Полная версия
Да никак. В ней нет жизни. Она будто существует – без интереса, без подруг и мужа. Она ходит на работу, занимается делами по дому и ложится спать. Больше ничего. Лишь изредка ездит к своим родителям – возвращается и тогда спит вдвое больше. Я не хочу для неё этого. Никогда не хотел.
– Тебе там не место.
– Я поняла тебя, – смиренно проговорила она и замолчала.
Я подумал о том, что диалог пора заканчивать – пора прекращать её изматывать. Но не сдержался:
– Как Макс? Марина с Сергеем? Вы общаетесь?
Она умиротворённо вздохнула. Хрипнул динамик.
– Да, Владик, общаемся, – колючки забегали под кожей от обращения. Я так давно его не слышал. – У Максима тоже всё в порядке. Хоть и пропустил много – экзамены хорошо сдал. А как тебе быть? Тебе разрешат сдать?
Я проронил смешок. Экзамены. Само слово казалось инородным, если произносить его в камере СИЗО.
– Не знаю, мам, спрошу, – пояснять ничего не стал. – Ладно, давай. Время у меня заканчивается.
– Пока, сынок.
Я протянул телефон. Рука дрожала. Быстро отдёрнул. Да, они заметили. Да, я не смог сдержать бушующий ураган. Провёл ладонью по голове. С силой закусил палец. Тишина звенела колоколом. Или это было только в моей голове. Я не поднимал взгляда, но чувствовал две пары глаз. Наконец, сделал глубокий вздох и запрокинул голову. Серый потрескавшийся потолок не смог дать подсказку.
– Я проебался во всём.
На плечо опустилась рука. Впервые поддержку захотелось принять. Было то самое ощущение, что я понят. Что я среди тех, кто, хоть и по-своему, но разделяет мои чувства.
– Это наш второй разговор, и я хочу биться головой об стенку не меньше, чем в первый.
– Правильно, что попросил не приходить. Матерям такое тяжело даётся.
Тяжело. Тяжело было справляться с эмоциями здесь, в камере. Ни шанса на уединение – всё, что у тебя на душе, ты либо оставляешь внутри, либо делишь со всеми. К этому было невозможно привыкнуть. Невозможно это переносить.
– Так теперь запел?
Я не подал вида, хоть сердце и ушло в пятки. Особое удовольствие ему приносило трогать меня в такие моменты – когда взгляды обращены ко мне. Когда я должен говорить что-то. Реагировать для наблюдателей так, как это положено. Но никак не спорить с кем-то внутри себя.
– Давай поговорим с тобой, – Василий сел напротив на свою койку и наклонился ко мне. Голова загудела.
– О чём?
– О жизни твоей. Вижу же, что держишь. Что душит тебя.
– Если и так – какая польза?
Он усмехнулся в сторону, но это было по-другому. Не обычный его хитрый прищур, которым он снисходительно одарял, едва кто-то говорил глупость, по его мнению.
– На зоне по-другому всё работает. Здесь, если тебя что-то гложет – копить нельзя. Ты будь уверен – и там дальше чуть что на разговор будут выводить. Никто не хочет, чтобы его соседу по спальному месту сорвало башню в один момент.
В его словах была истина. Порой я этого человека опасался – будто мысли читает.
– Ага, – подключился с верхней полки Артур, – я с тобой уже сколько? Два месяца, а до сих пор ток статью узнал и то – с горем пополам, – он спрыгнул сверху и оседлал табурет, образовав треугольник.
– Что вы на меня, как на телевизор, смотрите? – я поёжился. Было некомфортно от предвкушения, что деваться мне некуда. Василий громко хохотнул.
– Не напирай, – он ткнул Артура в плечо, – а то у нас не душевность, а допрос с пристрастием получается.
И всё же я остался центром ожидания.
– Что вам рассказать-то?
– Давай, историю жизни с пелёнок повествуй. Как маменька ходить учила, расскажи, как девчонка в первый раз отшила.
Я поднял брови в немом недоумении. Менее чёткого ТЗ я, кажется, никогда не встречал. С силой протёр глаза.
– Я не привык делиться подобным, – натужно выдавил с себя, на что Василий фыркнул:
– Привыкнешь. В общем душе же привык в глаза смотреть.
– И труханы в тазике стирать… – протянул Артур, глядя в никуда. Тут же тряхнул головой, будто откидывая всплывший образ. – Я столько женских жоп в порнухе не видел, сколько мужских здесь уже повстречал!
Я беспомощно посмеялся в руку и покачал головой. До смешного он был прямолинейным человеком. Василий захохотал в голос.
– Насмешил, Неволько, – он утёр проступившую слезу и снова продолжил сверлить взглядом.
Я выдохнул. Хорошо. Всем тюремным психиатрам же уже поведал – тут ничего сложного не будет. Всё то же самое.
Нет, совсем не то же самое – хватит себя обманывать. Сейчас я в прострации не находился и о последствиях думал сравнительно больше. Вновь выворачиваться на изнанку ради удовлетворения чьего-то интереса.
– Я не знаю, что вы ожидаете услышать. Не задалась у нас благополучная семья и всё. Сначала мать свою дочь похоронила, потом и отец с катушек слетел. И я ничем не хуже.
– А что отец? – все вопросы Артура ощущались донельзя заинтересованными. Он смотрел на любые события, как на сюжет фильма. Всегда нужно подробнее. Всё, что упустишь ты – не упустит он.
– Бухал по-чёрному. И пиздил нас поочереди. Ничего особенного – половина так живёт.
Только пить он начал не сразу, как и избивать. Попытка в хорошую жизнь оборвалась смертью сестры. Это сломало его. Сломало нас всех. Я этого ублюдка всё равно не оправдываю. Они хотели завести ещё одного ребёнка. Выкидыш от очередных побоев. А ведь всё выглядело, как проблеск надежды. Ненавижу его.
– Мама до сих пор одна? Когда они разбежались? – Василий был непривычно спокоен и сосредоточен. Это всегда означало наступление меланхолии.
– Лет шесть назад он ушёл.
Ушёл, но не с концами. Стабильно каждые полгода приползал синий – просил вернуться. Мать не могла ответить твёрдо. Боялась спровоцировать. Но всегда открывала, чтобы не орал на весь подъезд. Поначалу я отмалчивался, позволяя им разобраться самим, пока тот не впадал в бешенство, не начинал обвинять её по новой во всех грехах и замахиваться. Потом выпроваживал, не давая им с матерью пересекаться. Тогда он уже не мог безнаказанно избивать своего сына под надрывные рыдания и матери в том числе. Сообразив это, он стал намеренно приходить, пока я был в школе. Дни его визита я всегда чувствовал. Подсказывали.
– О ком ты у неё спрашивал?
– Родители моего друга.
– Это тот друг, за которого ты убил?
Я ответил кивком.
– Она впервые после ухода этого мудака начала сближаться с кем-то. Я снова всё испортил.
– Не думаю, что они должны быть о тебе такого уж плохого мнения, – протянул Артур. – Если всё так, как ты говоришь – они должны быть на твоей стороне. Ты же спас их сына.
Я уронил лицо в ладони. Он не знает о чём говорит. Он не знает, как я их убил. С какой жестокостью. И без единой мысли остановиться.
– Я бы спас их сына, если бы просто увёл его оттуда. То, что я сделал – называется убийством…
– Прекращай, – Василий прервал меня резко и почти грозно. – Сделал-не сделал – хорош перемалывать то, что уже сделал. Ты до этого с ними пересекался?
Я смешанно смотрел на него.
– С одним только.
– И? Говорили с ним?
– Смотря что разговором назвать… – его напор всё больше сбивал с толка.
– Не помогло?
– Как видите.
– Значит, в твоей голове другого решения не было. Значит, ты подсознательно думал, что поставить точку можешь только так. Думал же?
– Ну… – я замешкался.
– Ну вот и всё. Я тебя не оправдываю перед законом – но перед самим собой оправдайся так. Ты решил поступить радикально.
– Я не хотел поступать радикально.
– Вот… – он сквозь зубы протянул, – не хотел бы, тут со мной бы не общался.
Я повёл щекой и отвёл взгляд. Не переношу людей, вытягивающих из меня эмоции нарочно.
– Ладно, да! Я хотел этого. И это просто делает меня бездушной тварью.
– Успокойся, – он осадил и дал время выдохнуть. Артур распахнул глаза и вертелся поочерёдно в наши стороны, опасаясь возникшей вдруг перебранки. – Правильно говоришь – нельзя людей убивать. Но и ты не обесценивай.
– Что? Убийство? – я оскалился, раздражённый от вынужденной честности.
– Мотив свой. Не ради крови ты же это сделал. Ради товарища. Я за товарища и под нож, и с ножом бы пошёл. И ни о чём бы не жалел.
– Вы…
…уверены в том, что это было не ради крови больше, чем я. Промолчал. Нельзя.
– Ты ж подумай, – он требовательно покачал рукой и доверительно проговорил, заглядывая в глаза, – ты б себя больше ненавидел, если б через время они бы вернулись и добили. И его и тебя. И ещё парочку. Сынки ментов, говоришь были?
– Да.
– И что, святые люди пойдут втроём одному морду бить?
Я заикнулся для ответа, но прикусил язык. Конечно, нет. Конечно, не святые. И грехов на душе у них много. И закон им не писан. И если уж совсем удариться в оправдание себя – а сколькие бы ещё пострадали, если бы они остались живы? Но я не судья. Я не палач. И будущее мне тоже недоступно. Макс говорит: «Люди меняются. Каждый может исправиться, если показать ему правильный путь. Хотя даже наш путь правильный только потому, что мы так решили». Я верю Максу.