Полная версия
Вот опять. Из раза в раз внутренний монолог возвращается к одному и тому же. И с первого раза было всё понятно, зачем так долго мусолить свои мысли?
Затылок коснулся холодной стены. Глаза закрывались сами собой. Нужно было отдохнуть. Едва сон накрыл сознание, тело дёрнулось. Я тихо выругался. Не хватало ещё этого. По правде сказать, сейчас не к месту было бы что угодно. Но моё мнение где только не вертелось, поэтому это самое «что угодно» считало, что оно крайне гармонично вписывается в ситуацию. Глаза вновь закрылись под меланхоличные выяснения отношений с самим собой.
Вздрогнул. Недовольно вздохнул. Вчера я сам не давал себе спать, теперь это сделать не получается вовсе. Стоило лишь подумать, что во сне время не будет тянуться так долго.
Наконец, сон настиг. Тягучий. Неприятный. В нём не хватало воздуха и света. Не хватало присущей обычному сну тишины. Не хватало способности ответить. Сопротивляться. Казалось, будто я периодически открывал глаза и видел камеру. Видел входящих внутрь людей. Одного, двух, трёх, пятерых. Вот их уже было столько, что я не понимал, как они поместились в этом месте. Лица разглядеть не получалось. Только глаза горели и смотрели в упор. Хотелось сжаться и отвернуться. Но я не мог. Застыл и смотрел в ответ, пока их взгляды пронзали насквозь. Сбоку кто-то шептал. Их опять было много. Опять неразборчиво все разом они что-то говорили. Что-то хотели. То, чего я дать не мог, как это часто бывает. Тени сгустились и запеленили взгляд. Исчезли. Приглушённый свет мозолил глаза. Голова всё ещё была ватной, мысли путались, цепочки были нелогичными. Думать было тяжело. Кадр менялся быстро, будто проникал в другой и замещал его. Темнота менялась с видом камеры. Потом улица. Моя комната. Улица. Голова шла кругом. Дёрнул рукой, безвольно лежащей на боку. Движение отдалось судорогой. В голове зазвенел колокол. Шум воды. По прутьям снова кто-то ударил. Ещё раз. Крик. Сердце бешено заколотило в грудную клетку, и без того горевшую от боли. Этот крик.
– Ты убил меня! Почему ты убил меня?!
Второй голос отличался. Насмешка. Будто хотел спровоцировать вновь.
– Говоришь, сделал бы это снова?
Ответить не удавалось. Фразы стали отчётливо слышны. Наперебой вопрошали одно и то же. Если раньше в такие моменты мне доводилось выслушивать вопросы о причине смерти десятков не связанных со мной неупокоенных – теперь выделялись трое конкретных. Я думал, что он должен был их забрать. Сожрать, растерзать – что угодно! Любую вещь, которую он делает с ними обычно. Но он их оставил. Оставил, потому что знает, что я стану реагировать. Что я буду ломаться.
– Ты не будешь ломаться, – снисходительно поддел, – ты уже это делаешь.
Вдох. Я едва не упал со своего спального места, когда, осознав способность к движению, сразу же ей воспользовался. Лёгкие продолжали гореть. Судорожно стал хвататься сам за себя, в попытке осознать реальность. Почувствовал спасительную боль. Стал успокаиваться.
– Неужели так в тягость уделить мне пару часов в своём плотном графике?
– Пошёл ты… – прошипел. Сразу одёрнул себя. Охранник не должен услышать полуночные разговоры с самим собой. В подтверждение послышались чёткие удары и суровый голос вышеупомянутого.
– Тишина.
Я машинально недовольно зыркнул. Осёкся. Вишенкой на торте будет, если и он решит, что мне нужно показать, где моё место.
– А почему именно он должен показывать, где твоё место? Ты ведь конкретно ему ничего не сделал.
Сколько бы я не проклинал эту тварь, капающую на мозг изо дня в день, сейчас с ним не согласиться было чертовски трудно. Лично я насолил конкретным людям. Уж не знаю сколько родственников было у убитых – этот человек им не являлся.
– Приятно быть услышанным, – он оскалился. Я сжал кулак. Нельзя его так поощрять. С другой стороны, не всегда получается охотно ставить под сомнение каждое его слово. – Ты и не обязан сомневаться, если я прав.
– Хватит… – снова пришлось прикусить язык после неосторожного восклика, – …рыться в моей голове.
– Тишина! – настойчиво надавил надзиратель.
Молчи.
– Чем я вам мешаю? Я сам едва себя слышу. – почувствовал прокатившийся холодок до кончиков пальцев. Мужчина опешил от наглости – оно и понятно. Набрал в голос твёрдости.
– Ты ничего не попутал? В карцере разрешено спать во время отбоя – этим и занимайся.
– Я бы занялся, если бы вы каждые десять минут не трахали эту клетку.
– Тебе рассказать, где ты находишься?
– Убей его.
Я накрыл лицо дрожащими от раздражения руками. Растрёпывая волосы, простонал что-то нечленораздельное. Надзирателю всё больше не нравились мои действия. Наверняка со стороны казалось, будто у меня припадок, либо просто детские капризы, которые он терпеть не стал.
– Лицом к стене. Руки за спину.
Довёл. Можно было снова подумать, что виноват я в этом сам, но точка кипения, как выяснилось, у меня достигается весьма легко. Несмотря на это, я встал и выполнил указание, не сдержавшись от злой усмешки. Загремел замок. Кисти вновь обняли наручники. Раны стали заживать, прежней боли не было. По звукам догадался о приковывании шконки к стене.
– Раз выспался – пожалуйста. Гуляй.
Он вышел. Я обернулся.
– Наручники в подарок?
– Ох, совсем забыл… – он состроил задумчивый вид, – впрочем, входить к заключённому без веской причины запрещается, – он оскалился и провернул ключ, запирая.
– А тебе то я что сделал? – медленно стал подходить к решётке. – Третий твоим был или что? Вроде все уже в порядке очереди поквитались.
– Если я захочу, – он угрожающе близко подошёл к прутьям с другой стороны, я сделал тоже самое, – за твой счёт значительно увеличу раскрываемость.
– Повесишь на меня ещё дел? Давай, расскажи, удиви! – руки в наручниках дёрнулись, не давая взмахнуть. – Кого я ещё мог убить?
– Поверь на слово, ублюдок, одна моя наводка – и ты сознаешься во всех грехах этого мира.
– Жду не дождусь.
Он ушёл, напоследок ударив дубинкой по металлу прямо у лица. Я мог лишь сердито дышать в ответ. Отошёл. Дёрнул руками. Скованность раздражала. Становилось жарко. Волосы липли к шее. Добавляли масла в огонь.
– Они такие смелые только потому, что ты за решёткой…
– А вот ты заткнись в первую очередь, – прошипел сквозь зубы, нутром почувствовав усмешку.
Да, раздражало. Да, злило. Беспомощность. Бессилие. Невозможность дать отпор. Ограничения сначала ментальные, теперь физические. И я готов терпеть – должен. Но как же печёт в груди.
Моя клетка снова открылась. Уже привычные «лицом к стене» и «на выход» выполнялись на автомате. Снова сильно выкрутили руки. Просто чтобы насолить. Привели в помещение со скамьёй. Там уже находилось человек десять. Сняли наручники. Видеть столько людей за раз было странно. Странно было их и слышать. Я отошёл к стене, молча наблюдал за опущенными головами. Новых людей продолжали приводить. Вскоре появились два сотрудника. Один держал в руках список и называл фамилии. Человека отводили к ширме, говорили раздеться и досматривали. После их поочереди уводили конвоиры. Дошла очередь и до меня. Много времени это не заняло – разделся, беглый взгляд, прощупали одежду, оделся. Вёл до автозака всё тот же конвоир и всё так же намереваясь вывернуть мне руки. Впихнул внутрь. Ещё несколько людей там уже находились. Почти все скамьи были заняты. Я растерялся – по-другому представлял перевоз заключённых. За рукав кто-то дёрнул вниз, я машинально сел, вопросительно оглянулся.
– Занимай, а то щас напихают, – проговорил мужчина средних лет. – Тебя чего ласточкой водят?
– Что?
– Ну так, – он сцепил руки сзади и наклонился, демонстрируя, – ласточкой. Запрещено так вообще.
– Не знаю, – я пожал плечами, – не нравлюсь, видимо.
Мужчина был чересчур энергичен. Слово тому – слово тому. Некоторые отмахивались, будто провели с ним уже немало времени, некоторые просто игнорировали, погружённые в себя. Людей продолжали приводить. Двери машины были распахнуты, по бокам стояли сотрудники в военной форме, отличающейся от той, в которой бегали остальные. Места становилось меньше. Постепенно маленькое пространство – меньше моей ненавистной камеры – заполняли стоящие люди. Вскоре привели женщину. Из машины выгнали всех стоячих и пару сидячих, чтобы вместе с ней мог зайти один из сотрудников. В углу, к которому её повели, я заметил металлический шкаф. Его открыли, внутри нашлась деревянная перекладина.
– В стакан девчонку… нехорошо это… – сочувственно покачал головой мужчина и, будто подумав, что мне это необходимо, пояснил. – Её щас там закроют, шо б в безопасности ехала, – он язвительно скривился и шмыгнул носом, – дай бог не задохнётся.
Так и случилось – узкий металлический шкаф с четырьмя дырками вверху закрыли на замок. Следом сразу же залезла вторая девушка – её поместили в соседний. Толпа вновь наполнила кузов. Двери машины закрыли. Простояв некоторое время, тронулись. Быстро, неаккуратно – водителю явно сказали, что наполнили багажник картошкой.
– Куда мы едем? – я задал вопрос своему соседу.
– Куда, куда? В СИЗО. Из ИВС либо туда, либо пешком до дома.
Я кивнул. Борис упоминал об этом. Стало интересно, найдут ли и там причину определить меня в карцер или что-то похожее?
– Ты первоходный что ли? – мужчина в упор уставился. Я испытывал смешанные чувства. В кузове царила атмосфера безнадёги, и этот разговорчивый мужчина не соответствовал картине.
– В каком смысле?
– Ну, первый раз на срок идёшь?
– Да.
– За что идёшь?
– Неважно… – я устало отмахнулся, пожалев, что начал разговор.
– Я вот за мошенничество еду. Третий раз уже. Угораздило ж, – он посмеялся. Я одарил его безразличным взглядом. Тот не унимался.
– По серьёзке повязали?
Вздохнул. Прикрыл глаза. Сам же хотел компании – так развлекайся.
– За убийство.
– Эвоно как! – его причина, кажется, не смутила.
Ехали долго. Внутренние часы говорили о том, что прошло не меньше трёх часов. За это время такое большое количество людей выдышало весь кислород. Было адски душно. Большую часть времени тихо – когда мой сосед дремал. То ли ощущение поездки, то ли наличие людей вокруг не давали сходить с ума так, как в камере. Рёбра противно ныли на каждой кочке. Оно и к лучшему.
КАРАНТИН
Приехали. Всех выгнали. По сторонам оглядеться не дали – сразу завели в помещение. Стены, отделанные классическим образом – наполовину побелка, наполовину сине-зелёная краска – вгоняли в уныние. Локация представляла из себя что-то наподобие регистратуры. Там заключённые выстроились в имитацию очереди. Сотрудник спрашивал фамилии и безэмоционально отмечал что-то в журнале. Дальше велели раздеться. Обыскали одежду, будто из предыдущего места заключения можно было пронести что-нибудь с собой. Следующий кабинет. Опять врач. Этот выглядел стократно более безразличным к происходящему, чем предыдущий. Тот же список вопросов. Снова сняли на камеру. Лишних вопросов я не задавал, поэтому выяснить смысл процедуры фотосъёмки мне не посчастливилось.
– Этого побрить. Мне тут блохи не нужны.
Блохи. Даже не вши. Отношение формируется весьма чёткое. Вернули одежду. Не мою. На молчаливый взгляд надзиратель нехотя оповестил о том, что моя «не подходит». Иронично усмехнулся, про себя подумав, что следователь захотел вернуть обратно свою водолазку для сокрытия следов пыток. В целом чёрная футболка, явно не новая, оказалась удобнее – не стягивала то, что и без этого болело, хоть и оставляла на виду некоторые следы мести. Лёгкая куртка была накинута сверху. Под конвоем отвели дальше, глубже. Я не мог избавиться от предательского ощущения подвоха. Кажется, им удалось меня запугать. Злился на себя за это. Снова выстроились в очередь – на этот раз за постельным. Если бы я хоть раз бывал в детском лагере… Нет, даже так не сравнил бы эти места.
Камера. Четыре койки. Две сверху и две снизу. Раковина в углу. Стол. Пара стульев. Три пары глаз.
– Принимайте. Проинструктируете что да как.
– Начальник уже сам таким не занимается? – ехидно поддел один из заключённых.
– Делать мне нечего – с каждым возиться, – неожиданно отмахнулся надзиратель.
Тяжёлая металлическая дверь громко захлопнулась. Заскрипел засов.
Уставились.
– Не стесняйся, – прошелестел всё тот же, – верхняя твоя.
Все трое были старше меня. С первого взгляда могло показаться, что они и вовсе одинаковые – бритые головы, хитрые оскалы и татуировки. Однако, если приглядеться, можно различить как минимум то, что один был блондином – по виду моложе всех, лет 27. Второго отличали татуировки на шее, партаки, правильнее заметить. Даже если сильно постараться – тяжело понять, что именно там изображено. Третий самый старший. Взгляд был внимательным. Я бы вполне мог описать его, как опасный.
– Эх мужики, а я уж было издалека подумал, что к нам бабу ведут… Хоть и страшненькую.
Я молча закинул стопку на койку, реагировать было не нужно. От мысли, куда теперь себя девать, избавили моментально.
– Ты садись, не стесняйся, – на плечо надавил блондин. От него энергии исходило куда больше. Проблем я ждал от всех в равной степени. – Уж не серчай, впереди так много лет без женщин, об одном лишь и мечтаем.
– Обреюсь при первой возможности, чтобы душу не травить, – фраза вызвала смешки.
– Рассказывай, как звать тебя? Чем заслужил пятизвёздочный отель? – отозвался третий.
– Влад. Убийство.
– Неужели? Слуште, а любят наши мусора правила нарушать не хуже нас, – дальше пояснили для меня. – Ты, товарищ, попал на карантин мало того, что к рецидивистам, так ещё и квиты мы с тобой по обвинению.
– И сильно это плохо?
– Ну тут уж, конечно, от тебя зависит.
– Кого убил?
Татуированный толкнул в бок сокамерника, будто намекая, что вопрос слишком резкий. Тот в ответ отмахнулся взглядом и выжидающе уставился на меня.
– Так заметно, что не тех убил? – я невольно усмехнулся.
– Тех и не бывает, – справедливо подметил старший.
– Чё ты, мента завалил?
– Нет.
– Чё такой не многословный? Всё равно ж узнаем, – блондин крепко толкнул в плечо, на что я раздражённо выдохнул.
– Я убил троих. Двое оказались сыновьями ментов.
Трое протянули многозначительное «мда-а-а».
– Будь я на их месте, организовал бы тебе быстрый самосуд.
– Да не гони! Поняли б всё быстро, как два пальца обоссать.
– За что убил хоть?
– Отомстил.
Старался говорить в общих чертах. За трое суток я уже, кажется, стёр язык до мозолей, рассказывая из раза в раз одни и те же вещи. Для полного соответствия им стоило ещё расспросить меня о семье и здоровье.
Атмосфера как-то загрузилась. Будто своим присутствием я внушил уныние. Подумалось, что их могли предупредить о новом соседе. Именно поэтому они хищнически обступили меня. Спрашивать о таком не стал.
– Тебе хоть что-то про бытовуху рассказали?
– Нет.
– Значит смотри, – третий с кряхтением встал, – щас вот тут в этой комнате ты с нами на неделю край, если не решат покуролесить с твоей персоной. А так и до двух задержать могут… Врачи, мозгоправы всякие будут. Ничего интересного. Интересно тебе будет уже в самом СИЗО… – он выставил палец и усмехнулся. – Раз ты щенка ментовского пришил, засадят тебя либо к рецидивистам без тормозов, либ к активистам… те вдвое хуже будут.
– Почему?
Трое переглянулись.
– Ты вообще ни в зуб ногой, как я погляжу… Активисты – это псы тюремные. Зэки, которые каждый пердёж доносят. И выполняют все поручения. Как правило, тихо и изощрённо. Потому мой тебе совет – первые ночи не спать. Там и пришить могут по наводке. Если твои менты сюда связи имеют. Тебя уже, видно, неплохо обработали.
Он указывал на шею и руки. Я на автомате отмахнулся.
– Заслужил.
Татуированный хмыкнул:
– Будешь спускать с рук? Хоть маленько представляешь, что могут сделать?
– Ничего, что я бы не пережил.
– Вадим, оставь. Не сри мозги зря. Может обойдётся.
– Давно вы тут? – я решил поддержать смену темы.
Больше ничего особенного не происходило. Я смог выдохнуть, хоть и на короткое время.
Следующий день начался с очереди к раковине. От этого действия тянуло обыденностью, внезапно оказавшейся невероятно приятной. Вскоре через небольшое окошко в металлической двери поочерёдно просунули миски с едой. Ячневая каша на воде вдруг напомнила о человеческой потребности в пище. И о том, что не закрывалась она за эти дни ни разу. Не сложно догадаться, что об этом я и думать забыл. Аппетит был каким-то фантомным. Вроде восполнить силы надо, а вроде и шокировать организм не хочется внезапной роскошью завтрака.
Личное время прозябало в скуке. Ниочёмные разговоры с людьми, с которыми не связывает ничего, кроме склонности к нарушению закона, быстро иссякали. Впрочем, из разговора выяснилось, что моё пребывание в карцере ИВС – весьма не по правилам. Оказалось, других подозреваемых отдельными комнатами на одного не балуют – там все друг на друге сидят. Предположили так же, что после карантина меня могут отправить в штрафной изолятор, вместо положенной общей камеры. Разумеется, с той же целью, что и в ИВС. Я, конечно, слушал и впитывал, но пару раз ловил себя на мысли, что неплохо было бы заиметь тетрадь для конспекта.
Скоро всех поочереди стали уводить на процедуры. И до меня добрались в том числе. Примечательно было, что здесь для перемещения наручниками не сковывали. Видимо, степень защиты выше. Разве что надзиратель крепко сжимал плечо, создавая видимость скованности.
Привёл в кабинет. Там дали какие-то бумаги и велели подписать. Вопрос задался сам собой.
– Что это?
– Ты прошёл инструктаж, ознакомился с распорядком, был на медэкспертизе, у психиатра… Просто подписывай.
Нервный тон насторожил. Я не идиот, знаю, что любые документы стоит прочесть. Но я этого не сделал. Не сделал, потому что не увидел смысла. Мою ситуацию можно ухудшить? Подсунут мне протокол о дополнительном обвинении – их воля. Я и так сяду. Мне неважно за что.
Надзиратель лениво откинул бумаги. Может там действительно были лишь формальности. Снова в путь. Привели стричься. С плеч будто скатился маленький камушек. Теперь хотя бы никто не будет снимать скальп.
Цирюльник, по всей видимости, один из заключённых. Усадил на стул. Небрежно накинул на плечи какую-то простынь. Большими металлическими ножницами с лёгкостью отрезал патлы, прежде чем вооружиться машинкой.
Мне казалось, я должен что-то чувствовать по этому поводу. Уж и не помню себя с короткой стрижкой, тем более, «под насадку». Быстро, без особой аккуратности пряди попадали на пол. Сделаю это символом новой главы своей никчёмной жизни. Навряд ли снова отращу.
– Хорошо, что побрился, – сухо выдал мой парикмахер. – Этим коршунам много не надо.
Я слабо распознал смысл. Переспрашивать не стал. А может не захотел признаваться сам себе, что понял о чём он. Закончив, он стянул простынь. Сунул неказистое зеркало. Я хотел отказаться, но руки взяли его сами. Пара секунд на то, чтобы решиться. Взгляд. Нет.
– Спасибо, – спешно отстранил зеркало и сунул обратно.
Заключённый вручил веник. Мол, кто стригся, тот и марафет наводит. Я не возражал. Хоть какая-то деятельность. А перед глазами застряло отражение. Всего мгновение, а так ярко отпечаталось. Странное чувство дереализации настигало мутными волнами. Человек в отражении был мне не знаком.
Едва покончил с уборкой – снова под руки и в другое место. Пустая комната. Это крыло отличалось стенами – здесь верхняя половина оставалась белёсой, а вот нижняя отделана плиткой нудного бледно-бежевого цвета. В комнате ожидали трое надзирателей, до того мне не знакомых. Хотя я в целом ещё не успел запечатлеть в мозгах весь персонал этого места.
– Бля, Костян, что ты с ним сделал?
– Что приказали, то и сделал, – между лопаток грубо пихнули. Это не процедура следствия, и на кабинет психотерапевта так же не похоже. Тело напряглось. Говорило бежать.
– Хоть со спины на бабу похож был, а теперь что?
– А у тебя главный критерий в тех, кому бы присунуть – наличие волос? У меня для тебя плохие новости, – хохот.
Они переговаривались так, будто я не слышал их. Специально скалились, словно хищники, бросая короткий взгляд. Надо было что-то делать. Пятеро вооружённых сотрудников следственного изолятора против меня одного, истощённого морально и физически. Усталость твердила только одно:
– Почему я? – хмурый выдох. Не сдержался. Ощутил на себе взгляды. Злые. Бешенные. Предвкушающие.
Стоящий за спиной надзиратель, тот, что водил меня сегодня повсюду, с силой толкнул вперёд. Оттуда перенаправили на пол.
– Что ты там скулишь?
– Почему именно я? – повторил громче и твёрже. Не то чтобы вопрос был обращён именно к ним.
– По дельцу интересному идёшь…
– Пиздишь много, говорят.
Снова меня касалась чужая обувь. На бедро с силой давили берцы. Рана от ножа майора вновь вскрылась. Я шипел. И молчал. В отговорках нет смысла. Им неважно. У них уже есть предлог, и, согласно ему, меня можно ломать. Меня нужно ломать. Смешать с грязью. Заставить чувствовать себя ей.
ГЛАВА 3
Убить. Убивать. Убивать. Убивать.
– Саныч. Спишь? – громкий шёпот.
– Чего тебе?
– Не охота просто.
– Скукота выматывает, – Оскар согласно вздохнул. – Ну ничего, скоро на этап уже.
Помолчали. Тишина звенела.
– Как думаешь, не забьют они доходягу нашего?
– Ему бы поменьше равнодушия, – голос был ровным и спокойным, будто делящимся мудростью. – Он жеж вообще кажись не реагирует ни на что. Вот они сильнее бесятся.
– Уже вся грудина чернющая, – скрипнула кровать, Слава дёрнулся, жестикулируя. – Я с такой и вдоха сделать не мог. А этот карабкается на пальму ещё.
– Жаль пацана. Молодой. Крепкий.
– Жуткий он, – вмешался тихо Вадим сверху, тот, что самый молодой.
– Чё эт он тебе жуткий?
– Дак сам сказал, что от побоев еле живой. Я таких сторонюсь. Не знаешь, что и ожидать.
– Балда ты, – Оскар хрипло прокашлялся.
– Чё эт я балда?
– Привыкший он просто. Я такой же был. На каждом углу пиздюшонком задирали. Так я и не выдержал в один момент и замочил обидчика. На зоне тоже мусорам не полюбился. Пока на колени не поставили – не успокоились.
– Ну хуй его знает, меня не трогали на той ходке.
– Да вас нарколыг жопой жуй сидит, – снова скрипнула койка Славы. – Тебя на сколько сажали?
– Ну восьмёра.
– Вот, а грозило бы два года – добавили бы пару завалявшихся по разбою, чтобы раскрываемость поднять и копейку в карман положить.
– Да пацаны рассказывали. Не знаю. Хитрый я, говорили. Под обстоятельства главное подстроиться.
– А вы попробуйте подстроиться под мента, у которого сына грохнули. Я бы поглядел, – я вмешался в диалог тихо и размеренно.
– Ебсти тебя всемером, напугал! – тут же отозвался Славик. Находящийся на нижней койке, он дёрнулся так, что я качнулся. Прикусил губу, чтобы не взвыть.
– Как самочувствие?
– Бывало и лучше, – болело всё, кроме рук – их я просто не чувствовал. От этой самой боли было трудно уснуть. – Нечего меня жалеть. Сам виноват.
Никто не ответил. Зря вмешался. Затекла шея. Попытался перевернуться – быстро передумал. Спина и многострадальные рёбра действия не оценили. Беспомощно уставился в потолок. Дни прошли как в тумане. Подъём; если повезёт, завтрак; психиатр; ещё какой-то тип. И дальняя глухая комната. Обратно приводили либо впритык к отбою, либо глубоко после него.
Психотерапевт на этот раз не ограничился списком вопросов. Просидел я у него несколько часов, по ощущениям. Гора вопросов на визуализацию. Скоро понял, что большинство из них однотипны. Основная масса была про агрессию, перепады настроения, контроль и нарциссизм. Он просил отвечать, не думая о нынешнем состоянии, а вспоминать свою жизнь в целом. Давать ответ к тому же нужно было быстро. Даже если я и понял, на что они нацелены – солгать бы не вышло.
– Я удивлён, что ты со мной честен, – внезапно подметил мужчина.
– Зачем мне врать?
– Скрытные натуры вроде тебя осознают свои стороны и делают это подсознательно.
– Не знаю, сейчас всё равно.
Он дал две таблетки.
– Что это?
– Сильное обезболивающее.
– Зачем?
– Не заставляй меня спрашивать то, на что я не должен знать ответ.
Кажется, говорить со мной загадками ему показалось лучшим решением. Я выпил, хоть и сомневался, что это сильно мне поможет. Однако учтивость не могла не отозваться теплом.
– Скажу по секрету. От меня в большей степени зависит, как скоро и куда ты выйдешь из карантина. Честность я уважаю.
– Уважать что-то в убийцах? – неожиданно для себя я задал вопрос вслух.