Марфа да Матвей. Книга вторая

— Становись! — крикнул кто-то.

Люди выстроились в хоровод. Взявшись за руки, они пошли длинной, извивающейся цепочкой — сначала по площади, потом свернули на главную улицу, между избами, мимо покосившихся заборов и колодцев. Кто-то пританцовывал, кто-то просто шагал в такт, но все были едины, и это единство чувствовалось в каждом шаге, в каждом вздохе.

Прасковья запела.

Голос её, чистый и сильный, полился над деревней, и Марфа почувствовала, как мурашки побежали по спине.

— Ой, вы, ветры буйные,

Разнесите печали,

По полям, по лесам,

По глубоким морям .

Пусть уходят невзгоды,

Пусть уходят тревоги,

Оставляя нам солнце,

Оставляя дороги.

Мы пройдём через реки,

Мы пройдём через горы,

Чтобы встретить рассвет,

Чтобы сбросить оковы.

Забирай, старый год,

Всё, что было плохого,

А нам дай, новый год,

Счастья, мира и крова.

Хоровод шёл, извивался, и казалось, что сама деревня оживает, дышит, движется вместе с ними. Марфа, зажатая между двумя соседками, чувствовала, как земля под ногами пульсирует, отзываясь на песню. И в этот миг она поняла: это и есть счастье. Не в богатстве, не в славе, а в этом — в единстве, в песне, в том, что все они вместе, сейчас, здесь.

Марфа подпевала Прасковье, и голос её, чистый и сильный, вплёлся в песню, как ещё одна нить в общий узор. Она уже не просто пела — она жила этой мелодией, каждым словом, каждым выдохом. Техника, которой она овладела за год, позволяла ей держать песню сама, не сбиваясь, не фальшивя, и сейчас она чувствовала, как голос течёт из неё свободно, будто река, не знающая преград.

Она закрыла глаза. И мир исчез. Осталась только песня. И ощущение.

Сначала — вибрации. Тонкие, едва уловимые, они поднимались от земли, проходили сквозь ступни, поднимались выше, по ногам, по позвоночнику, растекаясь теплом по всему телу. Марфа почувствовала, как земля дышит — глубоко, ровно, как огромный спящий зверь.

Затем — тепло. Оно шло отовсюду: от травы под ногами, от деревьев, окружавших деревню, от самого воздуха, который вдруг стал густым, напоённым чем-то древним, живым.

Она опустила взгляд на свои руки — и замерла.

По её ладоням, по пальцам, по запястьям вились растения. Тонкие, зелёные побеги с крошечными листьями выползали из-под кожи, обвивали руки, тянулись к локтям. Она чувствовала их — гладкие стебли, шершавые листья, даже запах, свежий, травяной, с примесью цветочного мёда. На раскрытых ладонях распускались цветы — мелкие, белые, с жёлтыми серединками, и пахли они так, что кружилась голова.

Трава под ногами шелестела, и Марфа слышала не просто шорох — она слышала голоса. Тонкие, неразборчивые, но явно обращённые к ней. Они звали её, манили, сулили что-то, чего она не могла понять, но что чувствовала всем существом.

Что-то тёплое, огромное, древнее поднималось из глубины земли, обнимало её, вплеталось в песню, становилось частью её голоса. Марфа застыла, раскинув руки, не в силах пошевелиться, не в силах открыть глаза. Она боялась, что если шевельнётся — всё исчезнет. Это чувство, это единство с землёй, с травой, с ветром, с самой жизнью.

— Марфа! — голос Лидки прорвался сквозь чары, как острый камень — сквозь гладь воды. — Марфа! Ты тут? Всё в порядке?

Мир рухнул.

Марфа открыла глаза. Хоровод всё так же двигался, Прасковья пела, люди улыбались. Никаких побегов на руках, никаких цветов на ладонях. Только песок и пыль на пальцах.

Она стояла, раскинув руки в стороны, как статуя, замеревшая посреди танца. Лидка смотрела на неё с тревогой и любопытством.

— Да, Лид, — Марфа опустила руки, смущённо улыбнулась. — Всё хорошо. Просто... заслушалась.

— Ну ты даёшь, — хмыкнула подруга. — Так и окаменеть недолго.

Марфа ничего не ответила. Она посмотрела на свои ладони — обычные, покрытые мелкими царапинами и мозолями. Ни побегов, ни цветов.

Праздник завершался, уже начинало смеркаться. Солнце давно село за лес, оставив после себя лишь багровую полосу на горизонте, и в воздухе запахло вечерней прохладой. День, такой долгий и яркий, близился к концу, и последние лучи уходящего света золотили верхушки берёз, делая их похожими на свечи.

Из крайних домов, то тут, то там, начали выходить девушки. У каждой в руках был маленький «гробик» — кто из репы вырезал, кто из свёклы, кто из моркови. Внутри, в выдолбленной сердцевине, жужжала сонная, осенняя муха. Они собирались в небольшую процессию на главной улице, перешёптываясь и посмеиваясь, и неторопливо двинулись в сторону поля.

Обряд «похорон мух» был древним и несуразным, но в этой несуразности заключалась его суть. Люди верили: вместе с мухами, надоедливыми тварями, что жужжат над ухом, лезут в еду и не дают покоя, уходит и всё надоевшее, старое, отжившее. Обиды, ссоры, неудачи, хвори — всё это закапывали в землю, приговаривая шуточные плачи и посмеиваясь над собственной важностью.

Для девушек обряд имел и другое значение. Считалось, что та, кто лучше всех споёт, громче всех поплачет и смешнее всех закопает своего муху, — та и замуж первой выйдет. Поэтому здесь, на полянке у старой берёзы, смешивались и смех, и слёзы, и надежда, и вера в то, что следующий год непременно будет лучше, чем предыдущий.

Марфа шла в конце процессии, сжимая в руках свой гробик — из редьки, с вырезанным на крышке узором. Лидка и Настя семенили рядом, толкали её локтями, перешёптывались. Внутри у Марфы гудело — не от мухи, от того, что произошло сегодня на хороводе. Земля позвала её. Она знала это точно. И теперь каждый шаг давался тяжелее, будто корни тянули её вниз, к чему-то древнему, огромному, невыразимому словами.

Девушки подошли к старой берёзе, что росла на краю поля, прямо у кромки леса. Её белый ствол, покрытый чёрными узорами, возвышался над ними, как древняя стражница. Здесь, в этом месте, всегда проводили обряд — подальше от деревни, но и не слишком глубоко в чаще, чтобы никто не помешал, но и чтобы духи леса слышали.

Каждая выбрала себе местечко: кто у корней, кто на пригорке, кто прямо в траве, где земля была мягче. Пальцами, а кто и палочкой, они выкопали небольшие ямки — неглубокие, ровно чтобы поместился маленький гробик. В лунном свете, что уже начал пробиваться сквозь ветви, их фигуры казались призрачными, почти нереальными.

— Ой, муха ты, муха, — запричитала Лидка первой, укладывая свою свёклу в ямку. — Надоела ты нам, ой как надоела! Жужжала, спать не давала, в щи лезла, в квас падала... Теперь ты полежи, а мы отдохнём.

Другие подхватили, каждая на свой лад. Кто-то смеялся, кто-то изображал плач, вытирая сухие глаза платочком. Одна девушка, самая младшая, даже всхлипнула по-настоящему — то ли от усталости, то ли от того, что обряд казался ей слишком важным, чтобы просто шутить.

— Спи, муха, сладко, — причитала Настя, закапывая свой морковный гробик. — А мы без тебя повеселеем, поедим спокойно, спать будем без жужжания. Ты не возвращайся, а мы тебя помнить будем...

Земля была мягкой, податливой, и ямки быстро наполнялись. Кто-то ставил сверху маленький камушек в качестве памятника, кто-то просто приминал траву, чтобы место не заросло — на следующий год здесь будут новые похороны, новые мухи, новые надежды.

Марфа стояла чуть поодаль, сжимая в руках свой гробик из редьки. Внутри всё так же жужжала муха — сонная, уставшая, почти не живая. Девушки копошились вокруг, и их причитания, шутки, смех сливались в один общий гул, под который так легко было забыть, зачем ты здесь.

Лидка, уже закончив, подошла к ней:

— Марфа, ты чего? — Лидка тронула её за плечо. — Все уже почти закопали. Давай свой, помогу.

Марфа не ответила. Она смотрела на свой гробик — грубо вырезанный из редьки, с нацарапанным на крышке узором, — и не видела его. Внутри гудело — не от мухи, от чего-то другого, огромного, древнего, что проснулось сегодня в ней.

Больше никто не умрёт, — пронеслось в голове. — Никто.

Она видела смерть. Слишком много смертей за этот год. Лица тех, кого не спасли. Крики, что до сих пор звучали в ушах. Волколаки, разрывающие плоть. Дубровка в огне. И мать, исчезающая в темноте Нави.

Она не могла это остановить. Не могла вернуть тех, кого уже нет. Но здесь, сейчас, в этом маленьком обряде, у неё был выбор. И она сделает его. Пусть даже это всего лишь муха.

Больше никто. И даже муха.

Марфа открыла крышку. Муха лежала на донышке — вялая, сонная, почти не живая. Она пошевелила лапками, но не летела. Тогда Марфа осторожно подула на неё, согревая дыханием. Муха дёрнулась, поползла к краю, замерла. И вдруг, собравшись с силами, взлетела. Медленно, неуклюже, но взлетела.

Лидка смотрела на это с растерянностью, открыв рот.

— Марфа... ты чего?

— Всё в порядке, Лид, — Марфа улыбнулась, пряча пустой гробик в карман. — Не в мухе дело.

Она поднялась, отряхнула колени.

— Пойду я наверно к Агафье.

— Ну смотри, Марф, — Лидка пожала плечами, но в голосе её слышалось беспокойство. — Ты это... если что, зови.

Они обнялись. Марфа развернулась и побрела к бабушке. Тёмные избы, редкие огоньки в окнах, запах дыма и вечерней прохлады. Ноги сами несли её к Агафьиной избе.

Ей нужны были ответы. О земле, о зове, о том, что с ней происходит. И она знала, что Агафья не откажет. Агафья всегда знала больше, чем говорила. И, может быть, сегодня она скажет больше, чем обычно.

Марфа уже поднялась на крыльцо Агафьиной избы и взялась за скобу двери, когда где-то вдали, за гранью праздничного гула, раздались крики.

Сначала неразборчивые, они тонули в смехе и песнях. Марфа прислушалась. Замерла. Крики нарастали, приближались, и в них уже можно было различить отдельные слова:

— Прячьтесь! Уходите! Прячьтесь по домам!

Она отпустила скобу, сошла со ступеней. Выглянула из-за угла избы.

На дорогу, ведущую от околицы, выходили люди. Обескураженные, испуганные, они жались друг к другу. Кто-то тащил за руку ребёнка, кто-то на ходу застёгивал рубаху. Лица у всех были бледные, глаза — широко раскрытые.

— Что происходит? — спросила Марфа, обращаясь к мужику, который, пошатываясь, вышел из толпы.

Тот глянул на неё мутным от медовухи взглядом, усмехнулся, махнул рукой:

— Да кто их знает. Похоже, кто-то перебрал медовухи. Угораздило же человека в такой день...

Марфа взглянула на него. Ей не было смешно. Она снова повернулась к дороге.

Вдалеке, на поле, за частоколом, она заметила движение.

Сначала ей показалось, что это ветер гонит туман по земле. Но ветра не было. А туман — слишком быстр, слишком целенаправлен.

На границе леса и пашни из темноты вырвался всадник. Он мчался к деревне верхом на... волке.

Марфа замерла. Не могла пошевелиться. В голове пронеслось: «Это сон. Опять сон».

Но всадник приближался, и она слышала, как земля вздрагивает под копытами — нет, под лапами — зверя. Слышала его хриплое дыхание. Видела, как вздымается серая шерсть на загривке.

— На улице опасно! — кричал всадник, и голос его, надорванный, хриплый, перекрывал шум праздника. — Прячьтесь по домам! Быстрее!

Марфа узнала его. Это был Савелий.

Он сидел верхом на Иване — волке с человеческими глазами, который когда-то был человеком. Иван нёсся, не сбавляя скорости, перепрыгивая через плетни, и Савелий, вцепившись в его загривок, оглядывался на лес, будто ждал погони.

— Савелий! — крикнула Марфа, выбегая на дорогу.

Он заметил её, осадил Ивана, и волк, скользя по влажной земле, замер в нескольких шагах от неё.

— Марфа! — выдохнул Савелий. Лицо его было в копоти, на щеке — свежая царапина, глаза горели безумным, испуганным огнём. — Где Матвей?

— Там, — она махнула рукой в сторону площади, сама ещё не понимая, что происходит. — А что...

— Они идут, — перебил Савелий, и голос его сорвался. — Волколаки. Много. Дубровка... — он запнулся. — Дубровки больше нет.

Марфа почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Всех не спасли, — продолжал Савелий, и слёзы текли по его лицу, смешиваясь с пылью и копотью. — Я едва ушёл. Иван вынес. А они идут сюда. За вами.

Он оглянулся на лес, где в темноте уже мелькали тени.

— Надо предупредить деревню.

Марфа кивнула, не в силах говорить.

В горле стоял ком. Перед глазами — её сон. Огни, пламя, крики, смерть. Он сбывался. Прямо сейчас.

— Беги к Агафье, — сказал Савелий, спрыгивая с Ивана. — Я найду Матвея и мы уведём людей . А ты... — он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, — береги себя.

И он побежал к площади, где всё ещё гремела музыка и люди ничего не знали.

— Поганые идут! — закричал Савелий, врываясь в круг танцующих. — Остановите музыку, люди! Нечисть здесь! Прячьтесь!

Гусли оборвались на полуноте. Бубен замер. Музыканты с недоумением уставились на него, не понимая, шутит он или нет. Праздник остановился. Все были в замешательстве. Кто-то ахнул, прижал руки к лицу, кто-то рванул к дому, но большинство — замерли, не веря.

Савелий метался среди них, весь в саже и крови, размахивал руками, кричал, но его голос тонул в нарастающем гуле голосов.

— Я видел! — хрипел он. — Дубровка в огне! Они идут сюда!

Кто-то — мужик с красным лицом и мутными от медовухи глазами — махнул рукой:

— Напился парень, дебоширит. С праздника, бывает...

Другие подхватили, закивали, кто-то уже тянул Савелия за рукав, чтобы увести.

Из толпы выбежал Матвей. Расталкивая локтями, пробился к другу, схватил за плечи.

— Что случилось, братец? — спросил он, и голос его был спокоен, хотя внутри уже всё похолодело.

— Дубровка в огне, — выдохнул Савелий, и слёзы снова потекли по его щекам, смешиваясь с копотью. — Они вышли из леса. Мы ничего не смогли сделать, Матвей! Я едва ушёл. Иван вынес. А они... они идут сюда.

Он запнулся, глотнул воздух.

— Я прискакал предупредить.

Матвей не успел ответить.

С того края площади, откуда никто не ждал беды, раздался треск. Сначала — один, потом другой, третий, и вскочил в сплошной грохот. Частокол ломался, как сухой хворост. Через забор, перемахивая колья, лезли они — волколаки. Их было много, очень много. Серые тени с горящими жёлтыми глазами, с пеной на мордах, они бежали на деревню, ломая всё на своём пути.

— Волки! — закричал кто-то.

— Спасайтесь!

— Детей забирайте!

На площади началась паника. Люди рванули к домам, бросая всё — узелки с едой, кружки, вышитые рушники, детские игрушки. Кто-то упал, его топтали, но никто не останавливался. Музыканты, побросав инструменты, бежали первыми.

Матвей огляделся. Марфы нигде не было.

— Где Марфа?! — крикнул он, перекрывая шум.

— Она у Агафьи! — ответил Савелий, хватая его за рукав. — Я видел, как она заходила к ней.

Матвей выдохнул. Отлично. Там она в безопасности. По крайней мере — пока.

— Укроем как можно больше людей и пойдём к ним! — скомандовал он, и они с Савелием, не сговариваясь, бросились в самую гущу, вытаскивая упавших, поднимая детей, указывая дорогу.

Волколаки уже были в деревне. Первого, самого крупного, Матвей сбил с ног ударом плеча, второй рукой выхватывая нож — Клык. Лезвие блеснуло в свете костра, и он вонзил его в шею зверя, сразу, наверняка, как учил Кузьма. Волколак захрипел, дёрнулся и затих

— Прячьтесь в дома! — кричал Матвей, помогая женщине с ребёнком добраться до крыльца ближайшей избы. — Руны защитят от нечести!

Он втолкнул их внутрь, захлопнул дверь и тут же обернулся.

Волколаки бегали по деревне, хватали людей, сбивали с ног, вцеплялись в горло. Крики становились всё тише — тонули в рычании, в хрусте костей, в предсмертных хрипах. Земля под ногами была скользкой от крови.

Но не все сдавались. Мужики, те, кто не растерялся, хватали ножи, вилы, топоры и выбегали на улицу, чтобы дать отпор. Двое соседей, вооружившись кольями, отбивались от трёх волколаков сразу, стоя спина к спине. Кто-то бил из окон, просунув рогатину между ставен.

Из кузни, лязгнув тяжёлой дверью, вышел Кузьма. В одной руке он держал молот — не кузнечный, боевой, длиннорукий, с массивным, квадратным бойком. Глаза его горели огнём — не отражённым, а своим, внутренним, диким. Он не кричал, не звал. Он просто пошёл вперёд, и волколаки, почуяв его, на миг замешкались.

Первый, прыгнувший на него сбоку, был схвачен железной хваткой. Кузьма, не глядя, сжал его череп — и раздался хруст, влажный, страшный, от которого у Матвея похолодела спина. Волколак обмяк и рухнул у его ног, ещё дёргаясь.

Молотом он работал, как машина. Удар — и ещё один зверь отлетел в сторону, ломая кости. Ещё удар — и третий затих на земле, пробитый насквозь. Кузьма не защищался — он нападал, и волколаки, привыкшие к лёгкой добыче, начали отступать, обходить его стороной.

— В кузню! — рявкнул он, отшвыривая очередного зверя. — Все в кузню! Там стены каменные, не пролезут!

Люди, услышав его, потянулись к чёрному зеву кузницы. Кто-то бежал сам, кого-то тащили под руки. Кузьма прикрывал их, стоя у входа, и молот в его руке пел свою страшную песню.

Матвей, увидев это, на миг замер. Он знал, что Кузьма силён, но не думал, что настолько. Это была не ярость — это была сила древнего рода, сила дивьих людей, что дремала в нём и проснулась сейчас, в час беды.

Когда последние жители скрылись в домах и кузнице, Савелий и Матвей, не сговариваясь, рванули к избе Агафьи.

Бежали по улице, петляя между повозками и брошенными столами. Волколаки выскакивали из темноты, преграждая путь, но Матвей, не сбавляя скорости, работал Клыком. Лезвие синевато мерцало в свете пожарищ, и каждый удар приходился точно — в шею, в грудь, в пасть. Твари валились замертво, не успевая даже взвыть.

Савелий прикрывал спину. Два топора в его руках крушили черепа, рассекали хребты, и он не отставал, не давая волколакам окружить их. Земля под ногами стала мокрой — не от росы.

— Марфа! — крикнул Матвей, добежав до крыльца Агафьиной избы. — Открывай!

Дверь отворилась сразу, будто их ждали. Они влетели внутрь и Иван следом за ними и Агафья, старая, но быстрая, навалилась на створку, задвигая тяжёлый дубовый засов.

В тот же миг дверь содрогнулась от удара.

Когти заскрежетали по дереву, послышалось рычание, топот — они окружили избу, пытаясь найти щель, слабое место, лазейку. Ставни задребезжали, кто-то из волколаков прыгнул на крышу, и послышалось, как он скребёт лапами по дранке.

Матвей отступил от двери, переводя дух. Клык в руке блестел, но лезвие было чистым — ни капли крови, будто само железо отталкивало грязь.

Савелий прислонился спиной к стене, тяжело дыша.

— Они нас заперли, — сказал он, вытирая лицо рукавом.

— Ненадолго, — отозвалась Агафья. — Дом у меня крепкий. Руны на дверях и ставнях не хуже частокола.

— Но он не сдержал нечесть — заметил Савелий.

Марфа стояла посередине избы, бледная, с горящими глазами. Её трясло — не от холода, от ужаса, который наконец прорвался наружу.

— Это он, — прошептала она. — Мой сон. Всё сбывается.

— Тише, сестра, — Матвей шагнул к ней, но она отступила.

— Я видела это! Пламя, крики, волки... и кровь, везде кровь! — голос её сорвался. — Я знала, что это не просто сон, знала, но ничего не сделала...

— Марфа! — Матвей взял её за плечи, заставил посмотреть на себя. — Мы выберемся. Жители спасены, многих мы укрыли. Ты слышишь? Смертей могло быть больше.

— Он прав, — сказал Савелий, отходя от двери. — Мы не должны поддаваться панике. Иначе они выиграют, даже не войдя внутрь.

Матвей притянул сестру к себе, обнял — крепко, как в детстве, когда она боялась грозы.

— Успокойся, — прошептал он ей в макушку. — Мы выберемся. Обещаю.

Она всхлипнула, уткнулась ему в плечо, и по щекам её потекли слёзы — не стыдные, не слабые, а те, что приходят, когда страх наконец отпускает.

— Хорошо, — выдохнула она, отстраняясь. Вытерла лицо рукавом. — Хорошо. Я в порядке.

— Савелий, — Матвей повернулся к другу. — Расскажи, что случилось? Как они пришли?

Савелий опустился на лавку, положил топоры на колени. Руки его дрожали — он не пытался это скрыть.

— Мы праздновали, — начал он. — В Дубровке. Веселились, как и вы. А потом... потом из леса попёрли волки. Просто вышли из темноты, и всё. Без предупреждения, без воя. Хватали всех подряд: женщин, детей, стариков. Дома загорелись, кто-то пытался отбиваться, но... — он замолчал, сглотнул. — Всё было так неожиданно.

— А Иван? — спросила Марфа.

— Иван спас меня. Я уже упал, волк вцепился в ногу, а он вылетел откуда-то, сбил того, подхватил меня и — бежать. Я даже опомниться не успел.

Он провёл рукой по лицу, стирая пот и копоть.

— Мы прибежали сюда. Я хотел к вам, в Ольховку, думал, тут тихо... а тут — то же самое.

Агафья, до этого молчавшая, подошла к окну, отодвинула край занавески.

— Они не уйдут до рассвета, — сказала она. — Навьи боятся света, но пока темно — будут кружить, ждать, пробовать на прочность.

Она повернулась к ним.

— Но мы не сдадимся. У нас есть кров над головой, еда, вода, оружие. И главное — мы вместе. А значит, у них нет шанса.

За окном снова завыли волки. Агафья перекрестила дверь, шепнула что-то неразборчивое и взяла с полки посох.

Марфа подошла к Савелию, села рядом.

— Твоя нога? — спросила она, кивая на окровавленную штанину.

— Царапина, — отмахнулся он. — Ивану тяжелее пришлось. Он меня прикрывал.

— Я посмотрю, — сказала Марфа и, не дожидаясь ответа, опустилась на колени, принялась разматывать пропитанную кровью ткань.

Агафья отошла от окна, тяжело опираясь на посох. Прошла к дальней стене, где на низком столе, накрытом вышитой холстиной, покоился древний чан. Медный, почерневший от времени, с выпуклыми боками, он был весь покрыт письменами и рунами — одни из них Марфа узнала, другие видела впервые. Чан казался ровесником самой земли.

— Помоги, — бросила Агафья Матвею, и они вдвоём сдвинули чан на середину избы.

Марфа подошла ближе, заглянула внутрь. На дне лежали угли — чёрные, холодные, давно потухшие. Агафья, не говоря ни слова, взяла с полки глиняный кувшин и начала наливать в чан воду. Не просто воду — она шептала над кувшином, и губы её двигались беззвучно, но Марфа видела, что каждое слово ложится в воду, делает её тяжёлой, густой.

Когда чан наполнился наполовину, Агафья извлекла из-за пазухи небольшой пузырёк — тёмное стекло, внутри переливалась зелёная жидкость, мерцающая, как болотный огонёк. Она откупорила его, и по избе разлился запах — сырой земли, весенних трав, чего-то древнего и забытого.

— Что это? — не выдержал Савелий.

— Тише, — сказала Агафья, не оборачиваясь.

Она опрокинула пузырёк в воду.

И вода засветилась. Неярко, тускло, каким-то внутренним, глубинным светом, будто в чане зажгли маленькую, бледную луну. Поверхность задрожала, пошли круги, и в этих кругах, в этой зыбкой глубине, начали проступать очертания.

Агафья склонилась над чаном, вглядываясь в воду, и на лице её не было страха — только сосредоточенность и усталость.

— Что ты там видишь? — шёпотом спросила Марфа.

Старуха не ответила. Водила рукой над поверхностью, что-то шептала, и вода менялась — то темнела, то вспыхивала синим, то на миг становилась прозрачной, и тогда можно было разглядеть дно.

За стенами всё так же стоял скрежет. Волколаки царапали дверь, пробовали ставни, иногда кто-то с разбегу бил в стену, и тогда изба вздрагивала, с потолка сыпалась труха. Но Агафья не оборачивалась. Она смотрела в воду. И ждала.

— Врага не увидишь, пока он сам не захочет, — сказала она наконец, выпрямляясь. — Но я могу смотреть дальше. За их спины.

Она перевела взгляд на Марфу.

— Ты готова?

Марфа шагнула вперёд, не колеблясь.

— Готова.

— Тогда подойди.

Агафья взяла её за руку и подвела к чану. Вода мерцала.

— Смотри, — велела Агафья. — И не бойся. Я рядом.

Марфа наклонилась над водой, и в тот же миг скрежет за стеной стих. Наступила тишина. Такая, что слышно было, как бьётся её сердце. Как бьются сердца тех, кто ждал сзади.

Первым она увидела Белый Бор. Знакомые, белые, как кости, стволы деревьев, серебрящиеся в лунном свете. Поляну. И Камень, тот самый, который они с Матвеем запечатывали год назад. Но теперь Камень был другим — расколотым, тёмным, мёртвым. Из его трещин сочилась чернота, и чернота эта расползалась по земле, как паутина.

Печать разрушена, — поняла Марфа, и сердце её ухнуло вниз.

Изображение сменилось. Теперь она видела мать. Марья стояла в темноте Нави, на том самом берегу, где они встречались в прошлый раз. Руки её были протянуты вперёд, будто она пыталась дотронуться до чего-то невидимого. Глаза — полные надежды, боли и любви — смотрели прямо на Марфу, сквозь время, сквозь расстояние, сквозь грань миров.