Марфа да Матвей. Книга вторая

— Мама... — прошептала Марфа, и слёзы снова защипали глаза.

Но видение уже сменилось.

Навьи. Они шли по лесу — не крадучись, не прячась, а открыто, как хозяева, которым больше нечего бояться. Тысячи, десятки тысяч? Марфа не могла сосчитать. Они вылезали из земли, из-под корней, из трещин в камнях, и каждый шаг их приближал их к деревням, к живым, к свету.

И наконец — Он. Кащей.

Тот самый, кого она видела в Нави, когда спасала Матвея. Высокий, бледный, с глазами-провалами и голосом, который говорил тысячами голосов. Он не двигался, не говорил — просто стоял среди леса и смотрел. Прямо на неё. Сквозь воду, сквозь время, сквозь саму тьму.

Марфа почувствовала, как мурашки побежали по спине, как волосы встали дыбом. Она хотела отвести взгляд, но не могла. Глаза Кащея держали её, не отпускали, и в них читалось торжество.

В этот миг за стенами раздался рёв. Мощный, низкий, нечеловеческий. Он сотряс воздух, и от него, казалось, сама земля задрожала. Вода в чане взбурлила, образы исчезли, и Марфа, отшатнувшись, едва не упала.

— Что это было? — спросил Савелий, хватая топоры.

— Похоже на медведя, — ответил Матвей, бледнея.

Он осторожно подошёл к окну, отодвинул ставень, выглянул.

С улицы доносился треск ломаемых брёвен, рёв и крики — уже не человеческие.

— Медведи, — выдохнул Матвей. — Огромные... с пеной у рта. У некоторых нет шкуры, рёбра торчат... — он запнулся, сглотнул. — Они мёртвые.

Марфа подбежала к окну, оттолкнула брата. В свете пожарищ было видно, как из леса выбегают огромные туши — медведи, но не живые, а мертвецки бледные, с вылезшими костями, с пустыми глазницами, в которых горели желтоватые огоньки.

Один из них, самый крупный, с разбегу врезался в соседний дом. Тот зашатался, брёвна посыпались из стены, и в образовавшийся проём тут же запрыгнули волки. Крики в доме стихли почти сразу.

— Нет, — прошептала Марфа, отступая от окна.

— Отойди! — крикнул Матвей, хватая её за руку и оттаскивая от стены.

В тот же миг раздался удар. Изба заходила ходуном, брёвна затрещали, с потолка посыпалась труха, а на стене, с той стороны, куда только что смотрела Марфа, появилась глубокая трещина.

Агафья, не проронив ни слова, взяла с полки берестяной свиток, развернула его и начала читать — быстро, шёпотом, и слова её ложились на стены, на двери, на окна, укрепляя руны, заставляя их светиться в ответ.

— Держитесь! — крикнула она. — Дом крепкий, выдержит.

Матвей, прижав Марфу к себе, смотрел на трещину, которая росла на глазах. Брёвна стонали, из них сыпалась труха, и в щель уже можно было разглядеть жёлтые глаза и пену на волчьей морде.

— Агафья! — крикнул Савелий, занося топор.

Но старуха уже не слушала.

Она вытянула руку над водой, ладонью вниз, и закрыла глаза. Губы её зашевелились — тихо, почти беззвучно, но в этом шёпоте чувствовалась сила, от которой у Марфы перехватило дыхание.

Она преобразилась.

Исчезла сгорбленная старуха, что час назад плясала с дедом Фёдором. Перед ними стояла Яга. Хранительница Порога. Существо настолько древнее, что помнило само сотворение мира.

Глаза её были закрыты, но лицо заострилось, скулы выступили резче, кожа будто натянулась на скулах, открывая нечто звериное, первобытное. Волосы, прежде спрятанные под платком, рассыпались по плечам седыми прядями, но в них, у самых корней, проступила чернота — цвет молодости, силы, той, что не должна была сохраниться через столько лет.

Руки её, узловатые, старые, теперь держали посох иначе — не опираясь, а повелевая. И сам посох, простой, казалось бы, из берёзы, вдруг засветился изнутри, будто в его древесине зажглись древние руны.

Вода в чане вспыхнула. Свечение стало таким сильным, что пришлось зажмуриться. Оно лилось из чана, из рук Агафьи, из её глаз, которые она не открывала, из самой её сути. Воздух в избе задрожал, и Марфе почудилось, что она слышит голоса — не один, а тысячу, и все они шепчут одно и то же заклинание вместе с Агафьей.

В этот момент раздался ещё один удар. Стена не выдержала — брёвна посыпались, часть стены обрушилась внутрь, и в образовавшуюся брешь хлынул холодный ночной воздух, смешанный с запахом крови и гари.

Агафья открыла глаза.

Они были не человеческими. Белые, без зрачков, они светились тем же холодным, древним светом, что и вода в чане.

Она занесла посох над полом — и ударила. Грохот был громче грома.

Земля под избой содрогнулась, заходила ходуном. Марфа упала на колени, прижимая руки к голове. Матвей удержался на ногах, схватившись за косяк. Савелий, не удержав равновесия, рухнул на пол.

С улицы донёсся треск, вой, рёв — всё смешалось в один жуткий, всепоглощающий звук.

Агафья стояла, не шелохнувшись, и посох в её руке дымился.

Когда шум стих, Марфа подняла голову.

Там, где только что были земля, трава, волколаки и медведи, теперь зияла пропасть. Огромная, глубокая, с отвесными стенами, на дне которой копошились твари, пытаясь выбраться, но не в силах. Тяжёлые комья земли падали сверху, засыпая их.

А изба осталась стоять. На двух огромных пнях, стволах вековых деревьев, чьи корни уходили глубоко вниз, в самую тьму. Она стояла, покосившаяся, с выбитой стеной, но стояла.

Агафья выпрямилась, и в тот же миг из бреши, в последний миг оттолкнувшись от края пропасти, внутрь прыгнул волколаг. Он приземлился на четвереньки, оскалился, и глаза его горели той же желтизной, что и у тех, кто остался внизу.

Но не успел он сделать и шага, как из тени, сорвавшись с места, вылетел Иван. Серый волк с человеческими глазами вцепился ему в шею, прижал к земле, и они покатились по полу, ломая лавки, сбивая стол.

— Бей! — крикнул Матвей.

Савелий не заставил ждать. Топор в его руке взметнулся и опустился — раз, другой. Волколаг захрипел, дёрнулся и затих.

Иван отступил, отряхиваясь. На его морде была кровь — чужая, не его.

Тишина. Настоящая, полная, давящая.

Агафья пошатнулась, опираясь на посох. Свет в её глазах погас, лицо снова стало старым, морщинистым, усталым. Волосы, утратив черноту, снова стали седыми.

— Бабушка! — Марфа подбежала к ней, поддержала под руку.

— Ничего, дочка, — прошептала Агафья, и голос её был слаб, но твёрд. — Жива я. А они... — она кивнула на провал за стеной, — уже нет.

Матвей подошёл к краю, посмотрел вниз. На дне копошились твари, но высокие стены не давали им выбраться. А над ними, наверху, уже серело небо — первые, робкие лучи рассвета разгоняли тьму, и тени отступали, прятались в лесу.

Он уже хотел отойти, когда краем глаза заметил движение. Не на дне провала — там, дальше, у самой опушки.

— Смотрите, — выдохнул он, указывая рукой. — Там, у леса.

Марфа и Савелий подошли к краю, вглядываясь в серую мглу.

Из леса, из-за деревьев, начинали выходить навьи. Они не бежали, не спешили — они просто шли, медленно, неумолимо, как сама смерть. Их были десятки, сотни, и каждый шаг приближал их к Ольховке.

Одеты они были в лохмотья, которые когда-то, возможно, были одеждой, а теперь висели на них, как гнилая паутина. Тела — тощие, землистого цвета, с просвечивающими рёбрами и впалыми животами. У некоторых не хватало рук или ног, но они шли, переставляя обрубки, не чувствуя боли. Лица — серые, с провалившимися глазами, в которых не было ни злобы, ни страха, только пустота. Только голод.

Они вылезали из-под корней, поднимались из земли, выползали из темноты, и казалось, что им нет конца. Мёртвые. Те, кто когда-то был людьми, а теперь стал оружием.

— Навьи, — прошептала Марфа, и голос её дрогнул.

Она видела их в Нави, но там они были частью того мира. Здесь, в Яви, они казались ещё страшнее — не призраками, а плотью и костями, которые двигались, дышали если это можно было назвать дыханием и жаждали живого тепла.

Агафья, опираясь на посох, подошла к краю. Взглянула на приближающихся мертвецов, и в глазах её, древних, усталых, мелькнуло что-то, похожее на сожаление.

— Вам нельзя тут оставаться, — сказала Агафья, и голос её, слабый после колдовства, был твёрже камня. — Уходите в Заречье. Там Сновка широка, погань не сможет быстро её преодолеть.

— Как же так? — возмутился Матвей, оборачиваясь. — Мы не можем вас бросить!

— Не переживайте за нас, — возразила Агафья, и в глазах её, усталых, но ясных, мелькнула усмешка. — Мы с Кузьмой защитим деревню. Нас они не смогут убить. Я — Хранительница Порога. Кузьма — потомок дивьих людей. А вам нужно уходить. Спастись. Предупредить Заречье и остальных. И найти способ это остановить.

Она посмотрела на Марфу, на Матвея, на Савелия.

— Вы справитесь. Я в вас верю.

Ребята стояли в замешательстве. Слова застревали в горле. Матвей сжимал Клык, Марфа — край рубахи, не зная, что сказать. Савелий переминался с ноги на ногу, поглядывая на Ивана, который уже поднялся, готовый к прыжку.

— Савелий, — Агафья кивнула в сторону волка. — Лезь на Ивана. Я помогу вам скрыться в лесу. Скачи за Сновку и обруби за собой мост.

Савелий кивнул, не спрашивая. В два прыжка оказался рядом с Иваном, вскочил на него верхом, вцепился в загривок.

— Будьте осторожны, — сказал он, глядя на близнецов. — Увидимся на том берегу.

Иван, не дожидаясь команды, прыгнул в пролом стены и исчез в темноте.

— А вы, — Агафья повернулась к Марфе и Матвею, указывая на угол избы. — Полезайте в ступу.

Марфа проследила за её взглядом. В углу, за печью, стояла старая ступа — деревянная, окованная железом, с потёртыми боками и трещинами, залитыми смолой. Марфа видела её сотни раз, но никогда не придавала значения. Думала, для толчения круп, для хозяйства.

— Давай, — сказал Матвей, подсаживая сестру. Марфа перевалилась через край, упала на дно. Матвей влез следом, и они замерли, прижавшись друг к другу. Ступа была тесной, но мягкой — дно выстлано овчиной, и пахло внутри травами, дымом и чем-то древним, забытым.

— Не бойтесь ничего, — сказала Агафья, наклоняясь над ними. — Я вас найду.

Она выпрямилась, подняла посох — и ударила им об пол.

В тот же миг ступа вздрогнула, поднялась над полом, и Марфа почувствовала, как земля уходит из-под ног, а в ушах зашумело — не ветром, чем-то иным, чем-то, что было быстрее ветра.

Агафья взмахнула посохом, и ступа, вылетев в дверь, рванула в ночь.

Марфа зажмурилась, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, как пальцы Матвея сжимают её плечо. Когда открыла глаза, Ольховка уже осталась позади, но не скрылась.

Они видели всё. Как горят дома — не один, не два, а целая улица. Пламя лизало стены, вырывалось из окон, поднималось к небу чёрным, жирным дымом. Как по улицам мечутся волколаки — серые тени, неразличимые в свете пожарищ. Как люди бегут, падают, встают — и падают снова.

Им казалось, что они вот-вот проснутся. Что это всё — сон, кошмар, наваждение. Но они не просыпались.

Ступа неслась над лесом, и Ольховка, её родная, любимая Ольховка, становилась всё меньше, всё дальше, пока не превратилась в багровое пятно на тёмной земле.

Марфа прижалась к брату и заплакала — тихо, чтобы не слышал ветер. Плакала о тех, кто остался. О тех, кто не успел. О тех, кого они, может быть, больше никогда не увидят.

Матвей молчал. Он смотрел вперёд, туда, где в серой предрассветной дымке уже угадывалась река. Широкая, холодная, спасительная.

— Мы вернёмся, — сказал он, когда Ольховка скрылась из виду. — Обязательно вернёмся.

Марфа кивнула, не поднимая головы.

Ступа летела дальше, унося их от дома, от прошлого, от всего, что они знали.

Глава 3

Новый путь.

Утро в Заречье начиналось с петухов. Они перекликались через всю деревню, и их голоса, хриплые и настойчивые, разгоняли ночной туман. Солнце только начинало подниматься из-за леса, и его косые лучи золотили реку Сновку, делая её похожей на жидкое серебро.

Вчера в деревне тоже праздновали Новолетие — не так шумно, как в Ольховке, но весело. Гуляли до полуночи, жгли костёр, пели песни. Сегодня у многих побаливали головы, и никто не спешил выходить из изб. Но не рыбаки.

Рыбалка в Заречье была не просто промыслом. Она была тем, что держало деревню на плаву. Мужики выходили на воду затемно, задолго до того, как солнце касалось воды. Они знали каждый поворот реки, каждую заводь, каждый омут. Знали, где щука прячется в камышах, где лещ берёт на рассвете, а где лучше ставить сети.

И сегодня, как всегда, они уже были у реки.

Четверо мужиков в потрёпанных шапках и домотканых рубахах стояли на берегу, проверяя сети. Один, самый старый, с окладистой седой бородой и большими, узловатыми руками, разбирал перемёт. Другой, помоложе, подтягивал лодку, привязанную к старой иве. Третий — готовил снасти и перекладывал их в лодку , а четвёртый уже сидел в лодке, держа вёсла.

— Ну что, Егор, — сказал тот, что с бородой, — как вчера? Не перебрал?

— А ты? — усмехнулся тот, что в лодке.

— Я-то, слава богам, в меру. А вот Петро, говорят, до утра плясал.

— Петро всегда до утра пляшет, — ответил Егор, и мужики засмеялись.

Они спустили лодку на воду, и она мягко закачалась на волнах. Уключины скрипнули, вёсла разрезали гладкую поверхность, и лодка медленно двинулась к середине реки.

На берегу остались только сети и пара корзин для рыбы. Вода пахла свежестью, водорослями и мокрым песком. Солнце припекало всё сильнее, туман рассеивался, и деревня просыпалась окончательно. Где-то хлопнула дверь, кто-то крикнул ребёнка, залаяла собака.

Заречье лежало на пологом берегу Сновки, там, где река делала широкий, ленивый поворот и вода казалась тёмной, глубокой. Дома здесь стояли не так тесно, как в Ольховке, но каждый был на виду — с высокими крыльцами, резными наличниками и крепкими, на века сбитыми воротами.

По главной улице, от околицы до самого въезда в поле, тянулись длинные огороды. Там царил порядок: грядки с луком, морковью, свёклой, капустой, ровные, как струны. Каждая хозяйка знала свой участок, и заборы между ними были низкими, скорее для порядка, чем для защиты — красть в Заречье было не принято. За огородами — поля с рожью и овсом, ещё зелёные, с лёгкой желтизной на верхушках. Урожай уже почти поспел, и воздух по утрам пах хлебом, который должен был родиться к концу лета.

Вдоль реки, на низком песчаном берегу, стояли лодки. Несколько старых, с вытертыми бортами, и две новые, посвежее, с краской, что не облупилась. Рядом с ними — сети. Их сушили на длинных жердях, и пахло от них мокрым льном, речной водой и рыбой. В камышах у берега темнели перемёты и вентеря, а в бочках под навесом мокли грузила и вёсла. Всё было на месте, всё работало.

— Рыбаки тут в почёте, — сказал бы любой, кто прожил в Заречье хоть неделю.

Они выходили на воду затемно, возвращались ближе к полудню. После работы садились чинить сети, перебирать улов, развешивать сушиться рыбу. Их руки пахли тиной и чешуёй, а голоса звучали низко, лениво, как вода у берега. Рыба была основой местного стола, и сушёная, и вяленая, и свежая, с лучком и зеленью.

Быт в Заречье тек размеренно. Женщины, как и везде, хлопотали по хозяйству: кормили кур, гусей, доили коров. Мужчины, кроме рыбалки, занимались огородом и лесом: заготовка дров, поделки из дерева, мелкий ремонт. Дети, как было заведено издавна, с пяти лет начинали помогать — кто по двору, кто с рыбой, кто просто нянчил младших.

В деревне было своё лицо. Не такое, как у Ольховки. Проще, что ли. Ближе к земле, к воде. Здесь, казалось, даже время текло медленнее. Но, как и везде, у края леса висели обереги, а у каждого двора на воротах — руна, вырезанная древним ножом. Это была мирная, крепкая жизнь.

Пока рыбаки выходили на воду, в доме старосты на краю деревни тоже начинался день.

Старосту звали Пересвет. Мужчина лет пятидесяти, коренастый, с окладистой бородой, в которой уже пробивалась седина, но глаза смотрели молодо, с хитрецой и спокойствием. Он был старостой Заречья уже двадцать лет — с тех пор, как прежний староста ушёл в мир иной, оставив после себя только добрую память. Пересвет был из тех, кто не повышает голос, но его слушаются. Кто не лезет в душу, но знает о каждом в деревне всё.

Он проснулся оттого, что за окном заливался петух. Свет пробивался сквозь льняные занавески — утро, ясное, свежее. Пересвет приоткрыл глаза, пошевелился и почувствовал, что жена, Аксинья, уже не рядом. На печи было пусто, одеяло откинуто.

— Опять встала раньше меня, — пробормотал он, садясь.

Протёр лицо ладонями, глянул в окно. Деревня просыпалась: кто-то уже шёл к колодцу, кто-то разводил огонь в печи, дымок вился над трубами. За рекой лес стоял тёмной стеной, и вчера, на празднике, Пересвету показалось, что там, на опушке, мелькнула тень. Но он отогнал эту мысль — мало ли что мерещится после медовухи.

Он встал, прошёл к рукомойнику, висевшему у двери. Зачерпнул пригоршню воды из ведра, умылся. Вода была холодной, пахла рекой, и это ощущение быстро вернуло его в утро. Потом взял деревянную кружку, налил воды, выпил большими глотками.

Аксинья возилась у печи, и оттуда пахло кашей.

— Доброе утро, — сказал он, вытирая лицо рушником.

— Доброе, — отозвалась жена. — Вчера поздно лёг. Голова не болит?

— Немного, — усмехнулся Пересвет. — Но переживу.

Он подошёл к окну, глянул на улицу. Дети уже бегали, кто-то нёс ведро, кто-то окликал соседа. Всё как обычно. Но почему-то на душе было неспокойно. Он отогнал тревогу, поправил пояс, взял посох и вышел на крыльцо. День начинался.

Пересвет пересёк улицу, миновал две избы и вышел к рыбацкой мастерской. Она стояла на отшибе, у самой реки, и была похожа на кузницу — та же прокопчённая крыша, те же тёмные, промасленные стены. Только вместо горна здесь хранились лодки, снасти, сети и всевозможные приспособления для рыбной ловли. Внутри всегда пахло льном, смолой, свежим деревом и речной водой.

Это было сердце Заречья. Здесь не ковали железо, но здесь рождалось то, без чего деревня не могла бы выжить. Мужики с утра уже хлопотали: кто чинил вёсла, кто плести сети собирался, кто смолил днище старой лодки. Народу всегда было много, и Пересвет проводил здесь больше времени, чем в своей избе. Потому что здесь решались дела, здесь узнавали новости, здесь договаривались о рыбалке. Здесь жила деревня.

На пороге, привалившись к косяку спиной, сидел дед Владислав. Ему было за семьдесят, но руки его всё ещё были крепкими, а глаза — зоркими. Он сидел на низком чурбаке и латал старую сеть — длинную, с крупной ячейкой, для ловли сома.

— Ну что, Савка? — спросил Пересвет, присаживаясь рядом. — Спит небось? Напился вчера?

Владислав поднял глаза, усмехнулся, не отрываясь от работы:

— Да куда там! Уже на реке. С утра выплыл. Говорит, сегодня щука пойдёт.

— Эво как, — Пересвет хмыкнул. — Ну и удивляет. Не угомонный. Всё царь-рыбу надеется поймать.

— Привык, — ответил старик. — Двадцать лет ловит, а не поймал. Может, сегодня?

Оба посмеялись. Тихий, добрый смех разлился по утру, разгоняя остатки ночной тягости.

Пересвет взял одну из сетей, лежащих рядом, провёл пальцами по ячейкам, проверяя, не выбилась ли нить.

— Как дела, Влас? — спросил он уже серьёзно. — Сети все исправны? Лодки готовы?

— Всё по делу, — ответил старик. — на днях последнюю починили. Ещё дня два — и можно будет выходить на самую глубину.

— Добро, — кивнул Пересвет. — А то вчера мне показалось, в лесу неспокойно. Но может, привиделось.

— В лесу всегда неспокойно, — философски заметил старик. — Ты главное, чтоб на реке спокойно было. А лес — он сам по себе.

Они посидели ещё немного, глядя, как по воде расходятся круги.

Их утреннюю идиллию нарушили голоса и шум из деревни. Пересвет насторожился, выпрямился, выглянул из-за угла мастерской в сторону нарастающего гула.

По главной улице, не скрываясь, шли двое подростков. Они размахивали руками, кричали что-то встречным, и в их голосах звучала такая тревога, что люди выбегали из изб, бросая дела. Пересвет прищурился, всматриваясь — и узнал их.

Марфа и Матвей Веденские.

Он знал их. Знал с прошлого лета, когда по всей округе разнеслись слухи о том, как двое детей из Ольховки закрыли печать и спасли деревню от навьей. Тогда, осенью, он специально ездил к ним на базарный день, чтобы увидеть их своими глазами. Разговаривал с ними, с Агафьей, с Кузьмой. Запомнил — на всю жизнь. Не таких детей надо бояться, а таких — слушать.

Сейчас они выглядели уставшими, перепачканными, с красными от бессонницы глазами. Марфа держалась за плечо брата, Матвей сжимал в руке нож, не вынимая его из ножен.

Пересвет вышел им навстречу, широким шагом, расправив плечи, стараясь перекрыть их крики своим голосом:

— Марфа! Матвей! Какими ветрами к нам принесло таких дорогих гостей?

Он подошёл близко, положил руку на плечо Матвея, привлекая внимание, одновременно прикрывая их от любопытных взглядов.

— Идите сюда, — сказал он негромко, но весомо. — Не кричите. Рассказывайте тихо.

Он быстро провёл их через толпу, мимо замерших баб, мимо мужиков, которые уже переглядывались и хватались за топоры. Завёл их в мастерскую, закрыл за собой дверь, и сразу повернулся к двум молодым рыбакам, стоявшим у входа:

— Вы двое — снаружи. Никого не пускать. Ни соседей, ни детей, ни старух. Никого.

Мужики кивнули и вышли, закрыв за собой дверь. В мастерской стало тихо. Только за стеной слышно было, как гудит деревня, как кто-то переспрашивает, что случилось.

Пересвет перевёл дыхание, обернулся к подросткам и сказал:

— Теперь говорите. И не спешите. Я слушаю.

Он смотрел на них — на этих двоих, таких измученных и потерянных, что у него самого защемило сердце. Марфа стояла бледная, сжав плечи руками, словно пыталась согреться, но ни один мускул на лице не дрожал. Она не могла вымолвить ни слова. Пересвет подошёл к ведру, зачерпнул кружкой свежей воды и поставил её на стол.

— Попейте, — сказал он просто.

Они не отказались. Марфа взяла кружку обеими руками, сделала глоток, передала брату. Матвей выпил залпом, поставил кружку обратно и поднял на Пересвета глаза.

— Пересвет, — начал он, и голос его был ровным, но каким-то чужим, слишком спокойным для того, что он собирался сказать. — Дубровки больше нет. И Ольховки больше нет.

Слова упали в тишину, как камни в воду. Пересвет замер, не веря ушам.

— Погоди, — сказал он тихо, но в голосе уже прорезалась тревога. — Что ты говоришь?

Матвей повторил, глядя ему прямо в глаза:

— Вчера на деревни напали поганые. Волколаки и навьи. Нечесть шла из леса. Мы отбивались и спасались как могли. Но их было слишком много.

Пересвет опустился на лавку, будто кто-то сбил его с ног. Глаза его побелели, руки сами сжались в кулаки. Несколько мгновений он молчал, переваривая услышанное. Постепенно в его взгляде росло понимание, вперемешку с ужасом и сдерживаемой яростью.

— Как? — спросил он наконец, почти шёпотом. — Как они могли? Частокол, руны, идолы — всё было...

— Всё было, — перебил его Матвей. — Но их было слишком много. Они шли не как звери — они шли как войско. Мёртвые медведи, волколаки, навьи... Мы не смогли удержать околицу. Агафья... — он запнулся на мгновение, — она осталась там. Она приказала нам бежать.

— Агафья? — переспросил Пересвет, и в голосе его прозвучала надежда, смешанная с ужасом. — Она жива?

— Не знаю, — честно ответил Матвей. — Она осталась с Кузьмой. Сказала, что их нельзя убить. Что они — последние, кто может задержать нечисть.

Пересвет закрыл глаза на мгновение, потом снова открыл. В них больше не было недоверия, только сталь. Он поднялся, одёрнул рубаху, поправил пояс.

— Времени нет, — сказал он. — Если они пошли на Ольховку, то могут пойти и на Заречье. Надо готовиться.

— Они не перешли реку, — сказал Матвей. — Мы смотрели, они не появились.

— Агафья говорила, что они не ходят днём, — сказала Марфа, и голос её окреп. — Свет им противен. Может, поэтому их не было у реки. Или Агафье с Кузьмой удалось их сдержать.

Пересвет нахмурился, перевёл взгляд на Матвея, на Марфу. В глубине его глаз зажглась искра надежды.

— Тогда у нас есть время. До заката.

Он хотел добавить что-то ещё, но за дверью послышалась возня, крики, топот ног. Пересвет резко обернулся и крикнул:

— Что там у вас?!

Дверь распахнулась, и в мастерскую ввалились двое мужиков. Они держали за руки парня, крепко сжимая его рубаху на плечах. У парня были взлохмачены волосы, на щеке краснела свежая царапина, и он явно пытался вырваться, но безуспешно.

— Этого у моста поймали, — сказал один из них, тяжело дыша. — Там, у переправы. Пытался перерубить опоры и обрушить мост.

— Савелий! — Марфа рванулась вперёд. — Отпустите! Это наш!

Пересвет поднял руку, останавливая мужиков, и приказал коротко и властно:

— Отпустите. И выйдите.

Мужики переглянулись, но послушались. Они разжали руки и вышли, прикрыв за собой дверь.