DJAGER

Каждое пробуждение превратилось в один и тот же ритуал: холодный пот, дрожащие руки, судорожная проверка лица.

Я окончательно перестала понимать, где заканчивается сон и где начинается явь. Белая палата казалась прямолинейным продолжением этого кошмара. А кошмар — продолжением белой палаты, в которую вот-вот войдут мои родители или плачущая Бети.

Но было кое-что еще. Самое ужасное.

Мне снились мои настоящие родители. Они приходили ко мне в этих снах — точно такими же, какими я их помнила. Отец со своим хмурым, но бесконечно добрым взглядом. Мать с ее мягкими, теплыми руками и тихим голосом. Они смотрели на меня, и в их глазах светилась искренняя любовь. Та самая, которую я впитала с самого детства. Которая согревала меня в редкие моменты, когда они не были поглощены работой, не спорили о методах лечения и не закрывались в кабинете с очередным тяжелым пациентом.

Но в этих снах они творили со мной кошмарные вещи.

Я просыпалась с немым криком, который физически не мог вырваться наружу, потому что в этой белой комнате его всё равно никто бы не услышал. Я лежала, до хруста пальцев сжимая простыню, и отчаянно пыталась понять: Почему? Почему моё собственное сознание так издевается надо мной? Почему оно рисует их в таком чудовищном свете?

Я ведь любила их. Я свято верила, что и они любили меня. Они дали мне образование, научили стрелять, научили думать и не бояться смерти. Они растили меня не как обычного ребенка, да, но они любили! Я знаю это. Я ощущала это в их взглядах, в редких ласковых прикосновениях, в тех коротких вечерах, когда они откладывали свою работу и просто сидели рядом со мной.

Так зачем же мой разум превращает их в монстров?

Я не находила ответов. Пыталась убедить себя, что это просто въевшийся панический страх. Что я боюсь потерять их даже в своей памяти. Что сны — это не выплывшие воспоминания, а лишь безумные глюки, порожденные этой белой комнатой, изоляцией и полным отсутствием времени.

Я молила про себя, чтобы они прекратились. Хотела, чтобы разум наконец отпустил их. Я хотела помнить своих родителей хорошими. Любящими. Настоящими.

Но эти сны не уходили.

И я не понимала, что хуже: видеть их монстрами или видеть их любящими монстрами.

Я не понимала, что хуже: бояться их или до ужаса бояться того, что они окажутся правы (сны).

Я больше не знала абсолютно ничего.

***

Однажды я проснулась от того, что всё моё тело пронзила тупая боль. Темные синяки на руках, на ногах, на ребрах. Свежие царапины на щеках и шее. Четкие, налитые кровью следы от чужих ладоней — большие, жесткие, будто кто-то жестоко избивал меня, пока я спала.

Я не помнила, чтобы падала. Не помнила, чтобы ударялась обо что-то. Но эти следы были реальны. И они не проходили очень долго.

Я думала, что начала лунатить. Что вставала ночью, в беспамятстве бродила по комнате, билась о стерильные стены, сама царапала свое тело. Но я не помнила ничего. Абсолютно ничего.

Я стала сознательно сопротивляться сну, не смыкая глаз до тех пор, пока не падала от полного физического изнеможения. Сидела на койке, плотно вжавшись спиной в мягкую стену, и не мигая смотрела на белую дверь, на белые стены, на свои белые повязки. Считала до ста, потом до тысячи, потом сбивалась и начинала всё сначала.

Но сон всё равно приходил. Он всегда приходил.

И каждое утро я просыпалась с новыми синяками. С новыми царапинами. С новыми неизгладимыми следами на своем теле, которые была не в силах объяснить.

В конце концов я просто перестала пытаться. Я просто лежала и ждала. Ждала, когда всё это наконец закончится.

Но оно не заканчивалось.

***

А потом появились они.

Сначала я убеждала себя, что это всего лишь игры света и тени. Хотя откуда им взяться? Эта белая комната не оставляла теней — ровный, мертвенный свет затапливал её со всех сторон, без единого видимого источника. Но я отчетливо их видела. В углах. У запертой двери. У самого подножия моей кровати.

Они казались почти невидимыми — просто темные, дрожащие сгустки на самой грани восприятия. Стоило мне посмотреть на них прямо — они мгновенно рассеивались. Но стоило перевести взгляд и смотреть краем глаза — они возвращались снова.

Я судорожно цеплялась за логику. Убеждала себя, что это лишь закономерная реакция замученного разума. Усталость искажает восприятие. Мозг, напрочь лишенный привычной сенсорной нагрузки, начинает судорожно генерировать то, чего нет на самом деле. Я ведь читала об этом. Длительная изоляция, абсолютная сенсорная депривация — галлюцинации в таких условиях просто неизбежны. Это обычная биохимия. Нейроны сходят с ума от беспросветного бездействия и выдают хаотичный шум.

Я почти сумела в это поверить.

Но они не исчезали.

С каждым разом они становились всё чётче. Тёмнее. Осязаемее.

Теперь они не просто неподвижно замирали по углам. Они начали двигаться. Плавно, медленно, словно хищные рыбы в непроглядной толще воды. Раньше я фиксировала максимум два-три перемещения за долгое время. Теперь же это происходило непрерывно. Они скользили по стенам, неторопливо подбирались к кровати и останавливались буквально в каком-то сантиметре от моих ног.

Я физически ощущала их близкое присутствие. Воздух в комнате мгновенно становился ледяным там, где они проходили. Легкий, едва ощутимый поток холода касался моего лица каждый раз, когда очередной силуэт замирал совсем рядом.

Я не слышала их. Ни звука шагов, ни дыхания, ни единого шороха. Только эта глухая, тяжелая тишина, которая давила на барабанные перепонки, да бешеный стук моего собственного сердца, колотившегося где-то в самом горле.

Их становилось всё больше. Раньше в комнате возникали два, от силы три силуэта. Теперь я сбилась со счета. Они постепенно заполняли собой всё пространство, вставая вплотную друг к другу. Между ними больше не оставалось свободных промежутков — лишь сплошная, живая темнота, которая размеренно дышала.

Они не были похожи на людей. У них отсутствовали четкие лица, не было рук или ног. Только расплывчатые, зыбкие очертания — словно смотришь на чью-то тень через затуманенное, мутное стекло.

Но у них были глаза. Или нечто, что их заменяло.

Яркие белые пятна, выжженные в черной пустоте. Без зрачков, без цвета, без намека на жизнь. Они смотрели на меня. Они всегда, неустанно смотрели.

Я изо всех сил вжималась в жесткое изголовье кровати, подтягивала колени к груди и отчаянно обхватывала себя руками. Пыталась стать как можно меньше, незаметнее, чтобы они потеряли меня из виду. Но они видели. Они видели меня насквозь.

Мне до безумия хотелось закричать. Позвать хоть кого-нибудь на помощь. Но кого? Врачей, которые заходили в эту комнату раз в день и смотрели сквозь меня, как на пустое место? Или Хельведа?

Хельвед.

В памяти невольно всплыли его тяжелые ладони на моих запястьях. Его сорванный голос: «Живи, слышишь? Не смей уходить». Его глаза — темные, смертельно усталые, полные выжигающей изнутри вины.

Я на секунду задумалась: а что, если бы он вдруг оказался здесь? Что, если бы он вошел в эту белую комнату, сел рядом на край койки и сказал, что всё это — лишь морочащие меня галлюцинации? Что они не настоящие, и что я больше не одна?

Я почти позволила себе надеяться. Почти поверила в эту иллюзию.

А потом зло отмахнулась от нее. Отогнала эту слабую мысль, как назойливую муху. Его здесь нет. И никогда не будет. Он ушел. Он не вернется обратно. Я сама лично бросила ему в лицо: «Я презираю тебя». И он ушел. И поступил абсолютно правильно.

Я осталась совершенно одна. Наедине с ними.

Я окончательно перестала спать. Сидела на кровати, вжавшись спиной в холодную стену, и не сводила с них глаз. Непрерывно следила за тем, чтобы они не подходили слишком близко. Чтобы не смели касаться меня. Чтобы не делали больше того, что творили по ночам, пока я была беззащитна и спала.

Потому что теперь я знала наверняка: это они оставляли эти темные синяки на моем теле. Это они расцарапывали мою кожу. Это они избивали меня каждый раз, когда я не могла дать отпор.

Я не знала, как объяснить это с точки зрения разума. Пыталась судорожно подобрать хоть какое-то научное обоснование — психосоматика, тяжелое самовнушение, ночные судороги... Но чем дольше я наблюдала за ними, тем меньше верила в науку.

Они были реальны. Они находились здесь, со мной. И они хотели забрать меня.

Я так хотела, чтобы кто-то защитил меня. Чтобы кто-то открыл эту дверь, увидел их своими глазами и произнес: «Их здесь нет. Ты в полной безопасности». Я хотела верить, что они растают без следа, если кто-то живой окажется рядом.

Но рядом никого не было.

Я была совершенно одна в белой комнате. С существами, которые с каждым днем становились всё смелее, подходили всё ближе и казались всё реальнее.

И я понятия не имела, сколько еще смогу так держаться.

***

Цербер

Я узнал, где именно её держат, только на третьи сутки.

И не от Тагета — этот молчал, точно набрав в рот воды. Мне ответил Фредерик. Он вообще не любил болтать попусту, но когда я в лоб, без прелюдий и грозно спросил: «Где Эмма?», тот замер на секунду, а затем сухо бросил: — Белая комната. Минус второй уровень. Дальняя.

Я даже не стал его благодарить. Просто развернулся и пошел.

Я не имел ни малейшего права туда спускаться. Белая комната категорически не предназначалась для «гостей», каким я и являлся, находясь в Джагере с не совсем официальным визитом. Но я нашел способ.

Камеры.

Система видеонаблюдения в этой части клиники была старой и дырявой, как решето. Я отлично знал, где находится пультовая и кто именно дежурит в эту ночь. Знакомый техник задолжал мне — не деньгами, а услугами. Я набрал его, сказал всего два слова: «Открой доступ». Он даже не спросил, зачем.

Экран монитора вспыхнул серым, потом слепяще-белым, и только через пару секунд изображение наконец сфокусировалось.

Белая комната.

Я слышал о ней и раньше. Не от Хельведа — тот предпочитал молчать о своих методах. От других. Из обрывков шепотков в курилке, из случайно подслушанных фраз, которые явно не предназначались для моих ушей. Говорили, что это не пытка в привычном смысле слова. Там нет крови, нет диких криков, нет сломанных костей.

Там нечто гораздо хуже.

Сенсорная депривация. Абсолютная монотонность. Полное отсутствие любых ориентиров. Человеческий мозг, напрочь лишенный внешних стимулов, очень быстро начинает пожирать сам себя. Сначала приходят галлюцинации, за ними — паранойя, а потом наступает полное отключение разума. Я читал об этом в книгах, которые не положено читать рядовым сотрудникам, и в научных статьях, которые обычно удаляют из сети через час после публикации.

Знающие люди говорили, что три дня в такой белой комнате равны месяцу в одиночной камере. Неделя — всё равно что год. Пробыть там дольше означало гарантированную смерть. Не тела — разума.

Я не отрываясь смотрел на экран.

Эмма сидела на жесткой кровати, плотно поджав колени к груди, и безучастно смотрела в стену. Белую. Абсолютно пустую. Её лицо казалось смертельно бледным, почти прозрачным, и на этой бледности жутко выделялись свежие синяки, царапины и отчетливые следы от чужих пальцев. Она сделала это сама с собой?..

Я не знал. Я знал только одно: она совершенно не спала. Её глаза были широко открыты, но они ничего не выражали. Или же, наоборот, видели слишком многое. То, чего на самом деле не существовало.

Я до скрежета зубов сжал кулаки.

— Сука... — сдавленно прошептал я в пустой пультовой. — Дело совсем плохо.

Она была не в себе. Я отчетливо видел это по тому, как она нервно вздрагивала от малейшего шороха. Как судорожно вжималась в мягкую стену, когда кто-то проходил мимо ее двери. Как ее бескровные губы беззвучно шевелились, но она не произносила ни единого звука.

Я искренне хотел выключить этот чертов монитор. Но не мог. Я продолжал смотреть, как она медленно сходит с ума, и ощущал себя полным ничтожеством, потому что ничем не мог ей помочь.

Я стал судорожно перебирать в голове варианты: что я могу ей передать? Что-то совсем крошечное, что беспрепятственно пройдет в узкую створку для еды. Что-то, что напомнит ей, что она всё еще жива. Что за этой проклятой дверью есть тот, кто о ней помнит.

Камень? Глупо. Птичье перо? Слишком странно. Маленький колокольчик? Она явно не в том состоянии, чтобы слушать звон.

Леденец.

Обычный, маленький, яркий леденец в шуршащей, блестящей обертке. Насыщенный вкус, которого не существует в этой белой, безликой жиже. Вкус, способный вернуть ее в реальность хотя бы на одну короткую секунду.

Я достал из кармана вишневый леденец, который только что купил в автомате в коридоре для персонала. Нашел листок бумаги и ручку. Быстро написал:

«Держись, кошка. Ты не одна».

Без подписи. Она сразу узнает почерк. Или не узнает. Это не имело значения. Главное — чтобы она его взяла.

Я бесшумно спустился на минус второй уровень. Коридор был абсолютно пуст — камеры я предварительно обесточил. Шел медленно, мысленно считая двери. Третья слева. Дальняя.

Остановившись у нужной двери, я прижался ухом к холодному металлу. Звенящая тишина. Только мое собственное рваное дыхание и едва различимое, слабое — ее.

Я опустился на корточки и осторожно откинул маленькую металлическую створку внизу двери — ту самую, через которую ей просовывали поднос. Щель была совсем узкой, но леденец легко проходил. Записка — тоже.

Я торопливо просунул их внутрь. Услышал, как сложенная бумага тихо зашуршала, упав на мягкий пол. Леденец тихо звякнул, отскочил и замер.

— Эмма, — едва слышно произнес я, прекрасно понимая, что она может даже не услышать. — Я здесь. Прямо за дверью.

Из комнаты не донеслось ни звука.

Я поднялся на ноги и заглянул в смотровое окошко. Все та же звенящая тишина и слепящий белый свет.

— Держись, — повторил я и заставил себя уйти.

Я шел по темному коридору, и внутри меня все просто закипало от беспомощной ярости. Она была там. Совершенно одна. Среди этих белых стен, белого света и давящего белого шума. А я не мог сделать ровным счетом ничего.

В памяти невольно всплыло ее лицо там, на арене. Когда она сорвала деревянную маску с Бети. Когда осознала, что своими руками убила единственную подругу.

Я думал о том, что наговорил ей тогда. О том, что готов всегда быть рядом. Что не буду навязываться. Что просто буду поблизости.

Я соврал. Я лез. Я до безумия хотел быть рядом с ней. Хотел, чтобы она посмотрела на меня не как на очередного врага. Не как на чужака. А как на человека, который никогда от нее не уйдет.

Но она заперта там. А я здесь. И между нами непробиваемая преграда в виде стальной двери... И всей этой чертовой организации.

Я сжал кулаки так, что костяшки громко хрустнули. Боль оказалась острой, чистой, настоящей.

— В следующий раз, — тихо и зло пообещал я самому себе. — В следующий раз я больше не буду стоять в стороне.

***

Эмма

Я сидела на кровати, поджав колени к груди, и не отрываясь смотрела в пустую стену.

Существа молча стояли вокруг. Их глаза — белые, выжженные пятна в непроглядной чёрной пустоте — неотрывно смотрели на меня. Они больше не двигались. Они ждали.

Я отчетливо знала, что они чересчур терпеливо чего-то ждут. Чего именно — не понимала. Может быть, моего окончательного страха. Может, полного слома. Или того самого момента, когда я наконец закрою глаза.

Но я принципиально не закрывала веки. Смотрела прямо на них, а они смотрели на меня — страшная игра в гляделки, в которой я заведомо проигрывала.

Белые стены методично стирали время. Слепящий белый свет безжалостно стирал память. А звенящая белая тишина шаг за шагом стирала меня саму.

Я почти перестала существовать.

А потом я услышала звук. Тихий, далекий, чужеродный для этого места. Будто где-то внизу с тихим кликом открылась металлическая створка. Будто что-то совсем легкое упало на пол.

Я замерла. Осторожно повернула голову.

У самой двери, на белом линолеуме, лежало что-то маленькое и нереально яркое. Оно отчетливо отбликивало в мертвом свете потолочных ламп.

Я смотрела на этот крошечный цветной предмет, и в затуманенной голове судорожно крутилась одна и та же мысль: «Что это? Кто мог принести? Зачем?»

Я попыталась подняться. Но ноги абсолютно не слушались. Ослабевшие, чужие, они мгновенно подкосились, и я тяжелым кулем рухнула на пол. Остро, до вспышки перед глазами, ударилась коленом — тем самым, свежезашитым, которое ещё не успело толком зажить.

Я лежала на ледяном белом полу и не отрываясь смотрела на яркую точку у двери.

Существа медленно расступались. Они не исчезли — просто отошли в стороны, освобождая мне узкий проход.

И я поползла.

Руки дрожали, пальцы цеплялись за гладкий пол. Колено взрывалось тупой, пульсирующей болью. Я физически ощущала, как до предела напрягаются ослабшие мышцы, как дико колотится сердце где-то в самом горле. Но я продолжала ползти.

Метр. Полметра. Еще немного.

Я с трудом добралась до стальной двери. Вытянула дрожащую руку. Пальцы сначала касаются сухой бумаги. Затем — гладкого, твердого леденца.

Я поднесла измятую записку к самым глазам. Строчки размывались и плыли, но я заставила себя прочитать:

«Держись, кошка. Ты не одна».

Я мгновенно узнала этот почерк. Не Хельведа. Другой — более размашистый, уверенный. Тот, кто вывел эти короткие слова, не был мне врагом. Но и настоящим другом не был тоже. Он являлся кем-то третьим.

Цербер.

Я судорожно сжала вишневый леденец в кулаке. Зашуршала тонкая обертка. Я не стала его разворачивать. Не стала есть. Просто крепко держала в ладони, чувствуя его реальную, твердую форму.

Я вспомнила местную еду. Белый рис, белую кашу, безликое белое молоко. Еду без вкуса. Без цвета. Без единого капли жизни. Я заставляла себя есть ее лишь потому, что замученный организм требовал калорий, но не ощущала при этом абсолютно ничего. Только давящую пустоту.

А теперь в моей сжатой ладони лежал настоящий леденец. Маленький, яркий, абсолютно чужой для этого стерильного ада. Вкус, которого просто не могло существовало в мире «белой еды». Вкус, способный доказать мне, что я все еще жива.

Я ощутила пронзительную благодарность к нему. За то, что он вспомнил. За то, что рискнул и пришел. За то, что не побоялся спуститься сюда.

Но внутри меня с новой силой завязалась мучительная борьба.

Хельвед. Тот, кто так и не пришел. Я презирала его. По-настоящему ненавидела. И одновременно с этим — смертельно скучала по нему. По тяжелой хватке его рук на моих запястьях. По хриплому, сорванному голосу: «Живи, слышишь? Не смей уходить».

И Цербер… Я просто не понимала, что именно должна к нему чувствовать. Глубокую благодарность? Опасливый страх? Или вспыхнувшую надежду?

Я знала только одно: прямо сейчас я наконец-то была не одна.

Существа продолжали неподвижно стоять вокруг. Они неотрывно смотрели на меня, и в их белых глазах по-прежнему не отражалось ровным счетом ничего. Ни злобы, ни жалости. Только бесконечная пустота.

Но я больше их не боялась. Не сейчас. Не в эту конкретную секунду.

Я сидела на холодном полу, изо всех сил прижимая к груди записку и маленькую конфету, и тихо плакала. Плакала впервые за долгое, невыносимо долгое время.

И это были первые слезы настоящего облегчения.

***

Эмма

Дверь открылась. Я даже не расслышала звука шагов — только ослепительный, резкий свет, который мгновенно хлынул из коридора, разрезая звенящую белую тишину. Кто-то грубо взял меня за плечи, поднял на ноги и повёл вперед. Я абсолютно не сопротивлялась. Ноги не слушались, беспомощно волочились по полу, и я отчетливо чувствовала, как пальцы санитаров впиваются в мои руки — сквозь тугие повязки, сквозь кожу, прямо до костей.

Я не смотрела по сторонам. Мой взгляд был прикован к собственной руке — той самой, что все эти бесконечные дни оставалась без протеза, и в которой я так старательно, изо всех сил сжимала леденец. Обёртка была сплошь измята и согрета телом моих пальцев. Я так и не съела его целиком. Я пробовала его каждый день — совсем по маленькому кусочку, по крошечной доле, чтобы сладкий вкус как можно дольше оставался во рту. Чтобы было хоть что-то, о чем можно вспомнить.

В самый первый раз я аккуратно развернула его в тот же день, когда нашла у двери. Леденец оказался ярко-красным — насыщенным, как свежая кровь, как волосы Бети, как деревянная маска демона. Я осторожно лизнула его. Вкус мгновенно ударил по рецепторам — сладкий, резкий, сочный, совершенно чужой для этого места. Я почти забыла, что в мире вообще существует слово «сладко». Почти забыла, каково это — чего-то искренне хотеть. Но я не стала съедать его. Бережно завернула обратно и спрятала под подушку. На следующий день достала снова. Едва ощутимо лизнула. И снова спрятала. Леденец постепенно таял, становился все меньше, но его вкус неизменно оставался со мной. Он стал моим единственным якорем. Моей прочной связью с миром за пределами белых стен.

Теперь я шла по темному коридору, и в моей сжатой ладони покоился лишь маленький красный осколок. Последний.

Меня привели в мою старую комнату.

Соседняя кровать Бети была пуста. Простыни смяты, а на подушке всё еще сохранялась отчетливая вмятина от её головы. Я безучастно смотрела на эту вмятину, и мне казалось: если сейчас протянуть руку, я обязательно почувствую её живое тепло. Но я не протягивала. Смертельно боялась ощутить лишь ледяной холод.

На моей собственной кровати аккуратно лежала новая форма. Чёрная. Точно такая же, как у Хельведа... Я медленно провела по ней пальцами. Ткань оказалась плотной, мягкой и приятной на ощупь.

А на прикроватной тумбочке дожидалась знакомая коробка с маской. Развязанный бант. И карточка: «С первым убийством».

Я смотрела на эти въедливые слова, и внутри у меня всё буквально закипало от глухой ярости.

И только потом я наконец заметила его.

На кровати Бети спокойно сидел кто-то чужой.

Я замерла на месте, пристально его разглядывая. Высокий, широкоплечий юноша с густыми вьющимися русыми волосами, которые мягкими прядями падали ему на лоб. Его лицо оставалось полностью открытым — без маски, без глубокого капюшона. Утонченные, почти аристократические черты, четко очерченные темные брови, идеальный античный нос, пухлые губы и глаза...

Правый — насыщенно-карий. Левый — холодный, серый.

«Гетерохромия».

Бледная кожа казалась еще светлее на фоне его простой серой рубашки с расстёгнутым воротом.

«Слишком странная, запоминающаяся внешность для такого места».

— Я Тобиас, — произнес он. Его голос звучал низко, бархатисто и абсолютно спокойно, без малейшего намека на угрозу. — Сочувствую твоей утрате.

Я так и не поняла, кого именно он имел в виду — моих родителей или Бети. А может быть, всех нас разом.

Я молчала. Смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. Он находился здесь. На её месте. На её кровати.

На тумбочке рядом с ним покоилась ещё одна маска. Чёрная. Львиная. С пышной гривой, свирепым оскалом и тяжелым, давящим взглядом.

— Почему ты здесь? — тихо спросила я. Мой голос прозвучал чужеродно и плоско. Я слишком долго ни с кем не разговаривала.

— Теперь я буду жить здесь. Вместе с тобой.

Я смотрела на него, а в голове привычным хороводом крутились горчащие мысли: еще один. Ещё один человек, который на время окажется рядом. Ещё один, кто со временем уйдет. Или предаст.

— Почему тебя подселили именно ко мне? — снова спросила я.

Тобиас не ответил взглядом, смотря прямо и открыто.

— Ты осталась единственной девушкой среди нас, — ровно объяснил он. — Для Вершителей пол не имеет никакого значения. Важны только показатели. Важны лишь результаты экспериментов. Оставшихся парней распределяют по комнатам в зависимости от их масок, навыков и силы.

Он едва заметно кивнул на тумбочку, где лежала моя белая волчица.

— Ты показала отличные результаты на арене. И вполне можешь делить одну комнату со Львом, — произнес он это без малейшей горделивости или бахвальства.

— Я не видела тебя раньше, — заметила я, констатируя очевидный факт. — Среди других ребят. Ты старше.

Он сдержанно кивнул.

— Я отказался становиться надзирателем. И за это меня перевели в статус испытуемого. Присоединили к новому поколению.

В затуманенной голове настойчиво забилось: «Он отказался. У него действительно был выбор. И он сознательно выбрал путь испытуемого. Зачем?»