Полная версия
– Люди остаются людьми, даже если отнимают жизни.
Я не ответил. Меня молча вывели из кабинета. На удивление, доставили обратно в камеру, а не в пыточную комнату. Та оказалась пустой. Мои соседи на таких же процедурах. Руки тряслись. Я один. Мозг дал команду всему телу расслабиться. Сердце бешено заколотило в рёбрах. В глазах потемнело. Спиной прислонился к холодному бетону и съехал на пол. Паника настигла так внезапно, что я забыл, как нужно дышать. Затылок бился о стену из-за непроизвольных вздрагиваний. Стало жарко. Руки не могли подняться. Они безвольно касались пола – я едва их чувствовал со вчерашнего дня. До того игнорировать сигналы организма мне удавалось. Мотивировало хотя бы наличие других людей и внутреннее упрямство. Если все будут знать, что мне больно, у многих возникнут вопросы, когда больно быть перестанет. Мне этого не нужно.
Всю жизнь я старался не привлекать внимания. И ровно так же всю жизнь его ощущал. Всегда. Каждую секунду. Я был на виду – а значит под наблюдением. И сейчас. Будто все 20 лет я к этому готовился. Стоять ровно. Терпеть. Терпел. Дотерпелся.
– Как думаешь, это повторится?
И он. Скрывать его было сложнее прочего. Особенно, когда он проявился.
– Почему ты сам со мной говоришь? Я ведь уже несколько дней здесь. Я чувствую сколькие не выдержали и подохли здесь. Я знаю, что их много. Они давят. Но ты не даёшь им говорить.
– По правде, это просто утратило смысл.
Последняя фраза улетела в пустоту, оттолкнулась от стен и разлилась эхом повсюду. Вдруг стало легко.
– О чём ты?
– Мне нравилось твоё неведение. Слышишь мёртвых, внимаешь каждому слову, задаёшься вопросом – а почему именно ты их слышишь?
– Потому что их притягиваешь ты.
– Вот об этом я и говорю – они больше не эффективны. Люди справляются со всем сами, – его довольная улыбка заставила передёрнуться. – Ты делаешь всё сам.
Толчком вернулась боль. Зрение. И слух. Напряжение превратило меня в камень. Окончательно очнувшись, осознал, что сжимаю что-то. В ответ мою руку сдавили. Секунда – поднял взгляд. Перед глазами вспыхнуло его лицо. Пальцы разжались моментально. Дёрнулся и впечатался затылком в стену до искр. Тут же почувствовал тяжёлый удар. Что-то воскликнул… кажется, надзиратель. Да. Я поднял взгляд. Тот ошарашенно держался за горло. Опять? Взгляд вниз. Кровь. Руки в крови. Почему руки в крови? Я стал озираться. Не понимал откуда она. Боялся, что снова сделал это. Что снова потерял контроль. Он завладел моим вниманием. Отвлёк. Сделал это моими руками.
Вокруг не было ничего примечательного. Оскар встревоженно стоял за спиной надзирателя. Больше никого и не было.
– Ты как смеешь нападать на служащего при исполнении? – он широко замахнулся дубинкой. Ударил по лопатке. Я упёрся руками в пол и неотрывно смотрел на красные следы, что я оставляю.
Кажется, единственное, что я вынес из всех избиений – смотреть в глаза нельзя. С отцом всё работало так же. Ему просто нужно было дать время, чтобы выплеснуть гнев. Потом он всегда уходил и игнорировал меня, пока вновь не появлялась потребность в преобладании. С детства я научился замирать. Игнорировать всё. Просто ждать окончания. И неважно, что в моменте происходит со мной – слышу ли я голоса кишащих внутри мёртвых, на грани ли от внезапно накрывшего меня психоза, или едва держу себя в сознании. Дать отпор – значит проиграть ему.
– Поднимайся, – суетливый голос сокамерника. Под локоть мягко потянули вверх.
– Кровь… Чья кровь...?
– С носа у тебя течёт, вставай.
Разве? Моргнул. Руки чистые. Коснулся подбородка. Алый след. Действительно нос. Оскар довёл до раковины. Зашумела ледяная вода. Укусила лицо. Быстро окрасилась в розовый. Оскар придерживал, пока я поился. Закрыл кран. Потянуло вниз со стоном.
– Я, блять, идиот…
Под подмышки он удержал меня, довёл до койки, усадил. Я сокрушался, накрыв лицо руками.
– Как можно было…
– Рефлексы у тебя хорошие, что поделать, – он вздохнул. – Мы вообще зашли, подумали ты откинулся. Легавый пульс проверять полез, так ты его и схватил. Да крепко, как я понял.
– Не впились мне в хуй эти рефлексы…
– Ты на голову больной?
– Что? – я поднял голову в сторону внезапного вопроса.
– Сам с собой говоришь, как умалишённый.
– Нет, просто привык так, – я колко отмахнулся, – если б был, мозгоправ бы написал уже.
– Знаешь, ты вроде парень неплохой, но с тобой делить каюту мне напряжно.
– Я не специально, – растерянно.
– Специально или нет, а мороз по коже от тебя идёт. Хер его почему. Просто смотрю и чувствую.
Той же логикой пользовался отец. Я пугал его. И он хотел меня уничтожить. Всё просто.
– Если заходите придушить ночью – милости прошу. Не обижусь.
– Типун тебе на язык.
Будто у любителей издеваться над заключёнными сегодня выпал выходной, остаток дня прошёл вполне спокойно. Где-то под вечер явился надзиратель и забрал Вадима. Как мне пояснили – определять в постоянную камеру.
– Нас пока тут держат, соответствующий человек изучает личное дело и то, что накалякал мозгоправ. Что бы решить в какую камеру и с кем лучше посадить. Ну без проблем чтобы. Хотя раз на раз не приходится, раз уж мы с тобой тут вместе оказались.
Да, об этом уже говорили в самом начале. И, смотря на паттерн, разместят меня, не совсем в соответствии с правилами.
Следующим утром пришёл надзиратель. Руки за спину. На выход. Всё как обычно.
– Тебя переводят.
– Что? – я опешил. – Так быстро?
– Да-а, даже мы до сих пор сидим…
– Порядок меньше нарушать надо, – сурово отчеканил надзиратель.
Поторопил. Вывел. Коридор был тёмным и пустым. Света не было. Я насторожился.
– Совсем забыл упомянуть, протокол для перевода подписан на послезавтра.
По телу пробежался холодок. Неспроста. Он сказал это, чтобы я испытал страх, что я, собственно, и сделал. Если перевод назначен на послезавтра, сегодня меня перевести не могут. Куда меня ведут? Как обычно на увлекательную беседу со всеми напряжёнными сотрудниками? Нет, зачем тогда уведомлять о переводе? Он просто хочет, чтобы я ожидал. Просто издевается. Просто…
Сердце ухнуло вниз, когда меня завели в небольшую комнату, отделанную кафелем наполовину. Нет, не от убогости интерьера, оно имело функциональный смысл. От состава сегодняшней группы палачей. Отец Марка. Добрался-таки.
– Надеюсь сейчас меня и убьют, – слова вырвались из сдавленной груди.
– Плохо работаете, – подполковник обратился к остальной массе, – он до сих пор что-то скулит.
– Обижаете, Виталий Аркадьевич, мы его и подвешивали на сутки, всё равно говорливый.
Плечи фантомно загудели. Я моргнул. Будто только сейчас вспомнил о деталях. Как кончиками пальцев касался пола, как впивались в руки верёвки, как трудно было дышать в мешке. Дёрнул головой. Память подводит меня всё чаще. По позвоночнику пробежались колючки.
– О побоях разносит?
– Странно, но молчит.
Подполковник кивнул двоим, чтобы те заломали мне руки. Боится, что начну сопротивляться?
– Традициям не изменяете? – слишком дерзко для своего положения. Плечи стянуло колючей проволокой, но я сжимал зубы.
– Как же я тебя, ублюдка, ненавижу…
Я сморщился от боли, но ответил:
– Могу вас понять.
Кулаки его были сжаты до белых костяшек. Я не мог понять, от чего он сдерживался. Прошло уже больше минуты, а я не ощутил ни одного удара.
– Раздевайте его.
Одежду едва не сорвали. Бросили на пол. В поясницу упёрлась тяжёлая обувь. Кожу жгло. Кажется, спина была расчерчена ранами. Кажется, от многочисленных ударов. Не помню отчего и когда.
– Видали? Живого места нет, а этот ещё и ходит сам, – проговорил тот, чью подошву я чувствовал. В дополнение он потормошил меня.
– Привязать его надо. Рыпаться будет.
– Ага, вчера меня за горло схватил. Прикинулся будто в отрубе. Синяк остался, – надзиратель продемонстрировал, отогнув ворот. – Я Любке кое-как объяснил чё за хуйня. Думала засос.
– А чё, боишься спалиться, что каждого второго пердолишь?
– Как это связано? Если что, обычно зэки сосаться не лезут, – он ехидно скривился, – если у тебя так, то я тебя расстрою.
Снова хохот. Я лишь тяжело дышал, ожидая участи. Было холодно. Хлопнула дверь.
– Давай сюда.
Копошение. Ничего не вижу. Давление пропало. Чужие руки обвили голени и запястья. Подняли. Небрежно. Специально не аккуратно и резко забросили на ледяной стол. Один вжал голову до треска черепа в поверхность так, что я зашипел. Другие привязали руки и ноги к ножкам стола. Два неопознанных голоса коротко переговорились:
– Тридцатку ставить?
– Можно сразу пятьдесят ебануть.
– Сразу?
– Живучий. Чай тридцатку и не почувствует.
Вмешался подполковник.
– Жмурик мне не нужен. Как обычно начинай, – снова пауза, неясный шум. – Остальные свободны пока, пришлю посыльного, как закончим.
Дверь захлопала. Судя по шагам, вышли почти все. Конечности заледенели. Неведение давило, заставляло сердце стучать слишком быстро. Дышать становилось всё труднее. Поясницу что-то ущипнуло. Перед глазами появился подполковник. Кроме него в помещении остался ещё один служащий.
– Ты же у нас не любишь кричать, да?
– Ну не очень… – я прокряхтел. Устал даже ругаться на себя за длинный язык.
– Зато трещишь как баба на базаре, – между делом подчеркнул он. Мне не нравилось, к чему он ведёт. – Я расставлю твои приоритеты на свои места.
– Отходите. Я пускаю.
Кусающее поясницу нечто вдруг ужалило. По телу ощутился нагрев и неясное раздражение, до омерзения противное. Я вздрогнул, но кажется больше от неожиданности. Это был ток.
– И правда, – подполковник хмыкнул, – маловато таракану. Ставь пятьдесят.
Пятьдесят. Сила тока. Мне всегда казалось, что это осталось далеко в прошлом. А с другой стороны – я лежал распятый на столе с подключённым аккумулятором к пояснице. Додумать мысль не дали
– Пускаю.
Снова повысилась температура. Проходящий разряд по телу был ощутим, словно дрожь. Руки и ноги дёрнулись, сжались. Долго. Секунды казались долгими.
Отпустило.
– Умеете удивлять, товарищ подполковник… – прохрипел я, не подумав об уязвимости своего положения для колких фраз. Я идиот.
– Да что ж ты никак не заткнёшься то… Ещё, – он скомандовал и всё повторилось.
Руки сжимали верёвку.
– А своего сына вы так же в малолетке пытали, чтобы он пидором не стал? – сознание мутнилось. Я совсем прекратил фильтровать речь.
– Шестьдесят, – рявкнул, подойдя ко мне. В руках заметил тряпку. Он сунул её мне между зубов и завязал на затылке. Решил заткнуть наверняка.
– Пускаю.
Место соприкосновения с проводами горело огнём. Жарче. Кровь будто кипела. Произвольно теперь сокращались все мышцы. Я издал протяжный стон. Отпустило. Глубоко дышал.
– Что ты так мало держишь. Дольше давай.
В этот раз без предупреждения. Глаза распахнулись. Дыхание пропало на мгновение. Либо так мне показалось.
– Ты будешь кричать?! Восемьдесят!
Колебание. Я застыл в ожидании. Едва потерял бдительность – пуск. Долго. Долго. Дыхание остановилось. Я не сразу различил прекращение подачи заряда, пытаясь заставить себя вновь задышать. Неясные хрипы вырывались из глотки. Дёрнул руками. Начала накрывать паника.
Вдох. Тяжёлый. Ещё один. Лёгкие горят. Так, будто их подожгли. Разряд. Я сдавленно вскрикнул, исполняя желание подполковника, пока вновь не перестал дышать.
– Стоп.
Он брезгливо подошёл. Развязал некрепкий узел тряпки на затылке. Кисти рук продолжали резко сжиматься. Мышцы в спине дёргались. Прерывистое дыхание кружило голову от недостатка кислорода.
– Ты хоть помнишь их имена?
Расчувствовался, подумалось мне. В таком состоянии я, кажется, и своё имя не вспомню. Не говоря уже о том, насколько сейчас мне плевать и на имена, и на самих убитых.
– В ду…ше… не …ебу…
Горло обожгло от крика. Гореть начинало всё.
– Быстро ты сдался. Восемьдесят пять.
Я стал терять сознание, пока мышцы продолжали болезненно сокращаться. В чувства приводили нашатырным спиртом. Проводили ток снова. Контролировать себя уже было невозможно. Сознание плыло. Плыла картинка. Я что-то говорил. Слабо понимал, что именно. Пытался отвечать на вопросы, которые он задавал играючи. Я понимал, что он не остановится, пока я не стану умолять об этом. И будь я более разумным – немедленно бы начал. Да, я должен был молить о прощении, унижаться и просить остановиться. И я бы делал это намеренно. Только вот искренне не получалось. Искренне я хотел, чтобы сила тока перешагнула порог фибрилляции, и сердце остановилось. Но не в первый раз он этим развлекается – знает, когда остановиться. Сколько секунд выдержать. С какой периодичностью включать. Как сохранить жизнь.
В себя пришёл в другом положении. Глаза не могли открыться, ничем пошевелить тоже не выходило. Лишь понимал, что лежу в другой позе. Сквозь воду доносились обрывки разговора. Писк трещал в голове, отдаваясь на звук первое время. Усилием поднял веки. Глаза слепило. Никак не удавалось сфокусироваться. Различил пару человек поодаль.
– Куда его дальше девать?
– В ШИЗО без камер оттащите.
Фигуры ходили из стороны в сторону. Чётче разобрать, чем они занимаются, не удавалось.
– Акум не сворачивай. Стопач сказал, сегодня ещё одного обработать надо.
– Кого?
– Теменков должен подписать признание.
– Эт которого со вчерашнего дня у разработчика держат?
– Да. Орёт про адвоката что-то.
– Глянь, – в мою сторону указал один из сотрудников, – кажется очнулся.
Две фигуры вразвалку подошли ближе. Сложно было даже переместить взгляд, поэтому я уставился сквозь их ноги.
– Он не соображает ничего.
Носком ботинка он ткнул меня в бедро – это место отдалось сильным жжением, но я не смог отреагировать.
– Эй, белоснежка, – затормошили активнее. – Видишь, похуй ему. В коматозе он.
– Напомни, за что его? А то Хмуров даже не допрашивал особо.
– Дак сына он его убил.
– Не гонишь?
– Его и ещё одного майора ихнего местного.
– Н-да-а, – протянул второй. По голосу догадался, что он пускал ток.
– У тебя ж твоя скоро рожает. Как ты? – они отошли.
– Да. ПДР на 26 мая стоит. Я отпуск возьму.
– Как назвать решили?
– Я Сонькой хочу, – в голос вплелась невесомая нежность. Он говорил с улыбкой, – а Маринка всё Амелию мне тычет. Ну какая Амелия Егоровна Баранченко?
– А как по мне звучит, – второй хмыкнул со смешком.
Их разговор перебила открывшаяся дверь. Размеренный темп диалога сломался громким хохотом вошедших.
– Бля, Костян, я б на твоём месте вообще больше у Трудина дубинки не касался.
– Ой сходи ты нахуй, я её помыл!
– Ага, после такого больше в серной кислоте мыть надо.
– А ничего, что мы фамилиями светим? – осторожно проговорил один. Все дружно уставились в мою сторону.
– А то, что мы ебальниками светим, не смутило? Хмуров сказал, этот молчать будет.
– С чего он так уверен?
– Да некому ему говорить, чё непонятного то? Эт на следующего хлеборезки всем закрыть надо.
– Свет рубанули. Потащили.
Несколько сотрудников подошли ко мне, будто мешок, перекинули на простынь. Подняли. Понесли. Бросили у входа в камеру, видимо, пока открывали. Затащили внутрь. Лёгкие, наконец, начинали работать в полную силу. Грудь неконтролируемо вздымалась с хрипом.
– А ты боялся, что помер.
– Не каждый день по сотке выкручиваю.
– Н-да-а. Удивительно, что не откинулся тогда. Может Хмуров так и хотел?
От этой фамилии уже начинало тошнить. Две смутные фигуры будто не могли найти другого места, чтобы поговорить. Непременно им нужно было стоять надо мной и обсуждать шансы моего выживания. С другой стороны, хорошо, что я не мог говорить. Паралич спас меня, как ни странно, от новых травм. Наконец, они ушли. Тишина зазвенела. Стоило ли мне ждать новых гостей?
Закрыл глаза. Усталость. Самое безобидное ощущение. Я не выдержу. Сколько это будет длиться? Ежедневно, пока не этапируют в колонию? И через сколько это случится? Месяц, два, шесть? Может ли и моё тело дойти до предела? Нет. Разум дойдёт быстрее. Я сойду с ума. Не сдержу его. Почему он до сих пор молчит?
Сердце ухнуло. Пропустило удар в своём бешенном темпе. От догадки ощутилось покалывание в кончиках пальцев. Может ток как-то повлиял на него? На нас? Нет, это не может быть так просто. Простой удар током не мог вытащить из меня эту гадость. Или мог?
Дрогнула рука. Я переместил на неё внимание. Попытался пошевелиться – получилось. С усилием поднял руку. Та дрожала. Поморгал. Зрение почти пришло в норму. Слух пронзил неприятный скрип окошка в двери. Оно открылось. Просунулась рука и быстро исчезла. Звонко упало на пол что-то металлическое. Я прищурился. Приподнялся на локтях. Разглядел предмет – маленькое лезвие. Видимо, из бритвы. Что это значит? Помощь заключённому или намёк, чтобы поскорее вскрылся и сдох? В целом, было всё равно на причину, как и на личность неизвестного. Внутренний голос продолжал бить в уши. Или это было сердце. Я должен был проверить. Должен попытаться.
Колебался не долго – насколько быстро мог, подполз к лезвию. Схватился за него. Это был обломок из бритвы. Хватит ли его? Проверить решил на практике. Чтобы было удобнее, отполз и сел, прижавшись горящей спиной к холодной стене. Хоть слабость была слишком ощутимой, я смог надавить на лезвие и медленно прочертить красную линию вдоль предплечья. Слишком слабо. Второй раз провёл сильнее, насколько мог. Тёмная кровь стала вытекать обильнее. Посчитав, что этого достаточно, разрезал и вторую руку. Силы заканчивались. Хотя их и без того не было. Руки безвольно упали к полу. Я откинул голову, прерывисто вздохнул.
Так я умру? На полу в грязной камере? Станет ли от моей смерти легче всем тем людям, поглощённым горем из-за меня? А мне станет легче? Как минимум я уйду отсюда. Пусть и рай будет, и ад будет – да даже вечная темнота меня устроит. Что угодно, лишь бы освободиться.
Дверь скрипнула. Нет. Нет. Почему так скоро? Они должны были дать мне больше времени. Всего несколько жалких минут. Второго шанса может не быть.
В камеру заглянул один из тех, что нёс меня сюда. Увидев лужу крови и моё недовольное ебало, он мигом оценил ситуацию.
– Блять… – закопошился. В камеру забежал напарник, тот, что пускал ток. Кажется, мне стоит сказать ему спасибо, раз уж на то пошло. Он оцепенел.
– Как?!
Я бросил усталый взгляд и прикрыл глаза. Будто силой мысли мог призвать смерть поторопиться.
– Долбоёб, блять!! Ты! Хмуров голову оторвёт!
– Что делать?
– Как что? Тащить к медику! – он подлетел ко мне. Пару раз всплеснул руками, не зная куда податься. Вынул из кармана нож и стал надрезать простынь.
– Прям так? – второй продолжал метаться на месте. Говорил тише. Его паника была более пассивной.
– Да, прям так! – он оторвал руками лоскут, отложив нож в сторону. Лезвие блеснуло, отразившись в зрачках. Мой шанс.
Сделав усилие, я дёрнулся и схватил нож. Тут же прижал к горлу. Реакция подводила – оно и не удивительно – надзиратель мигом оттолкнул мою руку и выбил из неё орудие. Лишь немного лезвие укусило кожу.
– Да ёбаный ты суицидник! Егор, держи его, блять!
Вышеупомянутый шагнул ко мне.
– Меня не надо спасать, – сквозь зубы прошипел я. – Просто сделайте вид, что пришли, когда я откинулся.
– Не капай на мозг! – рявкнул первый. – Сказано не дать подохнуть. Моя воля – так бы и сделал.
Я зло выдохнул. Чёртовы принципы. Туго затягивая моё предплечье обрывком ткани, он кинул напарнику, чтобы тот надел на меня штаны. Потом потянули встать. Туман окончательно затянул сознание. Вынул его из тела и выплюнул в темноту.
Невесомость. Обнаружил себя на коленях. Медленно встал, повертев головой. Ничего. И впрямь пустота. Не было ни звуков, ни запахов, ни ощущений. Я будто стал её частью. Сделал шаг – он дался легко. Второй. Ещё один. Я не ощущал тяжести даже своего веса. Так выглядит та самая вечная пустота после смерти? Если и так – я согласен провести здесь следующую вечность. Сам с собой.
– Составить компанию?
Нет. Я не хотел признавать факт услышанного голоса. Фразу, пропитанную самодовольством, я хотел просто стереть из вселенной.
– Мы провели вместе столько времени, а ты хочешь так просто уйти? Это даже забавно, – от снисходительной усмешки тошнило.
Я стал озираться. В панике и страхе искать глазами источник голоса. Или выход.
– Его не будет.
– Хватит! – эхом разнёсся восклик. – Чего ты хочешь от меня? Почему просто не оставишь меня в покое?!
Голова закружилась – или закружилось пространство. Темнота перестала быть однородной. Смешалась будто дымка. Продолжая набирать обороты со мной в центре, она резко остановилась. Перед лицом я увидел себя. Другого себя. Старого. Злые глаза были широко раскрыты и напитаны безумством.
– Убивать.
– Что…
– Я хочу причинять смерть, – холодные руки коснулись шеи.
– Зачем? – едва не моляще проронил вопрос. Щемило сердце от того, что я всегда знал ответ. И знал, что это неизбежно.
– Ты даже не представляешь как много люди чувствуют перед смертью. Какая буря эмоций и воспоминаний наполняет их! – он всплеснул руками, устремив взгляд ввысь. – Наполняет меня!
– И всё? – слова вырвались из горла, тут же сжатого моей же рукой.
Он заглянул в мои глаза. Хищник. Силой и мощью было пропитано всё вокруг него. Даже я. Я был пропитан его силой.
– Чего только стоят душевные терзания моего сосуда… – протянул он задумчиво. – Ты ведь сам жаждешь того же.
– Нет!
– Не надо врать самому себе, – хищный оскал, – о том, что не наслаждался их убийством.
– Это были не мои чувства! Я даже не владел собой!
– Думаешь, я бы смог выйти без твоего разрешения? Ты дал мне волю сам, – он втаптывал каждым словом. Разрушал меня изнутри. Ломал кости хуже, чем ментовские ботинки. – Сам попросил отвести к ним. И сам решил, как разобраться. Я лишь… – он отстранился, усмехаясь, – случайно задел лишнего…
Лишнего? Он просто называет его лишним? Злость кипела внутри. Я хотел высказаться. Что-то сделать. Вцепиться ему – самому же себе – в глотку и перегрызть её. Узел крепко затягивался в груди.
– Сейчас ты бессилен. Ты настолько идиот, что довёл себя до комы – ты не имеешь власти над своей физической оболочкой. А я да.
Пространство содрогнулось. Упала камнем в пропасть моя душа.
– Остановись! – я бросился на колени. – Прошу тебя, не надо!
– Надо, – он самодовольно смотрел сверху вниз.
– Умоляю, проси что хочешь! Я сделаю что угодно!
– Как забавно, – он присел, запрокинув мою голову выше, – столько часов эти люди добивались твоих криков о пощаде различными истязаниями, а им всего лишь стоило попасть под риск смерти, чтобы ты умолял.
– Не убивай никого. Они не заслуживают…
– Хватит врать! – он откинул меня лёгким на вид движением так, что я распластался на полу. – Не в твоей ли голове крутилась мысль о том, что тебя избивают, как пса, ни за что. Ты мысленно позволил делать это лишь троим людям. Другим не даёшь отпор только чтобы не перестараться. Потому что знаешь. Ты. Не сдержишься.
Я стиснул зубы. Кажется фильтровать мне нужно и свои мысли. Отчаянно прокричал в его спину.
– Ты убьёшь пару надзирателей и что с того? Их больше! Они просто обездвижат нас! Ты хочешь провести всю жизнь в заточении?!
– Я? – всё смолкло. Безэмоциональный взгляд леденил душу. – В заточении будешь ты. В бесконечной пытке будешь лишь давать мне питаться своей болью. Мне без разницы, где ты. Если ты жив – ты страдаешь. Большего мне не надо, разве так сложно понять это?
Тяжёлым грузом его слова давили на плечи. Нечего было противопоставить. Нечего. Ему ничего другого не надо. Я должен сделать что-то. Как-то остановить сейчас и не позволить больше этому повториться. Он не должен взять верх.
– Смотри.
Внезапно перед глазами вспыхнул свет. Искажённая реальность ослепила. Я смотрел на себя со стороны. Не мог понять с какой конкретно – будто отовсюду сразу. Это было подобие больничной палаты. С решёткой вместо одной из стен. Я лежал с закрытыми глазами. Из-под простыни выглядывала рука с катетером. По нему медленно текла прозрачная жидкость. Самым интересным был ещё один человек в «палате». Надо мной со сцепленными за спиной руками и взглядом, полным отвращения, стоял подполковник.
– Давай поспорим, – донеслось отовсюду, – если он сейчас тебя добьёт – я сделаю тоже самое с ним.