Марфа да Матвей. Книга вторая

— Мама... — прошептала Марфа, и слёзы снова защипали глаза.

Но видение уже сменилось.

Навьи. Они шли по лесу — не крадучись, не прячась, а открыто, как хозяева, которым больше нечего бояться. Тысячи, десятки тысяч? Марфа не могла сосчитать. Они вылезали из земли, из-под корней, из трещин в камнях, и каждый шаг их приближал их к деревням, к живым, к свету.

И наконец — Он. Кащей.

Тот самый, кого она видела в Нави, когда спасала Матвея. Высокий, бледный, с глазами-провалами и голосом, который говорил тысячами голосов. Он не двигался, не говорил — просто стоял среди леса и смотрел. Прямо на неё. Сквозь воду, сквозь время, сквозь саму тьму.

Марфа почувствовала, как мурашки побежали по спине, как волосы встали дыбом. Она хотела отвести взгляд, но не могла. Глаза Кащея держали её, не отпускали, и в них читалось торжество.

В этот миг за стенами раздался рёв. Мощный, низкий, нечеловеческий. Он сотряс воздух, и от него, казалось, сама земля задрожала. Вода в чане взбурлила, образы исчезли, и Марфа, отшатнувшись, едва не упала.

— Что это было? — спросил Савелий, хватая топоры.

— Похоже на медведя, — ответил Матвей, бледнея.

Он осторожно подошёл к окну, отодвинул ставень, выглянул.

С улицы доносился треск ломаемых брёвен, рёв и крики — уже не человеческие.

— Медведи, — выдохнул Матвей. — Огромные... с пеной у рта. У некоторых нет шкуры, рёбра торчат... — он запнулся, сглотнул. — Они мёртвые.

Марфа подбежала к окну, оттолкнула брата. В свете пожарищ было видно, как из леса выбегают огромные туши — медведи, но не живые, а мертвецки бледные, с вылезшими костями, с пустыми глазницами, в которых горели желтоватые огоньки.

Один из них, самый крупный, с разбегу врезался в соседний дом. Тот зашатался, брёвна посыпались из стены, и в образовавшийся проём тут же запрыгнули волки. Крики в доме стихли почти сразу.

— Нет, — прошептала Марфа, отступая от окна.

— Отойди! — крикнул Матвей, хватая её за руку и оттаскивая от стены.

В тот же миг раздался удар. Изба заходила ходуном, брёвна затрещали, с потолка посыпалась труха, а на стене, с той стороны, куда только что смотрела Марфа, появилась глубокая трещина.

Агафья, не проронив ни слова, взяла с полки берестяной свиток, развернула его и начала читать — быстро, шёпотом, и слова её ложились на стены, на двери, на окна, укрепляя руны, заставляя их светиться в ответ.

— Держитесь! — крикнула она. — Дом крепкий, выдержит.

Матвей, прижав Марфу к себе, смотрел на трещину, которая росла на глазах. Брёвна стонали, из них сыпалась труха, и в щель уже можно было разглядеть жёлтые глаза и пену на волчьей морде.

— Агафья! — крикнул Савелий, занося топор.

Но старуха уже не слушала.

Она вытянула руку над водой, ладонью вниз, и закрыла глаза. Губы её зашевелились — тихо, почти беззвучно, но в этом шёпоте чувствовалась сила, от которой у Марфы перехватило дыхание.

Она преобразилась.

Исчезла сгорбленная старуха, что час назад плясала с дедом Фёдором. Перед ними стояла Яга. Хранительница Порога. Существо настолько древнее, что помнило само сотворение мира.

Глаза её были закрыты, но лицо заострилось, скулы выступили резче, кожа будто натянулась на скулах, открывая нечто звериное, первобытное. Волосы, прежде спрятанные под платком, рассыпались по плечам седыми прядями, но в них, у самых корней, проступила чернота — цвет молодости, силы, той, что не должна была сохраниться через столько лет.

Руки её, узловатые, старые, теперь держали посох иначе — не опираясь, а повелевая. И сам посох, простой, казалось бы, из берёзы, вдруг засветился изнутри, будто в его древесине зажглись древние руны.

Вода в чане вспыхнула. Свечение стало таким сильным, что пришлось зажмуриться. Оно лилось из чана, из рук Агафьи, из её глаз, которые она не открывала, из самой её сути. Воздух в избе задрожал, и Марфе почудилось, что она слышит голоса — не один, а тысячу, и все они шепчут одно и то же заклинание вместе с Агафьей.

В этот момент раздался ещё один удар. Стена не выдержала — брёвна посыпались, часть стены обрушилась внутрь, и в образовавшуюся брешь хлынул холодный ночной воздух, смешанный с запахом крови и гари.

Агафья открыла глаза.

Они были не человеческими. Белые, без зрачков, они светились тем же холодным, древним светом, что и вода в чане.

Она занесла посох над полом — и ударила. Грохот был громче грома.

Земля под избой содрогнулась, заходила ходуном. Марфа упала на колени, прижимая руки к голове. Матвей удержался на ногах, схватившись за косяк. Савелий, не удержав равновесия, рухнул на пол.

С улицы донёсся треск, вой, рёв — всё смешалось в один жуткий, всепоглощающий звук.

Агафья стояла, не шелохнувшись, и посох в её руке дымился.

Когда шум стих, Марфа подняла голову.

Там, где только что были земля, трава, волколаки и медведи, теперь зияла пропасть. Огромная, глубокая, с отвесными стенами, на дне которой копошились твари, пытаясь выбраться, но не в силах. Тяжёлые комья земли падали сверху, засыпая их.

А изба осталась стоять. На двух огромных пнях, стволах вековых деревьев, чьи корни уходили глубоко вниз, в самую тьму. Она стояла, покосившаяся, с выбитой стеной, но стояла.

Агафья выпрямилась, и в тот же миг из бреши, в последний миг оттолкнувшись от края пропасти, внутрь прыгнул волколаг. Он приземлился на четвереньки, оскалился, и глаза его горели той же желтизной, что и у тех, кто остался внизу.

Но не успел он сделать и шага, как из тени, сорвавшись с места, вылетел Иван. Серый волк с человеческими глазами вцепился ему в шею, прижал к земле, и они покатились по полу, ломая лавки, сбивая стол.

— Бей! — крикнул Матвей.

Савелий не заставил ждать. Топор в его руке взметнулся и опустился — раз, другой. Волколаг захрипел, дёрнулся и затих.

Иван отступил, отряхиваясь. На его морде была кровь — чужая, не его.

Тишина. Настоящая, полная, давящая.

Агафья пошатнулась, опираясь на посох. Свет в её глазах погас, лицо снова стало старым, морщинистым, усталым. Волосы, утратив черноту, снова стали седыми.

— Бабушка! — Марфа подбежала к ней, поддержала под руку.

— Ничего, дочка, — прошептала Агафья, и голос её был слаб, но твёрд. — Жива я. А они... — она кивнула на провал за стеной, — уже нет.

Матвей подошёл к краю, посмотрел вниз. На дне копошились твари, но высокие стены не давали им выбраться. А над ними, наверху, уже серело небо — первые, робкие лучи рассвета разгоняли тьму, и тени отступали, прятались в лесу.

Он уже хотел отойти, когда краем глаза заметил движение. Не на дне провала — там, дальше, у самой опушки.

— Смотрите, — выдохнул он, указывая рукой. — Там, у леса.

Марфа и Савелий подошли к краю, вглядываясь в серую мглу.

Из леса, из-за деревьев, начинали выходить навьи. Они не бежали, не спешили — они просто шли, медленно, неумолимо, как сама смерть. Их были десятки, сотни, и каждый шаг приближал их к Ольховке.

Одеты они были в лохмотья, которые когда-то, возможно, были одеждой, а теперь висели на них, как гнилая паутина. Тела — тощие, землистого цвета, с просвечивающими рёбрами и впалыми животами. У некоторых не хватало рук или ног, но они шли, переставляя обрубки, не чувствуя боли. Лица — серые, с провалившимися глазами, в которых не было ни злобы, ни страха, только пустота. Только голод.

Они вылезали из-под корней, поднимались из земли, выползали из темноты, и казалось, что им нет конца. Мёртвые. Те, кто когда-то был людьми, а теперь стал оружием.

— Навьи, — прошептала Марфа, и голос её дрогнул.

Она видела их в Нави, но там они были частью того мира. Здесь, в Яви, они казались ещё страшнее — не призраками, а плотью и костями, которые двигались, дышали если это можно было назвать дыханием и жаждали живого тепла.

Агафья, опираясь на посох, подошла к краю. Взглянула на приближающихся мертвецов, и в глазах её, древних, усталых, мелькнуло что-то, похожее на сожаление.

— Вам нельзя тут оставаться, — сказала Агафья, и голос её, слабый после колдовства, был твёрже камня. — Уходите в Заречье. Там Сновка широка, погань не сможет быстро её преодолеть.

— Как же так? — возмутился Матвей, оборачиваясь. — Мы не можем вас бросить!

— Не переживайте за нас, — возразила Агафья, и в глазах её, усталых, но ясных, мелькнула усмешка. — Мы с Кузьмой защитим деревню. Нас они не смогут убить. Я — Хранительница Порога. Кузьма — потомок дивьих людей. А вам нужно уходить. Спастись. Предупредить Заречье и остальных. И найти способ это остановить.

Она посмотрела на Марфу, на Матвея, на Савелия.

— Вы справитесь. Я в вас верю.

Ребята стояли в замешательстве. Слова застревали в горле. Матвей сжимал Клык, Марфа — край рубахи, не зная, что сказать. Савелий переминался с ноги на ногу, поглядывая на Ивана, который уже поднялся, готовый к прыжку.

— Савелий, — Агафья кивнула в сторону волка. — Лезь на Ивана. Я помогу вам скрыться в лесу. Скачи за Сновку и обруби за собой мост.

Савелий кивнул, не спрашивая. В два прыжка оказался рядом с Иваном, вскочил на него верхом, вцепился в загривок.

— Будьте осторожны, — сказал он, глядя на близнецов. — Увидимся на том берегу.

Иван, не дожидаясь команды, прыгнул в пролом стены и исчез в темноте.

— А вы, — Агафья повернулась к Марфе и Матвею, указывая на угол избы. — Полезайте в ступу.

Марфа проследила за её взглядом. В углу, за печью, стояла старая ступа — деревянная, окованная железом, с потёртыми боками и трещинами, залитыми смолой. Марфа видела её сотни раз, но никогда не придавала значения. Думала, для толчения круп, для хозяйства.

— Давай, — сказал Матвей, подсаживая сестру. Марфа перевалилась через край, упала на дно. Матвей влез следом, и они замерли, прижавшись друг к другу. Ступа была тесной, но мягкой — дно выстлано овчиной, и пахло внутри травами, дымом и чем-то древним, забытым.

— Не бойтесь ничего, — сказала Агафья, наклоняясь над ними. — Я вас найду.

Она выпрямилась, подняла посох — и ударила им об пол.

В тот же миг ступа вздрогнула, поднялась над полом, и Марфа почувствовала, как земля уходит из-под ног, а в ушах зашумело — не ветром, чем-то иным, чем-то, что было быстрее ветра.

Агафья взмахнула посохом, и ступа, вылетев в дверь, рванула в ночь.

Марфа зажмурилась, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, как пальцы Матвея сжимают её плечо. Когда открыла глаза, Ольховка уже осталась позади, но не скрылась.

Они видели всё. Как горят дома — не один, не два, а целая улица. Пламя лизало стены, вырывалось из окон, поднималось к небу чёрным, жирным дымом. Как по улицам мечутся волколаки — серые тени, неразличимые в свете пожарищ. Как люди бегут, падают, встают — и падают снова.

Им казалось, что они вот-вот проснутся. Что это всё — сон, кошмар, наваждение. Но они не просыпались.

Ступа неслась над лесом, и Ольховка, её родная, любимая Ольховка, становилась всё меньше, всё дальше, пока не превратилась в багровое пятно на тёмной земле.

Марфа прижалась к брату и заплакала — тихо, чтобы не слышал ветер. Плакала о тех, кто остался. О тех, кто не успел. О тех, кого они, может быть, больше никогда не увидят.

Матвей молчал. Он смотрел вперёд, туда, где в серой предрассветной дымке уже угадывалась река. Широкая, холодная, спасительная.

— Мы вернёмся, — сказал он, когда Ольховка скрылась из виду. — Обязательно вернёмся.

Марфа кивнула, не поднимая головы.

Ступа летела дальше, унося их от дома, от прошлого, от всего, что они знали.