Полная версия
По долгому взгляду Бориса понял, что пропустил вопрос. Поднял на него тревожный взгляд. Я должен взять себя в руки. Это уже закончилось тремя убийствами. Хватит. Вдох. Дышать. Наручники лязгнули от непроизвольного резкого движения. Плохо. Возьми себя в руки. Успокойся. Сейчас не это главное. Я должен закончить этот разговор.
– Что вы спросили? – прикрыв глаза натужно спокойно протянул я.
– Тебя здесь избивают?
– С чего вы взяли? – я задал вопрос почти искренне, не успев сложить в голове причинно-следственные связи. Он скептически оглядел мой внешний вид. Свежая кровь под носом и шишка в районе виска отвечали красноречиво.
– Ты убил сына майора полиции и сына подполковника внутренних дел на пенсии, – будто я мог об этом забыть, он надавил интонацией.
Я вздохнул, уведя взгляд вверх. Понимал, на что он намекал, но также ясно понимал и мотив окружающих. Превышение полномочий? Я, чёрт возьми, отнял жизнь! Хоть моральным принципам это и противоречит – я никого из них не осуждаю. Даже если оба сынка были при жизни последними тварями.
– А второй кто?
– Отец Марка Хмурова – Виталий Хмуров. И, если он до сих пор тебя не навестил, он это сделает.
– Я не понимаю о чём вы, – новых проблем не хотелось. – Со мной обращаются в соответствии с моими правами. Ни больше ни меньше.
Он поджал губы. Я говорил спокойно. Хотя, мне кажется, любая моя интонация, в том числе и отсутствие вообще каких-либо слов, будет выводить из себя каждого. И в этом тоже виноват я сам.
Борис заикнулся, чтобы задать следующий вопрос. В дверь затарабанили.
– У вас всё в порядке?
– Да! – он устало протёр лицо рукой, прежде чем продолжить. – Мы заканчиваем.
В помещение вошёл сотрудник, впустивший до этого Бориса. Встал на старое место у стены. Если и он решил прописать мне пару ласковых – пусть делает это осторожнее. Уборщицу жалко.
Адвокат встал. Сгрёб бумаги. По-деловому обратился ко мне.
– Сейчас остаётся ждать, когда суд ответит на заявку. Обычно это решается в первые двое суток. В редких случаях до пяти. Потом вас переведут в СИЗО, в следующий раз встретимся уже там.
Не оправдав мои ожидания, сотрудник молча сковал мне руки сзади и повёл прочь. Разве что наклониться вынудил ниже. На этот раз конечной точкой стала уже знакомая камера. Руки освободили. Втолкнули. Напомнили о том, что из разрешённого здесь только стояние на ногах до отбоя. Подвешенная справа шконка была прикована к стене.
– Не скучай, все два квадратных метра для персональной прогулки, – едко оповестил сотрудник, прежде чем уйти прочь.
Простояв в середине комнаты некоторое время, я пожалел лишь об одном – не спросил, сколько времени здесь нахожусь, да и в целом хотелось бы знать точное время.
Пространство густело. Вскоре я понял, что сгущаются мои мысли. Они начинали расти и множится, давя на голову. Давя друг на друга. Это не обычный провал из реальности внутрь себя. Это реальность, в которой есть только я и всё со мной связанное.
Они грызли изнутри. Бесновались. Они. Они.
Ноги подкашивались. Машинальным желанием было свернуться на полу. Я стоял. Стоял. Мне сказали стоять.
Я убил. Я. Своими руками. Ломал шею. Резал плоть. Разрывал её.
К горлу подкатила тошнота. Внутренности сжались и запищали.
Мне это… нравилось? Я чувствовал упоение. Меня провоцировали их крики. А правда ли я делал это ради спасения?
Повело. Колени дрожали, норовя согнуться и удариться об пол.
– Тебе приказали стоять.
Удар. Так сильно забилось сердце. С каждым ударом в глазах темнело. Он снова говорит со мной. Стальным стержнем выпрямилось всё тело. Я накрыл рот руками. Я молчал. Так почему я слышу свой голос? В камере никого нет, но я слышу чужие голоса. Так громко. Так близко. Изнутри. Снаружи.
Держать себя в руках. В руках.
Паника. Как от них избавиться? Нечем. Негде. Ничего нет.
– Он и впрямь кричал так громко?
– Нет… – попятился. Решётка.
Череда громких звуков. Железные.
– К решётке не прислоняться!
Я не обернулся. Шаг вперёд. Ещё. Стена. Шершавая. Холодная. Ногтями впился в камень. Больно.
– Им тоже было больно?
Больнее. Должно быть больнее.
Как мне это сделать? Отсутствие боли. Моя пытка. Он знает. Стоять и слушать. Чувствовать их слова. Его слова и волю. Я хочу. Я жажду сопротивления. Я не могу.
Пальцы спутались в волосах. Клок упал на пол. Думай. Думай. Что ты можешь сделать? Что ты можешь сделать?
Он вторил мне с насмешкой. Он привёл меня к этому. Всегда приводит. Нельзя идти на поводу. Я не говорил это себе столько раз никогда. Это было ошибкой. Я должен был сильнее противиться. Никогда не принимать его помощь. Не сближаться. Не давать рычагов давления. Я сам вручил ему нити. Я должен их перерезать. Я должен так много. Я не выдержу. Сорвусь. Снова. Я.
ГЛАВА 2
Если человек убивает другого, освобождает ли он его от тягот жизни? Или же он освобождает себя от этого человека рядом? Себя, товарища, потенциальных жертв. Если человек при жизни только и делал, что создавал проблемы, гуманно ли избавить человечество от такого индивидуума?
А гуманно ли отнимать жизни? Отсутствие или кража выбора. Люди меняются или не меняются. Заранее знать нельзя. И ты смеешь делать этот выбор за него? Решаешь сам, что он продолжит вершить беспредел?
Будущее туманно. Я не знал, изменят ли взгляды на жизнь те, кого убил. Научат ли их последствия действий. Или же напротив – только наполнят злостью и обидой. Я не мог рисковать. Если они совершили это однажды и остались целы – не сигнал ли это к тому, чтобы попробовать снова, но уже с большей осторожностью? А я совершу это снова?
Сон не шёл. Казалось бы, усталость граничила с бессилием, но закрыть глаза на долго не получалось. То ли из-за мгновенно возникающих образов в голове, то ли просто физиологически. Рука сжимала левое бедро каждый раз, когда нарушалась тишина. И было неважно – топот ли это за пределами камеры, громкие разговоры сотрудников полиции между собой или нечто иное. Красное пятно продолжало растекаться на одежде, пока серый потолок никак не менялся. Лишь иногда раздваивался, когда я терял фокус внимания. Порой вздрагивал, если дежурный, проходящий мимо моей камеры, решал провести чем-нибудь по прутьям, ясно давая понять своё отношение. Совсем не удивительным является факт того, что весь персонал был в курсе моего дела. Вели себя все соответствующе. Из уважения к сослуживцу или из искренней ненависти к моей персоне? А может из солидарности. Причина, в сущности, не важна.
Течение времени не ощущалось. Оно будто застыло. Из раза в раз повторяющиеся с, казалось бы, одинаковой периодичностью удары по решётке создавали впечатление закольцованности.
Я. Мои мысли. Попытка закрыть глаза. Лязг. Разговор. Я. Мои мысли. Попытка закрыть глаза. Лязг. Разговор. Снова я. Снова мысли. Тот же звук. Я поднял руки – пытался разорвать цикл. Смотрел на них долго и неотрывно. Запёкшаяся кровь под ногтями, оцарапанные ладони, сбитые костяшки. Кровь на рукаве.
Лязг. Теперь голос обращался ко мне.
– Подъём!
Ночь прошла. Нет. Проползла. Значит прошли сутки. Я встал.
– Лицом к стене, руки за спину.
Мужчина отомкнул камеру. Я и не думал, что стану ощущать облегчение от визита. Выполнил его приказ. Лба коснулся прохладный бетон. Слышал, как звенели замки. Обернулся – шконку снова пристегнули к стене. Больше всего давило то, что деть себя было некуда. Нельзя было опереться на стену. Стоять нужно было ровно. Либо ходить. Три шага вперёд и столько же назад. Руки сами собой находили друг друга за спиной. Отвлечься можно разве что на счёт – шагов, трещин, прутьев. Последние заканчивались быстро. Кажется, если это доконает меня окончательно – я стану считать волосы на голове. Они, к слову, выглядели хуже меня всего. Отражающих поверхностей, к счастью, не было, и лицезреть себя мне не приходилось. Просто знал – зрелище жалкое и весьма неприятное.
Хотелось двигаться дальше. Не в том смысле, в котором это понимают обычно. А в буквальном. Просто идти. Бесконечно идти куда лучше, чем бесконечно стоять. Хотелось хотя бы сменить локацию. Пусть это будет точно такая же камера, но я хотел пройти до неё даже два таких же унылых метра. До попадания сюда, в целом, не задумывался о том, что могу стать готовым идти куда угодно – лишь бы ощущать время.
А если повернуться спиной к выходу, казалось будто я вовсе в картинке. Это не видеоряд – здесь ничего не движется. Это фотография. Фотография с самым скучным сюжетом, в который постепенно врастаешь.
– Теперь ты мечтаешь о людях?
Конечно. Долго я не смог продержаться. Они снова настигли. Сдерживай или нет – вопрос времени, когда я потеряю бдительность. Зубы заскрипели. Я был зол. Зол на себя и своё чувство облегчения. Я не должен стремиться к ним. Но эта заспиртованная картина вынуждает хотеть любого изменения.
– Или мечтаешь об убийствах?
Нет.
– Пусть не вслух, но мы то знаем…
– …что ты испытываешь трепет…
– …когда вспоминаешь об отпечатках пульса на пальцах…
– Нет.
Собственный голос показался настолько громким, что лишь в этот момент я понял, насколько гробовая тишина окутала меня.
– Разве запах крови до сих пор не ощущается?
Ощущается, но не из-за жажды. Я чую кровь – фантомную или свою – неважно. Ничего больше неважно.
– Я не настолько отчаялся, чтобы вести с вами светские беседы… – тихо прошипел я. Голова начинала болеть от потока чужого шёпота. Невольно вновь заскрёб ногтями стену. Бесполезно.
Будто до этого мне дали перерыв, чтобы я с новой силой стал шептать под нос мантру о том, насколько важно держать себя в руках. Стены сжимались. Места становилось всё меньше и меньше. Дышать труднее. Глубокий вздох сделать не удавалось. Руки оттягивали ворот кофты. Или, наоборот, сжимали. Было не разобрать.
Обратно. Снова в тишину. Оглушающую. Равномерный звон. Распахнул глаза. Задышал. Почему отпустило? Скрежет. Резко обернулся. Кто-то заходит. Дежавю.
– Сковать, – суровый приказ. Голос на взводе.
– Лицом к стене!
Пришли. Третий человек, не молча жаждущий моих страданий, а вполне активно действующий. Я лишь отвернул голову и опустил руки. Туго сжатые наручники укусили запястья. Всего мгновение и сверху их обвила сильная мужская рука. Потянув вверх, он заставил нагнуться. Я едва не прочесал лбом по стене. В позвоночник ударился острый локоть. Грудная клетка задрожала. Ноги подкосились.
– Ты убил моего сына?!
Колени стукнулись о пол. Я опустил голову, скрывая гримасу боли.
– По всей…видимости…
– Мразь.
Снова волосы. От них надо избавиться при первой же возможности.
– За что?
Я расценил вопрос риторическим, но мужчина ждал ответа – на это указывал пристальный взгляд и нервное дёрганье. Ответ нашёлся сам собой.
– У вас с сыном… я смотрю… одинаковый подход к избиению.
Удар по лицу. Ответ не понравился.
– Собрать толпу… и обездвижить… Предыдущие в одиночку справлялись…
Истерический смешок вырвался сам собой. Он швырнул меня об пол. Конечно, когда убийца твоего сына смеётся тебе в лицо, самообладание теряется. Он ногой перевернул меня на спину, тогда я понял, в чём его задумка. Преодолевая подошву на горле, я всё же смог прохрипеть:
– Вендетты…хочешь…?
Стоило отдать ему должное – даже убитый горем, он держал себя в руках лучше моего. Надавливал равномерно – этого недостаточно, чтобы сломать, но достаточно, чтобы придушить.
А он чувствовал себя так же, как и я теперь на его месте? Физически, скорее всего, да. Но я знал, что меня не убьют. Слишком громко. Круг подозреваемых сузится ещё быстрее, чем вокруг меня.
Когда нехватка кислорода становилась фатальной, он дожидался, чтобы я начал дёргаться и сопротивляться, прежде чем отпустить. Не давая сделать полный вздох, одаривал парой ударов в рёбра. Потом снова душил. Со счёта предсмертных состояний я сбился. Он говорил. Много говорил. Я не слышал, но мог представить. Наверняка мало чего нового. Я терялся в ощущениях. Боль в шее, лёгких, ломающиеся рёбра и горящие руки. Силы даже на непроизвольные извивания уже заканчивались. Будто подумав, что я близок к тому, чтобы перестать реагировать вообще на что либо, он отошёл. Тело, уже привыкшее к тому, что за глотком воздуха следует удар, не сразу сделало вдох. Я закашлялся. Перевернулся на бок. Снова пронзило ударом тока в груди. Вернулся на спину. Дышал так громко, что не слышал стук сердца. Голова безвольно лежала на бетоне, позволяя наблюдать за тремя фигурами в метре. Хотя скорее за их ногами. Кажется, они уверяли друг друга в том, что я за всё поплачусь. И они были чертовски правы. Сигаретный дым заполнил камеру. Даже разбавленный кислородом, обжёг лёгкие.
Спустя одну сигарету обо мне вспомнили. Окурок упал на щёку. Сверху его притоптала подошва. Непогасший пепел укусил ощутимо, но недостаточно, чтобы вызвать реакцию. Я насилу поднял взгляд, когда подошва сошла с моего лица. Узнал. Это первый. Кажется… не могу вспомнить фамилию.
– Майор полиции Васильев, – будто угадав мои мысли, он представился, усмехнувшись и оскалившись, – значит, обращаемся мы тут с тобой плохо? Не по уставу, значит?
– Я этого не говор… – договорить не дало шипение от боли. Рана на ноге, которую я и без того без конца мучил, ощутила на себе обувь того, кто её оставил. С пристрастием он вжимал в неё носок ботинка.
– Неужели? – наигранно удивился он. – Значит адвокатишка в углу где-то засел и наблюдает?
Я сжал челюсть.
– Я ему ничего не гово…
– Врёшь.
– А вы попробуйте по видным местам не бить. Сука… – не сдержавшись, простонал.
– Значит, думаешь, под одежду бить надо? Дельный совет, дельный. Я прислушаюсь.
Рёбра с правой стороны, казалось, уже могли быть вдребезги. Будто подумав о том же, мужчина перешагнул через меня и встал с другой стороны. Надеяться, конечно, именно на такой мотив было глупо, потому что следующим действием он вынудил перевернуться на живот. В позвоночник упёрлось колено. Волосы намотались на руку. Я точно их отстригу.
Скрипящий скальп и пульсирующая боль в спине. Он будто преследовал цель согнуть меня надвое.
– Помнишь меня?
Слева наклонился следователь, разговаривающий со мной до адвоката.
– Припоминаю… – насилу ответил я.
– У нас было не так много времени на беседу…
– Камеры… быстро вклю…чили? – я оскалился. Быстро пожалел. Позвоночник рисковал согнуться под прямым углом прямо над коленом майора.
– Кто адвокат у него?
От боли голоса всех троих казались предельно одинаковыми, но я вычленил, что пренебрежительный ответ на вопрос дал следователь.
– Бауманов какой-то. Первый раз вижу, зелёный ещё, – он вновь наклонился ко мне и небрежно, по-издевательски, похлопал по щеке. – Так что не видать тебе смягчения приговора, как своих ушей.
– Да мне… в целом… похуй…
Хватка ослабла резко. По инерции под давлением корпус подался вперёд. Едва успев повернуть голову, впечатался скулой в бетон. Сразу же вернули в исходное положение. Я понял – ответ не понравился.
– Что-то тихо ты кричишь, – прошипел над головой майор. Так и знал, что надо было держать язык за зубами.
– Ты же знаешь, что твой сын изнасиловал троих несовершеннолетних девушек?
– Откуда… – от прозвучавшей информации майор растерялся, ослабил давление. Позвоночник со скрипом вернулся в естественное положение.
– И что паре товарищей твоим огнестрелом колени пробил?
– Его оправдали!
– Кто? Ты? Твои сослуживцы? Сколькие из них в этой камере?
Вместо ответа пинок в солнечное сплетение. Будто целился. Дыхание остановилось. Зрение потухло. Мужчины расступились. Голоса слышались сквозь воду.
– Ты не п…старался? Жмурик только …мание привлеч...
– Это не дол… было в…ти за преде… участка.
– Думаешь расс…?
– …о всём молчит зачем-то.
– Да и кто ему по…ит?
– Адвокатишка его рыть начнёт. Мотив под...
– Нет… Я на лапу дал, …адо. Все молчать бу...
Стихли. Понемногу дыхание возвращалось. В голове бил колокол. С усилием перевернулся на спину. Прищурившись, повернул голову влево. Не ушли. Три пары глаз замерли и смотрели.
– Никто мне не рассказывал… – отдышка мешала говорить целыми предложениями, – …просто знаю, что оба ваших сынка те ещё уёбки… – вернул взгляд в потолок, – …мы все это знаем.
Молчание. Выдохлись что ли? Я думал эта фраза входит в список фраз «фас».
– И за это стоило убивать? – горечь в голосе.
Пробрало.
– Нет.
– Тогда почему? – он ринулся ко мне, подхватил за грудки и припечатал к стене. В упор глядели до боли печальные глаза. – Почему ты просто не вызвал ментов? Почему?! – чем громче был вопрос – тем крепче сжимались кулаки. – Такая принципиальная мразь, как ты, топила бы до последнего. Я бы просто посадил своего сына! А не похоронил бы!
– Я не знаю. Я просто сделал.
Финальная нота. В глазах была тоска. Несправедливость. Гнев и агония метались в зрачках. Он уже выпустил всё то, что было снаружи. Из глубины больше нечего достать. Руки опустились. Шаг назад. Я едва устоял. Взгляды не отрывались друг от друга. Столько попыток исправить сына, увести на правильный путь, преподать урок. И всё закончилось смертью. Жестокой и бесчестной. Похоронами в закрытом гробу.
Он отвернулся. Дрогнули широкие плечи. Вышел. Оставшиеся делили напополам мой взгляд, пока не вышли следом, кинув напоследок:
– Продолжай стоять.
Ничего не закончилось. Это не было актом смирения или принятия. Это было актом чувства горечи утраты. Гнев вспыхнет с новой силой. Нужно лишь дать ему время накопиться.
Я смотрел на незакрытую дверь – её даже символически не захлопнули. Чуть погодя в быстром темпе подошёл молодой сотрудник полиции. Испуганно огляделся и спешно стал закрывать дверь. Я решил к нему обратиться.
– Расстегнёте?
Он вздрогнул. Повернулся в сторону, глазами спрашивая приказа. Кивнул. Так же суетливо отпер.
– Лицом к стене.
Трясущимися руками, видимо, испугался, что заключённый мог выйти, расправился с замком на наручниках. Расставаться с ними было больно физически. Дождался, пока тот выйдет, только потом поднял руки и оглядел. Круговые раны сильно кровили. Кисти приобрели синеватый оттенок, усыпанный кровоподтёками.
Запереть камеру полицейскому снова не дали. Обращающийся остался за пределами видимости, но по голосу я опознал следователя.
– Ты сегодня за конвоира?
– Так точно!
– Отведи этого в душевые, потом на встречу.
– Есть! – сходу ответил он, после чего озадаченно уставился на наручники, которые только что снял.
– Да так его, – я разглядел руку, которой он отмахнулся.
– Так из карцера же…
– Ты приказ слышал? Выполнять.
– Так точно, – ответил напоследок следователю и обернулся ко мне. – На выход. Руки за спину.
Я был настолько же озадачен, как и конвоир. Избить до полусмерти и велеть отмыть? Встреча? Пазл не складывался. Так или иначе, в душевой я оказался.
– 15 минут. Вода холодная.
Отключили специально, или совпадение? С каждой секундой всё больше начинал относиться ко всему с подозрением и выискивать второе дно. Хотя холодная вода оказалась кстати – горящие рёбра и спина были не против прохлады. В целом сейчас болело всё и одновременно. Из-за плохого ощущения температуры различий вовсе не было. Обтираясь полотенцем, обнаружил зеркало у дальней стены. Гематома занимала всю площадь груди слева. Такая же на бедре вокруг раны. Шея мало отличалась своим фиолетовым оттенком. Небольшим пятном был ожог на щеке. Отмытые от крови запястья присоединились к цветовой гамме. Развернулся и глянул на спину, усыпанную всё тем же. Один большой синяк разместился прямо посередине. Осматривая себя, невольно вернулся в подростковый возраст к воспоминанию о фиолетовых волосах. Много воды утекло с того времени. Многое во мне было другим.
Едва я оделся, в душевые открылась дверь. Снова следователь. Я напрягся, но тот лишь кинул в ноги какую-то чёрную вещь.
– Наденешь, старое сдашь.
Стиснув зубы, наклонился. Развернул. Кофта с горлом. Чертовски верное решение. Не изменившись в лице, стянул свою. Координация была плохой. Суставы ватными. Когда снова оделся, следователя уже не было.
Конвоир вопросов не задавал. В целом хранил опасливое молчание – либо потому, что был в курсе событий, либо из-за обратного. Мысленно я склонялся к последнему. Молодой сотрудник, значит плохо знаком с сослуживцами, о делах начальства и вовсе мог не знать. Целесообразно молчал.
Завели в комнату, которую надвое разделяла решётка. В противоположной части сидела женщина. Не сумев скрыть удивления, узнал в ней свою мать.
– Мам?
Она встрепенулась, заозиралась. Так же удивлённо уставилась на меня. Пока конвоир менял положение рук в наручниках, мы молча сверлили друг друга взглядами. Я не понимал, почему она пришла. Ну, вернее, понимал – это и дураку ясно. Но до последнего мне казалось, что она не осмелится. И без того всегда опасалась. Так же не понимал, почему её в целом ко мне пустили. Она не настойчивая, я не просил встречи – могли просто не дать разрешение. Должны были не давать.
– Что с твоим лицом? – тонко протянула она. Её рука поднялась, но быстро одёрнулась, так и не рискнув меня коснуться. Да и не дотянулась бы.
– Я… – слова почему-то застряли. Глядя в дрожащие глаза, я давился ответом. – Так получилось, мам, – тихо.
– Разве так может получиться?
– Как оказалось, – я грустно усмехнулся. Виновато опустил взгляд.
– Ко мне пришли домой полицейские, и сказали, что тебя задержали по подозрению в убийстве троих ребят. Прошу, скажи, что это не так…
– Я не могу.
Она прикрыла глаза и глубоко вздохнула. Затеребила в руках носовой платок. Сдерживает слёзы. Ком застрял в горле. То ли по той же причине, то ли от желания кричать. Я подавил его.
– Ты знаешь, как там Макс? – руки задрожали от смелости, наконец, спросить об этом.
– Он в больнице, – голос дрожал, – Марина сказала, что ему больно даже дышать, но следователь сегодня поедет к нему опросить.
– Как она?
– Плачет. Много плачет. Серёжа хмурее тучи.
Родители. Другого я не ожидал. Спросил просто на автомате. Большее спрашивать не осмелился, хоть и жаждал подробностей. Чего таить – хотел знать, как изменилось их ко мне отношение. Что-то внутри подсказывало, что на данный момент не осталось людей, испытывающих ко мне что-либо, кроме отвращения. И это было заслужено. Нет, я не устану об этом говорить.
– У тебя… здесь всё хорошо? – было видно, что она пыталась задать вопрос по-другому, но не сумела избежать иронии. Видимо, напрягала обстановка. Конвоир вроде и пытался слиться с местностью, но забыть о себе не давал.
– Да, не переживай, – ответил я, прячущий следы избиения под чужой одеждой. Это было не в новинку, поэтому особых чувств не вызывало.
Моя мать – женщина с тяжёлой судьбой, оставившей на ней неизгладимые следы всего пережитого. Я лишь смутно помню её беззаботной, молодой и лёгкой. Половину этих качеств отнял сам, хоть и не по своей воле. Вторую забрал отец. Она тревожна, тиха и опаслива. Много чего забывает. Потому что просто не хочет помнить. Либо потому что разум привык жить в страхе. Я не хотел стать последней каплей. Ужас пробирает до костей, едва мне стоит задуматься о том, чтобы совсем оставить её одну. Совсем. Если до этого я не мог представить, что она будет испытывать – то сейчас представляю многократно умноженные мои страдания в карцере. Карцер на воле. Она может сесть, выйти на улицу, переброситься парой слов с соседкой, но в груди зияет пустота. Щемит сердце. В такие моменты видишь один выход.
Тогда решился:
– Вы с Мариной общаетесь?
Она кивнула.
– Продолжайте, пожалуйста. Они очень хорошие люди. Я не хочу, чтобы ты проживала это одна.
Она хлопала глазами, приоткрыв рот. Искала ответ.
– Я… Мои действия не должны отражаться на тебе.
– Они не отражаются… – неуверенно протянула в ответ. Я грустно усмехнулся ей в глаза. Отражаются. Конечно отражаются.
– Живи дальше. Просто представь, что я переехал. В другой город. Это почти так. Пожалуйста, – я смотрел на неё почти умоляя.
Конечно, больше мне хотелось говорить это не ей. Не настолько прямо просить. Хотелось сказать это Марине, попросить не дать моей матери угаснуть в одиночестве. Она действительно этого не заслужила.
Закончили. То ли мою пытку – то ли её. Снова камера. Складывалось ощущение, что количество моих возвращений сюда равно проведённым дням. Больше в этот день посетителей не было. Одни лишь стены и потолок. Я продолжал думать о том же. Казалось, нужно было сделать выводы, а вот какие – не ясно. Отбой. Можно лечь. Рёбра вспомнили, как близко они сегодня познакомились с чужой обувью. Дышать было тяжело. Стойко не роняя и звука, сел. Коснулся рукой. Вся левая сторона горела. Это скоро должно пройти. Если визиты продолжатся – станет трудно скрывать переломы. В целом трудно скрывать происходящее, о котором и без того все догадываются. В конце концов, по моему личному мнению, моя смерть не вызвала бы сильного диссонанса, если бы её изложили как суицид. Одиночная камера, заключённый не в себе. Всё как по маслу накладывается на неадекватное поведение после осознания совершённого. Но жизнь сохранили. Зачем? Они явно лучше меня.