаза, наслаждался этим шумным весельем.

Ребята не заметили, как вокруг их стола начал толпиться народ. И вдруг у стола появилась она — та самая рыжая лучница, победительница сегодняшних соревнований.

— Я не видела тебя на вручении мне награды, — сказала она, обращаясь к Матвею. — Ты не рад за меня?

— Рад, конечно, — ответил он, поднимая взгляд. — Но настроения как-то не было. Впрочем, поздравляю тебя. Надеюсь, на этом всё и ты не одаришь нас очередными колкостями. Будь так добра, оставь нас.

Она приподняла бровь, но вместо того, чтобы уйти, шагнула ближе.

— Эй, ты что, так расстроился? Слушай, я вообще пришла поблагодарить тебя за эти соревнования! Ты действительно отличный стрелок. И мне даже обидно, что так вышло. Я давно не встречала достойных соперников, и ты подарил мне действительно отличные соревнования. Скажу честно, я даже в одном моменте засомневалась в себе... но не надолго. На секунду.

Она протянула ему руку, открыто, без вызова.

— Так что предлагаю мир. И никаких обид.

Матвей взглянул на её руку, замешкался. Марфа толкнула его локтем в бок, и он, чуть помедлив, пожал её ладонь.

— Элисава, — сказала она, улыбнувшись. — Можно просто Эли.

— Матвей, — ответил он. — А это Савелий и Марфа. Мой друг и сестра.

— Очень приятно, ребят, — ответила Эли, кивая им. И, уже собираясь уходить, добавила: — Мне действительно жаль, что так вышло.

В этот миг к столу, слегка покачиваясь, подбежал изрядно накативший Всеслав.

— Матвей, Савелий, Марфа — душа моя, вот вы где! Я вас по всему трактиру ищу! — Он всплеснул руками. — Матвей, мне так жаль, что ты не выиграл! Я знаю, как это было важно для вас! Я бы сопроводил вас до Новгорода, но я, увы, двигаюсь в другом направлении — дальше на север! Прошу прощения за это.

— Не стоит, — ответил Матвей, чуть улыбнувшись. — Ты и так многое сделал для нас.

— Слушайте, — вдруг воодушевился бард, — я надеюсь, песня повысит вам настроение! Ваш рассказ произвёл на меня огромное впечатление! Я не мог спать ночью, мысли одолевали меня, строки и образы лезли и шевелились в моей голове... и я сочинил песню по вашему рассказу! Если вы не против, я исполню её для вас.

Он оглядел всех ребят за столом, задержал взгляд на Эли и, театрально вздохнув, повернулся к Марфе:

— Марфушка, душа моя, жажду услышать твой ответ.

— Жажду услышать, — повторив улыбнулась Марфа, жестом приглашая его начинать.

За лесами, за полями, где туман клубится,

Где ручьи поют тебе, как лесные птицы,

Жили-были брат,сестра близняшки,

Ночью лес позвал их, уводя в оврашки.

Нож да лук, да песня, да свеча в ночи,

Тьма притаилась у печи — и погасли все лучи.

Эй, белый камень, белый бор,

Тает в небе звёздный хор.

Печать держала грань — да рухнула во прах,

Близнецы пошли по следу — гнал туда их страх.

Да не сломались, не пропали,

Сквозь Навь прошли — и свет видали!

Тот лес не чащей был —но вратами в Навь ,

Там тени душили, и души рыдали.

Но Марфа за братом шла, не дрожа,

Песней разгоняла тьму, светилася душа.

Волк бежал с глазами человечьими в ночи,

Савелий топором гнал тьму, бежали полачи.

Эй, белый камень, белый бор,

Тает в небе звёздный хор.

Печать держала грань — да рухнула в ночи,

Близнецы пошли по следу — с мраком по пути.

Да не сломались, не пропали,

Сквозь Навь прошли — и свет видали!

Мать в плену Нави, отец ушёл в град,

В Новгород за знаньем, чтоб мир не знал утрат.

Трое вступили за Порог — и не одни,

Верьте песне, верьте свету, берегите дни,

Камень встал, печать жива, лес замолк в ночи,

Да Кощей во тьме лесной наточил ножи!

Эй, белый камень, белый бор,

Гаснет в небе звёздный хор...

Печать жива — и свет горит в груди,

Кто ищет — тот найдёт, кто верит — впереди!

Матвей сидел неподвижно, слушая. Марфа прикрыла глаза. Савелий смотрел в кружку, но его пальцы, лежащие на столе, чуть заметно сжались. А Эли, стоявшая рядом, вдруг перестала улыбаться и просто слушала. В конце песни бард ударил по струнам сильным, завершающим аккордом — и трактир взорвался аплодисментами.

Всеслав поклонился и, повернувшись к ребятам, тихо сказал:

— Это для вас. Чтобы вы знали: кто-то помнит.

Эли, стоявшая у стола с изумлённым и слегка растерянным лицом, не хлопала. Она переводила взгляд с Матвея на Марфу, потом на Савелия, пытаясь осмыслить услышанное.

— А это... это про что он сейчас пел? — спросила она наконец, и в голосе её слышалось неподдельное замешательство.

Матвей усмехнулся, опустил взгляд в кружку и ответил спокойно, почти небрежно:

— Это долгая история.

— Какие-то небылицы, честно говоря, — сказала Эли, пожав плечами и пытаясь придать голосу лёгкость, но в глазах её всё ещё читалось любопытство.

— Не обращай внимания, — мягко сказала Марфа. — Просто местный фольклор. Барды любят приукрашивать.

Эли хотела что-то ответить, но передумала. Она ещё раз взглянула на ребят, потом на Всеслава, который уже раскланивался перед публикой, и покачала головой.

— Ладно, — произнесла Эли, уже собираясь уходить, но остановилась, обернулась. — Я услышала, вы держите путь в Новгород?

— Да, — ответил Савелий, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У нас там дела есть.

Возникла пауза. Эли смотрела на них с любопытством, чуть склонив голову набок, словно пыталась разглядеть что-то скрытое за их словами.

— Ребят, ну вы что такие зажатые?! — воскликнула она наконец. — Ну расскажите, безумно как интересно!

— Извини, конечно, — начала Марфа, стараясь говорить мягко, но твёрдо. — Мы тебя даже не знаем и...

— У нас нет причин доверять тебе, — подхватил Матвей.

— В свете некоторых обстоятельств, возникших вокруг нас, — закончил Савелий.

Эли несколько мгновений молчала, потом понимающе кивнула.

— А, поняла, — протянула она. — Простите. Просто я могла бы проводить вас в Новгород. Я хорошо знаю дорогу, я сама оттуда. А по пути познакомимся поближе. Что скажете?

Ребята переглянулись. Марфа и Матвей обменялись короткими взглядами. Савелий пожал плечами, давая понять, что выбор не за ним. На лицах всех троих читалось одно: нужно соглашаться, другого варианта нет.

— Мы согласны, — ответил Матвей.

— Но, — возразила Эли, прищурившись с лёгкой улыбкой, — в замен вы расскажете мне, как вам удалось приручить огромного волка!

Ребята удивились.

— Что?! — воскликнул Матвей. — Какого волка? У нас нет волка! Что ты такое говоришь?

— Не рассказывайте мне, я знаю правду, — сказала Эли и, достав из-за пояса кусок пирога, поцокала губами.

В тубусе у неё на поясе зашевелилось, и на стол выбрался маленький тёмно-коричневый хорёк. Он деловито обнюхал край стола, чихнул и уставился на ребят чёрными, блестящими глазами.

— Знакомьтесь, — произнесла Эли с довольной улыбкой. — Это Тимка.

Матвея прошибло словно молнией. Он вспомнил — именно этого хорька он видел в лесу той ночью, когда они показывали Всеславу Ивана. Значит, она следила за ними.

— Ну что ж, друзья, — продолжила Эли, поднимаясь из-за стола, — завтра в путь. Рекомендую всем выспаться и набраться сил. Путь будет неблизким.

Она развернулась и направилась вверх по лестнице. Савелий проводил её взглядом и тихо спросил:

— Откуда она знает про Ивана?

— Знает, — ответил Матвей, сжимая губы. — Отнекиваться не стоит. Я видел этого хорька той ночью. Она следила за нами.

— Странная девушка, — заметила Марфа.

— Да, — согласился Матвей. — Но выбора нет. Пойдёмте отдыхать. Я что-то сильно устал.

Они поднялись и направились к лестнице, оставляя за спиной шумный трактир, гулкие голоса и тёплый свет, в котором всё ещё мерцала улыбка Всеслава, закончившего свою песню.

Утро в Застрелье было тихим и ясным. Праздничный шум стих, улицы опустели, и только редкие петухи перекликались где-то вдали, да ветер шевелил лёгкую дымку над крышами. Ребята встретились на улице перед трактиром. Эли, уже собранная, с луком за спиной и хорьком на плече, окинула их быстрым, деловитым взглядом.

— Так, проверьте сумки, — скомандовала она. — Вода, еда, припасы, бельё для ночлега. Всё взяли?

— Всё, — ответил Матвей.

— Тогда пойдём до главной дороги на Новгород. Если повезёт, встретим торговца на телеге — он подбросит. Если нет — будем ночевать в лесу, чего бы не хотелось.

— Почему? — спросил Савелий.

— Потому что можно нарваться на разбойников, — ответила Эли. — Они охотятся на путников, нападают, отбирают всё имущество... иногда и убивают. В общем, не самые приятные личности.

В этот момент из-за трактира, сильно помятый и слегка покачиваясь, появился Всеслав. Судя по его виду, он всю ночь провёл в канаве. Он отряхнулся, поправил лютню, которая чудом уцелела, и, увидев ребят, радостно воскликнул:

— Кого я вижу! Мои дорогие друзья! А чего вы здесь?

Он оглядел их сумки и с удивлением поднял брови:

— Уходите? Уже?

— Да, — ответила Марфа. — Нам пора в дорогу.

— А я думал, мы ещё зажжём сегодня!

— Зажжём в другой раз, — улыбнулся ему Матвей.

— Обязательно! — воскликнул Всеслав, театрально вскинув руку. — И станцуем!

Он перевёл взгляд на Марфу, и его глаза засияли.

— Спасибо тебе за доброту и внимание, — сказала Марфа мягко.

— Для меня было честью знакомство с вами, друзья! — бард поклонился с шутливой торжественностью. — Уверяю, песнь о вас разлетится по всему королевству!

— Это лишнее, конечно, — ответил Матвей, пряча улыбку. — Но спасибо.

Они обменялись короткими прощальными словами, и Всеслав, махнув рукой на прощание, направился обратно в трактир, уже напевая что-то весёлое.

Ребята повернулись к дороге, уходящей на восток, туда, где в утренней дымке едва угадывался Новгород.

— Ну что, в путь? — сказала Эли, поправляя лук.

— В путь, — ответил Матвей.

И они зашагали по дороге, оставляя за спиной весёлые улицы и пыльные переулки Застрелья.

Глава 5

Книга и клинки.

Лес встречал их по-осеннему: тихо, настороженно, с лёгкой грустью, которая бывает только в преддверии зимы. Листва уже начала желтеть, и там, где ещё недавно всё было зелёным, теперь проглядывали золотые, багряные и охристые пятна. Берёзы стояли, словно освещённые изнутри, а клёны горели рыжим пламенем, которое не обжигало, а только напоминало: лето уходит.

Воздух стал прозрачным и холодным. По ночам уже прихватывало лёгким морозцем, и трава по утрам покрывалась инеем — белым, хрупким, исчезающим при первом прикосновении солнца. Ветер пах сыростью, прелой листвой и дымом, который доносился откуда-то издалека, где, наверное, уже топили печи.

Зверьё готовилось к холодам. Белки, рыжие и пушистые, сновали между ветвями, деловито пряча орехи и грибы в дуплах. Где-то в чаще послышался хруст — лось, наверное, или кабан, пробирался к водопою, оставляя за собой глубокие следы на влажной земле. Птицы ещё не улетели, но их голоса стали тише, словно они тоже чувствовали приближение чего-то неизбежного.

Дорога, по которой шли герои, постепенно сужалась, уводя их из леса на открытое пространство.

— Мы уже должны были выйти на дорогу к Новгороду, — возмущённо сказала Эли, оглядываясь по сторонам. — Я чётко помню, не раз тут ходила!

— Лес изменился, — заметил Матвей, окидывая взглядом поредевшие кроны.

— Да я заметила, — отмахнулась Эли. — Это потому что осень наступает, всё меняется.

— Я не об этом, — тихо ответил Матвей.

Марфа подхватила его мысль:

— Он имеет в виду, что лес в целом поменялся. Все те места, которые казались тебе знакомыми, изменились. Сейчас, когда лес сбрасывает листву и засыпает, у меня возникает ощущение, что он не засыпает, а погибает.

— Это означает, что в лесу много нечести, — добавила Марфа спокойно, но твёрдо. — Оно меняет лес под себя.

Эли фыркнула, закатив глаза.

— Пф-ф, нечисть. Вы себя-то слышите? — усмехнулась она, покачивая головой. — Давайте без этих ваших мрачных деревенских сказок! Все вы, деревенские, одинаковые — такого порасскажете, уши вянут.

Савелий, шедший чуть позади, хмыкнул и, не сбавляя шага, ответил с лёгкой усмешкой:

— Тебе-то откуда знать, сказки это или нет? Вы, городские, часто ли в лес ходите? Или только по мощёным улицам гуляете?

Эли резко обернулась, её глаза сверкнули.

— Да знаешь что, мальчик! — воскликнула она, почти остановившись. — Я хоть и городская, но всю жизнь в лесу да в полях провела. И уж наверно больше твоего могу знать, что правда, а что — сказка!

Она отвернулась и зашагала быстрее, но в её голосе слышалась не столько злость, сколько задетое самолюбие. И лёгкая, едва уловимая растерянность. Потому что она действительно чувствовала — лес вокруг был другим. И это её тревожило, даже если она не хотела себе в этом признаваться.

Эли замедлила шаг, и в голосе её, впервые за всё время, не было колкости. Только тихая, почти усталая искренность.

— Я почти не помню свою маму, — сказала она. — Её не стало, когда я была крохой. Мой отец — княжеский воевода. С ранних лет он брал меня в походы. Я выросла среди воинов, полей и лесов.

Она шла, глядя прямо перед собой, но видно было, что слова даются ей нелегко.

— В походах я обучалась мужскому ремеслу. Лук, меч, верховая езда. Я почти не была в городе — он мне чужд. Мне не интересна городская жизнь, балы, пиры, наряды. Поля, леса, бескрайние просторы — вот где свобода. Вот где мой дом.

Савелий растерялся. Он опустил взгляд, переложил топор с плеча на плечо и пробормотал:

— Извини... я не знал.

— Всё в порядке, — ответила Эли, и в голосе её мелькнула тень улыбки. — Кто бы тебе рассказал?

Она повернулась к Матвею, и в её взгляде снова зажглась та самая насмешка, к которой они уже привыкли.

— Теперь понял, почему у тебя не было шансов?

Матвей улыбнулся в ответ — не с вызовом, а скорее с признанием. В этой улыбке чувствовалось уважение, которое рождается не из слов, а из того, что ты видишь в другом человеке ту же искру.

— Понял, — ответил он коротко.

— А Тишку я нашла в лесу совсем маленьким, — сказала Эли, погладив рукой тубус на поясе, где мирно посапывал хорёк. — Его мама пропала. Если бы я его не нашла, сгинул бы и он. Он мой единственный верный друг.

Она улыбнулась своим мыслям, но тут же вернулась к разговору, встряхнув головой:

— Дак вот. Вернёмся к нашему разговору! За все мои странствия я ни разу не замечала ни нечисти, ни каких-либо других странностей в лесу. И не потому что не ходила, — она подняла палец, предупреждая возражения. — Ходила. Много. И днём, и ночью. И в одиночку, и с отцом. Но ничего из того, что вы рассказывали, я не видела.

Марфа хотела что-то сказать, но Эли жестом остановила её:

— Я не говорю, что вы врёте. Я говорю, что мой мир был другим. И мне сложно поверить, что он может быть таким, каким вы его описываете.

Она замолчала, прислушиваясь к лесу. Где-то вдалеке хрустнула ветка, и она невольно вздрогнула, но тут же взяла себя в руки.

— Но сейчас... сейчас я чувствую, что этот лес не такой, как раньше. И меня это не радует.

Савелий и Матвей переглянулись, но промолчали. Марфа подошла ближе к Эли и тихо сказала: