Полная версия
Чёрт. Он же ненавидит меня. А с его влиянием на разум и вовсе может не сдержаться и дать волю эмоциям.
– Я даже очищу его разум от своей энергии, – прочитав мои мысли, он выровнял шансы.
В любом случае отказаться было нельзя. Лишь формально он «предложил». Я сосредоточился на картине.
Хмуров долго молча смотрел, напряжённый, как струна. Я почти ощущал это физически. Смотрел, конечно, с ненавистью. Можно было догадаться, какая смесь чувств бушевала внутри. Глядя на убийцу своего сына, так жалко выглядящего сейчас, хотелось только одного – добить. Стереть его из своей жизни полностью. Резкое движение руки. Взведён курок. В мой висок смотрело дуло. Он колебался. Просто застыл в той сцене. И мне было сложно молить о том, чтобы он остановился. Я не имел на это права, так боялся навредить последствиями. Просто молился. Не знаю кому – никто меня не слышал, кроме него. Но безысходность заставляет заниматься и такими глупостями.
Грузный вздох. Рука медленно опустилась. Поколебавшись, снова упёрла оружие и вновь опустила. Мужчина дёрнул плечами, прошипев себе под нос.
– Как же я тебя, блять, ненавижу…
Он убрал пистолет обратно в кобуру и отвернулся. Сопя от злости, повторил громче:
– Как же я тебя, блять, ненавижу! – вновь резко подойдя к моему телу, говорил тише и обречённее. – Ты, блять, убил моего сына. Ты! Слабый. Жалкий. Как он мог не дать тебе отпор? Я не понимаю… Как его мог убить именно ты?..
Я едва не возмутился. Его больше волнует именно это? Мужчина же с болью усмехнулся.
– Кажется, я никогда его и не любил. Не был он моим сыном никогда. Так, будто подкинули. Из-за тебя я чувствую себя бесчеловечным… – внезапное откровение продолжало сеять смуту в голове.
Будто, наконец, осознав, что сказал лишнего, подполковник тряхнул головой и неопределённо повёл рукой. Он и сам не понимал, отчего вдруг расчувствовался вместо того, чтобы пристрелить меня и спихнуть всё на оборону. Ему бы ничего не сделали. Разве что я бы не умер.
Резко на меня обрушился вес своего тела. Былая невесомость растворилась в кончиках пальцев. Снова заболело всё, что могло. Глаза едва приоткрылись, распознав смутную фигуру уже не снизу общим планом, а прямо перед собой. Пересохшие губы шевельнулись, но звука не издали. Я не знал, что сказать. Что было нужно или же уместно. Он едва наметил оборот, но вышел, так и не посмотрев на меня. Я выдохнул, глядя в потолок. Только липкое чувство тревоги продолжало просачиваться между внутренностями.
ГЛАВА 4
СЛЕДСТВЕННЫЙ ИЗОЛЯТОР
Штиль. Штиль хорош после бури. После нескончаемого потока бешенного ветра и дождя. Волн, что лизали палубу, забирая всё, чего коснутся. Спокойствие и безветрие прекрасно ощутить после борьбы за свою жизнь со стихией.
Но скоро и он откроет личину предвестника смерти. Выжжет. Иссушит. Оставит дрейфовать на месте, пока не закончится еда, пресная вода и разум.
Однообразие дней в четырёх стенах навевало мысли лишь об этом. В камеру определили почти сразу после попадания в медсанчасть. Заживает на мне всё как на собаке, всё же. Опасения бывших сокамерников не подтвердились – руководство расщедрилось на обыкновенную трёхместную камеру. Ничем, в целом не отличавшуюся от той в карантине. Три койки – одна на втором ярусе – пара стульев, тумбы и стол. В углу так же раковина и отгороженный невысокой стенкой унитаз. Спасибо и на этом. Близко к потолку расположилось совсем маленькое зарешёченное окно. Не хватало только одного – вернее даже двух – сокамерников.
Не меня подселили к кому-то, а я, видимо, стану тем, кто встретит новенького. Практической цели я в этом не видел. Хотелось думать, что меня оставили в покое. Будто истязать меня – всё равно, что снова и снова вспарывать воспалённую рану. Впрочем, гадать не было смысла. Вообще в чём-либо отсутствовал смысл.
Следить за днями было тяжело. Сколько их уже прошло? Неделя? Нет, больше. Неважно. Стоило найти себе занятие. Ну хотя бы что-то кроме самокопаний. От скуки уже давно повытаскивал ниточки швов на руках. Предположил, что персонально вести меня к медику никто не станет. Мне же лучше – раны уже выглядели слишком старыми для свежих, как бы это не звучало. Быстрая регенерация уже не оставила следа от побоев на рёбрах. Исчезла и слабость. Я чувствовал себя лишь истощённым заключением – не более. Когда смотреть в стену надоедало – разворачивался к другой. Наскучила та – можно глядеть в потолок. Так же не уступающий другим вариантам – пол. Когда желание каких-то действий достигало пика – начинал отжиматься, пока не затрясутся руки. Больше никакой активности находить не удавалось.
И вновь та же картина – подчёркивая одиночество, никто из потусторонних гостей со мной диалогов не заводил. Однако, как только я смирюсь и начну добровольно с ними вести беседу – тут то и будет контрольная точка поехавшей крыши. Нет, лучше я забуду свой голос в мёртвой тишине. Жаль слуха нет – мог бы хоть настукивать пальцами мелодии.
Дверь противно заскрипела сквозь сон.
– Пятнадцать минут на этап.
Надзиратель кинул хмурую фразу и вышел, оставив в полусонной растерянности. Глянул в сторону окна – ещё темно. Этап? Кажется, это что-то вроде перевозки, об этом упоминал Оскар. Понимая, что времени у меня не так много, я стал думать о точке назначения параллельно с умыванием. Как всегда ледяная вода бодрила.
Надзиратель вернулся по ощущениям даже раньше. Повёл по коридору. Пришли в помещение схожее с тем, в ИВС. Там точно так же собрали много людей, после чего группами уводили к автозаку. Перед этим, конечно, заставив раздеться и обыскав.
Ехали в этот раз заметно меньше по времени, да и просторнее было. Приехали. Руки сковали в наручники. Фантомно заныли запястья, обвитые светлыми шрамами. Вторым ярким чувством был ветер, холодивший кожу, и утреннее солнце, слепившее глаза. Ощущения от этого были смутные и очень странные. Когда два конвоира толкнули в спину, я поднял взгляд на здание. Здание суда. Невольно задрожали руки? Чего я боюсь? Посмотреть в глаза родителям – этого. Заколотилось сердце. Хотелось развернуться и убежать. Не мог. Конечно, не мог.
Завели в маленькую обшарпанную комнату с лавочкой и вешалкой. Наручники не сняли. В целом даже ничего и не сказали. От стен эхом отражался стук собственного сердца. Становилось невыносимо жарко. Я сидел, смотря в стену. Стараясь унять волнение и сотни мыслей в голове. Поймал себя на том, что выкручиваю запястья в наручниках до жжения. Хватит. Надо успокоится. Я должен был быть готов к этому. С двоими уже знаком. Третий. А будут ли там их матери? Смогу ли я выдержать ненавидящий материнский взгляд сквозь слёзы? Нет.
Вздрогнул от открывшейся двери. Конвоир молча указал головой идти за ним. Голова гудела. Гудела звуками. Я в страхе распахнул глаза и оступился, за что сразу получил толчок. Не придав этому значения, двинулся дальше. Он подпустил их ко мне именно сейчас? Я не должен идти на поводу. Желание вырваться из крепких рук конвоира и сбежать прочь росло и достигало точки невозврата. И он знал, чем распалить бушующее внутри пламя. Возмущение сгладило углы. Это то, о чём он тогда говорил – я больше не придаю голосам того значения, что раньше. Сразу выстраиваю связь и понимаю, зачем и почему это происходит.
Волнение отступило, когда меня привели в кабинет и вместо всего ожидаемого там находился Борис. Я едва заметно выдохнул, в то время как он выглядел намного более встревоженным, чем в прошлый раз. Поторопил конвоиров, чтобы те выходили быстрее, оправдывая это малым количеством времени.
– Фсиновцы… – пренебрежительно и раздражённо бросил он вслед. – Меня к тебе с третьей попытки впустили! Так, смотри, – он стал быстро говорить, подсовывая мне несколько листов бумаги, – Подпиши – это ходатайства. Сейчас будет предварительное слушанье. Обычно это быстро. Тебе выдвинут обвинения, ты их подтвердишь так, как я тебе сейчас расскажу, понял?
– Да, – на самом деле понимал я не много. Стараясь параллельно вникать и в его слова, и в написанное на бумаге, кое-как скованными руками держал ручку.
Борис на мгновение скривился от безысходности, отняв у меня бумаги и мельком их осмотрев. Я помнил, что для его карьеры исход этого дела был невероятно важен. И понимал, что дуэт со мной обрекал его на провал.
– Будем с тобой топить на аффект. Говори, что раскаиваешься, что не понимаешь, почему вдруг сорвался. Свидетель подтвердил факт нападения на него убитых. Это сыграет на руку. Понял?
– Да.
Борис заглянул мне в глаза, светя последней искрой надежды, и вновь рвано вздохнул.
– Это провал. Хорошо. Я попробую запросить суд присяжных… ну ты, по бумагам. Присяжные чаще всего влияют на смягчение приговора.
Я заикнулся для отвела, но Борис вскинул руку и сжал её перед лицом.
– Не хочу ничего слышать. Я смягчу тебе приговор на столько – на сколько смогу. Это надо, в первую очередь, мне.
Я посмотрел в пол. Прикинул в голове его шансы и смиренно кивнул.
– Господи, на самом деле, я бы тебя и не узнал, – он резко сменил фокус внимания. – Знаешь, в этом что-то есть.
Я пожал плечами.
– Не знаю, не рассматривал. В СИЗО с зеркалами скудно.
Борис нервно усмехнулся. Задержал взгляд на часах. 8:45. Я осмелился на вопрос.
– Кто будет присутствовать?
– Судья, секретарь, прокурор, по одному родителю погибших. На полноценном заседании, если до него дойдёт, придут все, кому надо и не надо, – он нервно постукивал пальцами по краю стола, на который опёрся бедром.
– У вас растрепалось, – я поднял обе скованные руки, указав на волосы.
Борис сначала непонимающе глянул, а потом пригладил волосы. Поправил одежду – пытался успокоиться.
– Ты такой спокойный, будто каждый день идёшь под обвинения по сто пятой, – он между делом возмутился, на что я хмыкнул.
– Было время всё обдумать и смириться.
– То есть ты так быстро смирился с тем, что проведёшь на зоне едва ли не столько же, сколько уже прожил?!
Звучало это действительно ужасно. Но я просто знал ещё давно, что это случится. Что я проиграю. Это всего-навсего было вопросом времени. Впрочем, эти мысли озвучивать не стал. Пожал плечами. Пусть думает, что я храбрюсь. Или что я больной ублюдок. В сущности неважно.
Дверь со скрипом распахнулась. Пора. Меня увели вперёд. Снова волнение. Сравнительно меньшее. Завели в кабинет. За столом в виде буквы «Т» посередине сидела строгая женщина – судья, по всей видимости. Слева за компьютером находился молодой мужчина – секретарь. Вскоре зашёл Борис вместе с ещё одним мужчиной. Прокурор? Они расположились по разные стороны от стола. Борис, что логично, был ближе к моей клетке. Спустя пару минут зашли уже знакомые лица. Хмуров, от чьего вида уже воротило, и Васильев. Третьей была женщина с чёрным платком на голове. Наши взгляды встретились. Я перестал дышать. Я не мог представить и половины того, что увидел в её глазах. Это пронизывало до костей – словно мгновенный призыв к самоуничтожению. Она не проронила ни слова, но этого и не было нужно. Я уже ничего не исправлю.
– Ещё кого-то ждём? – судья обратилась к прокурору. Тот ответил отрицательно.
Минуты тянулись часами, пока судья читала протокол. Наконец, снова заговорила:
– Предварительное судебное слушанье по делу №10-62953/2025 объявляется открытым. Прокурор, зачитайте состав преступления.
Прокурор встал, прокашлялся. Сверяясь с бумагами, начал излагать суть моего преступления. Я пропускал это мимо ушей – слышал уже много раз. Больше волновали дрожащие плечи женщины и тихие всхлипы. Часто её рука украдкой подносила платок к носу. Это вновь и вновь напоминало – почему я ненавижу себя.
– Сторона обвинения, что вы скажете по этому делу? – снова обратилась судья.
– Обвиняемый был взят с поличным на месте преступления. Написал чистосердечное признание. Предлагается осудить в соответствии со статьёй 105, частью 2, пункта «а» и пункта «д» уголовного кодекса РФ, учитывая в качестве смягчающего обстоятельства сотрудничество со следствием, на срок 20 лет лишения свободы в колонии строго режима.
В целом, всё, как и пророчил Борис.
– Услышала вас. Сторона защиты, согласны ли вы с обвинением?
Адвокат тайком рвано выдохнул. Заговорил быстро:
– Ваша честь, прошу учесть так же и другие обстоятельства преступления. Со слов свидетеля, Миронова Максима Сергеевича, подтверждается факт нападения убитых на него и на обвиняемого…
– Для убийства в результате превышения самообороны способ убийства слишком изощрённый, – его беспардонно перебил прокурор, отмахиваясь, будто от глупости.
Борис поджал губы. Выпрямился.
– Позвольте, я продолжу, господин прокурор, – тот сделал соответствующий жест рукой. Видимо, Бориса и впрямь не воспринимают всерьёз. – Так же, со слов свидетеля выяснилось, что убитый Хмуров Марк Витальевич имел негативное отношение к свидетелю и обвиняемому, всячески провоцируя на конфликт, и часто угрожал расправой. Факт убийства можно рассмотреть, как совершённый в состоянии аффекта и назначить наказание в соответствии со статьёй 107, частью 2 уголовного кодекса.
Судья не менялась в лице, оставалась сдержанной, обращаясь поочерёдно к участникам процесса.
– Отец убитого может подтвердить это?
Хмуров прокашлялся. Кинул в мою сторону суровый взгляд.
– Да. Мой сын и впрямь не состоял в дружеских отношениях с Мироновым. Но вы знаете, как это бывает у подростков – они частенько дрались, без всяких умыслов.
– Как вы тогда прокомментируете тяжёлое состояние Миронова, после избиения вашим сыном и остальными убитыми? – Борис обратил на себя внимание, будто ловил на слове.
– Я не могу знать, что было в голове у моего сына, – отрезал тот в ответ, – ровно, как и действительного зачинщика.
– Это не отменяет факта нападения.
– Господин Бауманов, – подчёркнуто официально обратился майор Васильев, – мы здесь с вами обсуждаем дело об убийстве, а не нападении.
– Придите к порядку, – строго прервала судья. Стороны смолкли. – Защита вам есть что добавить?
– Хочу запросить для обвиняемого проверку на определение состояния аффекта, а также провести все необходимые процедуры и опросы индивидуумов, которые могут об этом свидетельствовать.
– Я вас поняла. Обвиняемый, – её строгие глаза обратились ко мне, – что вы скажете по поводу обвинений?
Наконец, все присутствующие разом стали сверлить взглядами. Что я должен сказать? Они ждут.
– Обвиняемый, вам есть, что сказать?
– Да, – сквозь ком из осколков стекла, я выдавил ровную фразу. – Я признаю вину и раскаиваюсь в содеянном.
– Признаёте ли вы умышленный характер?
– Я… был не в себе.
– Он врёт! – восклик женщины содрогнул внутренности. – Он просто хочет избежать наказания!
– Придите к порядку! – в этот раз настойчивее. – Продолжайте, подсудимый.
Я проглотил осколок. Осмелился проговорить следующее, смотря в глаза бедной женщине.
– Мне без разницы, на сколько меня посадят. Я виновен и готов понести любое наказание. У меня всё… Ваша честь, – не нужно было видеть Бориса, что бы понять, что в душе он вновь взвыл. Впрочем, это беспокоило меня меньше всего.
– Хорошо… – судья взглядом проводила поданные Борисом бумаги, те, что я ранее подписывал. Вчиталась. Передала секретарю. Тот поставил печати. Вернул обратно. – Суд постановил на основании ходатайства обвиняемого Воскресенского Владислава Михайловича, заявленного в соответствии с пунктом 1 части 5 статьи 217 Уголовно-процессуального кодекса РФ передать дело №10-62953/2025 на рассмотрение суда присяжных. Следствию надлежит выполнить требование о сборе дополнительной доказательной базы по делу №10-62953/2025, в том числе удовлетворить запрос о проверке обвиняемого на наличие состояния аффекта на момент совершения преступления. Заседание объявляю законченным.
Как по команде, все пошли на выход. Когда кабинет опустел, один из моих сопровождающих отомкнул клетку и повёл следом. Вдоль коридора стояли участники. Их взгляды вновь впились. Тогда женщина, плача навзрыд, подорвалась ко мне. Васильев мягко удержал её за плечи.
– Сволочь! Что б ты сдох! Тварь, будь ты проклят! Ты и вся твоя родня, урод!
Будто потакая, конвоиры вели медленно. Выкручивали руки сильнее. Я хотел повернуть голову в её сторону. Позволить высказать всё в лицо, не сбегая от ответственности. Тяжёлые руки не дали – надавили на затылок. Дёрнули.
– Пошёл!
Она продолжала кричать вслед, срывая голос. Выворачиваясь от горя наизнанку. Меня колотило. Я желаю себе всего того же.
Автозак. Путь обратно прошёл в лихорадке. В попытке её сдержать и не выпустить наружу. Снова обыск. Камера. Словно безэмоциональная на вид тряпичная кукла я доехал. Упал коленями в пол. Я чудовище. Чудовище, что отняло сына у матери. Невольно в голову лезли образы. Я представил на её месте свою мать. Как надрывается и страдает она. Грудь жгло. Я сжал руками футболку и склонился к полу. Беззвучный крик. Я устал причинять боль.
– Что б ты сдох!.. – руки ударили в пол. Ещё. Ещё. – Я тебя ненавижу!..
Бешеный взгляд бегал по камере в поиске хоть чего-нибудь. Чего-нибудь, чем можно себя наказать. Удовлетворить всеобщее желание. Разрушить себя, сломать, уничтожить. Себя. Не кого-то другого. Я мог сколько угодно винить во всём его. Но всегда виновен был сам.
От безысходности мог лишь ударять бетон. Это не приносило успокоения – лишь глубже запечатывало его. Я выдохся. Распластался на полу. Долго слушал дыхание, смотря в потолок.
– Слушай. А тебя как зовут то? – в окончании фразы истерически рассмеялся от абсурдности. – Знаешь, не то, что бы мне не до пизды на это сейчас. Но я так чертовски заебался видеть тебя собой. Ассоциировать. Я хочу видеть границы наших действий, – будто оправдываясь, я продолжал говорить то, что считал бредовым. Сам факт заведения диалога вслух уже был маркером пошатнувшейся психики. Я не знал мотива своего действия. Я вообще ничего не знал.
– В вашем мире мне дали имя Кикар. Не имя. Название, как виду.
В его спокойном голосе я уловил пренебрежение. Существо из другого мира. Настолько плевать ему было на чужие жизни, на боль и страдание. Эти мысли щипали глаза. Я обречён на вечное заточение с этим? И пусть. Теперь я заслужил находиться бок о бок с тем, кому плевать так же, как было и мне.
– И что, ты смиришься? – снова усмешка.
– Да пошёл ты, кикар.
Следующий день тоже решил не быть серым. Дверь в камеру открылась на этот раз чтобы впустить мужчину в приподнятом настроении. Со спортивной сумкой на плече он остановился в середине. Мгновение поколебался, а потом воскликнул:
– Так эт ж ты!
Я ответил непонимающим взглядом, на что мужчина усмехнулся:
– Везли ж нас сюда вместе. Странно, что я признал, а ты нет.
– Темно было, – неопределённо качнул головой. Хорошей памятью на лица я и без того не обладал, а сейчас провалы мучали вдвойне. Хотя, может и к лучшему это.
– Ну дела-а, – он кинул сумку на койку напротив меня и упал рядом. – Ну что ты тут, освоился?
От него всё так же разило энергией, будто в СИЗО привезли только меня, а его же завезли в санаторий.
– Вам я смотрю, здесь комфортно.
– Ну не прям курорт, конечно, – он усмехнулся, почесав нос, – но переждать можно.
– А… вас только сейчас из карантина перевели?
– Да. Идиоты личное дело профукали, да забыли про меня. Понабирают всяких… – он недовольно махнул рукой, но сразу оживился. – Ну мне в принципе по барабану. Соседи у меня ровные были, я б с ними и остался. Ну ты не подумай! Я и тебе рад!
Я посмеялся оговорке.
– Слуш, а тебя как звать то?
Мой новый сокамерник, представившийся Василием Дроздовым, но просящим называть себя не иначе, как Дрозд, умел разговорить. Увлекал в беседу он легко, так же умело вытягивал информацию. Отчего-то слишком легко было делиться с ним подробностями жизни. В один момент я даже поймал себя на мысли о том, что в шаге от того, чтобы поделиться и наличием подселенца внутри. Эти мысли сразу же откинул в ужасе. В тот день, в принципе, и осознал, как именно бабушки переводят мошенникам свои миллионы. И всё-таки чувствовалась в нём опасность от владения своей информации.
Говорливый сосед так же знал, когда остановиться. Либо сам растрачивал всю социальную батарейку на одного меня. Другими словами – комфортно молчать тоже умел. А потому мои монологи самоугнетения и ненависти к себе же равномерно разбавлялись разговорами на обширное количество тем.
Это было странно. До ужаса странно и инородно. Во время отбоя я в очередной раз смотрел в потолок, не в силах заснуть из-за мучавших еженочно кошмаров. Думал. Думал о своей жизни. Осознание ударило под дых – я спокойно общался с определённо большим количеством людей здесь, в неволе, чем ранее. Да, меня всегда сторонились. Не сложно догадаться почему. Люди вокруг всегда просто чувствовали себя не комфортно от меня. От него. Его аура. Энергия. Атмосфера. На подсознательном уровне от меня хотели избавиться. Сначала ровесники. Потом их родители. Мой собственный отец. Возможно, с годами это утихло. Но тогда уже я сам не хотел пытаться. Сам воздвигал стену.
А теперь… Этот… кикар… до сих пор ощущается. Но теперь у этого будто есть причина. Я источаю опасность не просто так. От этого легче. Меня ненавидели потому, что они не понимали, почему я им не нравлюсь. Теперь люди видят чётко, почему меня можно избегать. И, чёрт возьми, не делают этого!
Я беззвучно рассмеялся в потолок. Свой маленький анализ распознал, как то, что схожу с ума.
Через пару недель свободных мест в нашей камере не осталось вовсе. Те же суровые работники привели растерянного парня. Тот выглядел молодо. Слишком молодо
– Этого принимайте.
Парень застыл у двери. Я кинул взгляд на Василия. Тот как-то многозначительно посмотрел в ответ. Встал. Заговорил нарочито серьёзно и враждебно.
– что-то на тюремном.
Парень растерялся. Что-то промямлил. Забегали глаза. Василий мерно закивал головой.
– Ну раз ты понятий не знаешь, значит опускать тебя будем.
Не знаю, было ли видно по моему скептическому взгляду отношение к выходке, но Василий не сдержался и сам. Рассмеялся. Хлопнул парня по плечу.
– Да шучу я, шучу.
Парень либо не поверил, либо просто находился в ступоре.
– Как звать тебя?
– Артур Неволько…
Василий резко обернулся на меня с удивлённой улыбкой. Я эмоций не выказал, тогда он экспрессивно переспросил:
– Не гонишь?
Артур мотнул головой, и тот прыснул со смеху. За его спиной иронию оценил и я – усмешкой.
– Не серчай, правда. Уж больно смешное совпадение, – на продолжающееся изображение столба со стороны нового соседа, Василий будто ещё больше заводился сам. – Ну хватит столбом стоять. Роняй на койку и садись.
Он настойчиво подтолкнул парня в спину. Тот покорно сложил сумку и простыни наверх. Василий нетерпеливо усадил рядом с собой.
– Ну рассказывай, что за беда у тебя? С чего перепуганный такой?
– Я… за наркотики.
– О! – он выставил палец вверх и наклонился ко мне. – Народная! А я всё ждал, когда ж повстречаю. А зашуганный чего такой?
Артур нервно усмехнулся:
– Впервые, знаете ли…
– Вон, товарищ тоже впервые, – он снова обратил внимание ко мне, – ничего, освоился.
– Но я не виноват, понимаете? – он будто, наконец, ожил. Ступор сменился волнением.
– Да мы тут все не виноваты, пока судья не докажет, да?
Василий продолжал искать во мне поддержки разговора. Я на контакт шёл слабо, но решил-таки отшутиться, дабы прекратить источать напряжение.
– Ну это вы за себя говорите.
Он махнул на меня рукой. Артур попался на удочку вовлечения в разговор.
– А вы за что здесь?
– Ты б хоть для приличия перед статьёй имена спросил, – Василий изобразил оскорбление, но скоро снова добродушно перебил сам себя и продолжил поучительно. – Да ладно, не бери на себя. Зовут меня Василий Дрозд. Статья у меня 159.
– Это за что?
– А вот… сам попробуй выяснить, – хитро сощурился Василий. – Будет тебе пища для размышления. Но сразу скажу – ни одна из грязных! – будто не желая допускать в чужих мыслях такого о себе мнения, он сказал серьёзно и твёрдо.
– Это типа не за пдф и всё в этом духе?
Василий слегка завис, заставив меня усмехнуться.
– Да, ты всё правильно понял. А вам прям обязательно всех новичков терминами путать?
– Прям вот путаю!
– Ага, я от вас тоже в первый день наслушался, а потом вы и сами про жаргон забыли. И шконки у нас койками стали, и пальма вторым ярусом снова стала называться…
– Ну дай ты мне повыделываться перед молодняком!
Я качнул головой с улыбкой. Повеселел и Артур.
– А это Влад. Ты его лишний раз не трогай – он хмурый у нас.