DJAGER

«Может... это и есть тот самый свет?» — отрешенно пронеслась мысль.

Я с усилием повернула голову набок.

На стул рядом с моей койкой давил своим весом Цербер.

«А, нет. Показалось».

Он всё так же сидел в своей маске Анубиса. Его тёмные, до предела уставшие глаза пристально смотрели на меня из её прорезей. Дорогой костюм, в котором он красовался в ложе арены, по идее должен был заставлять его сиять, словно новенький цент. Только вот прямо сейчас его идеальная рубашка, жилет и строгий пиджак были глубоко испачканы чем-то тёмным, почти чёрным. Моей и Бети запекшейся кровью.

— Ты очнулась! — искренне, с нескрываемым облегчением воскликнул он.

Я ничего не ответила.

— Ты потеряла катастрофически много крови, — продолжить он, подавшись чуть вперед. — Врачи в один голос сказали, что если бы не я...

— Зачем? — перебила я его на полуслове. Мой голос звучал совершенно чуждо, сухо и плоско, без единой живой интонации.

Он мгновенно осекся и замолчал.

— Зачем ты пришёл? — повторила я, не сводя с него опустошенного взгляда. — Зачем тебе всё это нужно?

Он смотрел на меня. Долго, тяжелым и неуютным взглядом. Затем его большая рука медленно опустилась на край металлической кровати — совсем рядом с моей ладонью.

— Потому что никто другой сюда не пришёл, — тихо, но твердо ответил он.

Я опустила взгляд на его руку. На пальцы, которые со вспыхнувшим напряжением сжимали белоснежный край простыни.

— Я действительно не знал, — сдавленно произнес он. — Я не имел ни малейшего понятия, что под маской окажется она... Я не знал, что они задумали эту...

— Заткнись, — проговорила я.

Он резко замолчал.

— Я не хочу это слушать, — продолжила я, въедаясь взглядом в потолок. — Я больше ничего не хочу знать.

Я медленно, преодолевая тупую боль во всем теле, отвернулась к белой стене, повернувшись к нему спиной.

— Я не знаю наверняка, имеет ли к этой подставе прямое отношение Хельвед, — произнес он мне в затылок. — Но если да... он заслуживает худшей...

— Чего? — выплюнула я с глухим смешком, сжимая зубы до хруста. — Он сделал абсолютно всё, чтобы до отвала позабавить Вершителей! Он их герой.

— Я готов быть рядом, — убежденно проговорил Цербер. — Несмотря на прямой запрет. Несмотря на любое чужое мнение. Я правда готов...

— Не надо, — жестко перебила его я. — Не надо мне ничего обещать. Я больше не верю. Никому. Никогда.

«Я просто физически не вынесу этого вновь».

Он молчал. Я отчетливо физически ощущала его давящий, тяжелый взгляд на своей спине, но так и не оборачивалась.

— Ты боишься, — тихо констатировал он через длинную паузу. — Боишься снова довериться. Боишься кому-то привязаться. Потому что глубоко внутри знаешь — у тебя всё равно всё отнимут.

Я не удостоила его ответом.

— Я понимаю, — выдохнул он. — Я вовсе не прошу тебя мне доверять. Не прошу верить моим словам. Просто знай: я здесь. Если вдруг понадоблюсь.

Я услышала, как он поднялся. Скрипнул стул, его тяжелые, неторопливые шаги стали удаляться к выходу.

— Я ещё вернусь, — пообещал он у самого порога.

Дверь лазарета с сухим щелчком закрылась.

Я осталась в абсолютном одиночестве.

***

Я лежала, неподвижно смотря в белую пустоту потолка, и механически перебирала пальцами жесткий край стерильной простыни.

Моё тело давно превратилось в карту. В подробную карту боли, которую я никогда не просила мне чертить.

С усилием подняла левую руку. На предплечье четко выделялось углубление — колотое отверстие от насильственного кровопускания. Рана давно зажила, но после нее остался рубец: втянутый, бледный, похожий на кривую зловещую улыбку. Я медленно провела по нему подушечкой пальца. Кожа на этом месте казалась совсем тонкой, бумажной, словно ее патологически не хватало.

Бессильно опустила руку обратно. Перевела тяжелый взгляд на ногу — туда, где мне пересаживали кожу. Лоскут, срезанный с ягодицы, выглядел заметно светлее, глаже и был абсолютно безволосым. Невидимая, но отчетливая граница между своей, родной кожей и этой «чужой» тканью намертво ощущалась пальцами — точно грубый шов на одежде, который никогда уже не рассосётся.

Я попыталась сжать левую руку в кулак. Пальцы не сжались. Полноценно сжимать их было просто нечем.

В голове тяжелым молотом крутилась одна и та же мысль: «Теперь это я. Это моя новая рука. Моя собственная...»

Я касанием провела пальцем по щеке. Свежий порез от наточенного кастета — не слишком глубокий, но длинный, тянущийся через всю полосу кожи. Он еще даже не успел затянуться. Под подушечками пальцев было липко, горячо и болезненно.

Колено. На него я даже не пыталась смотреть. Я и без того слишком хорошо знала, что прямо под слоями стерильных бинтов кроется открытый перелом: белая кость, выпершая наружу, и мышцы, разошедшиеся в стороны, словно сгнившая ткань. Я физически ощущала, как что-то глубоко внутри меня стоит абсолютно не на своем месте.

Я бессильно зажмурилась.

«Я не хочу быть такой, — в отчаянии думала я. — Не хочу, чтобы всё моё тело превращалось в эту проклятую карту боли, как у него. Не хочу, чтобы люди смотрели на меня и молча считали мои шрамы».

Я до безумия хотела быть самой обычной. Мечтала, чтобы никто и никогда не узнал, через какой ад мне пришлось пройти. Хотела просто всё забыть. Абсолютно всё.

«Я хочу начать всё с самого начала. Иметь простую, полную семью. Ходить в школу вместе с другими девчонками и парнями. Поступить в университет. Быть усердной на первой работе. Самой, без чужой указки, решать, на что тратить честно заработанные деньги. Просто самой выбирать, кем мне быть...»

Я невольно думала о других девушках. О тех, кто прямо сейчас живёт совершенно иной, безупречной жизнью — там, за пределами этой лаборатории, где нет пролитой крови, нет страшных масок и нет кровожадной арены. О тех, кто по утрам смотрит в чистое зеркало и искренне переживает из-за случайно вскочившего прыщика на лбу или лишнего сантиметра на талии. О тех, кто тратит кучу денег на дорогие кремы, чтобы убрать мелкие растяжки, которые «мозолят им глаза». О тех, кто отчаянно мечтает избавиться от крошечных шрамов, заработанных в глупой лихой молодости, — тонких, почти невидимых ниточек, которые легко принять за банальные царапины от кошачьих когтей.

А я просто лежала здесь, бессильно перебирая пальцами край простыни, и с тихим ужасом осознавала, что моё тело уже никогда, ни при каких обстоятельствах не станет прежним. И дело вовсе не в том, что я когда-то постарею или поправлюсь. А в том, что от меня планомерно, живьем отщипывали кусок за куском. В том, что меня перекраивали заново, словно старое платье, которое никак не влезало в нужный мастеру размер.

Я физически чувствовала себя чудовищем Франкенштейна. Существом, сшитым из разных мертвых кусков, которые толком не срастаются, совершенно не совпадают по оттенку и категорически не хотят становиться единым целым. Каждый из этих кусков неумолимо напоминал о том, как жестоко меня ломали. Каждый рубец на коже — о том, что меня собирали заново, но делали это абсолютно без любви, без капли человеческой заботы... Лишь бы этот материал не развалился на части раньше назначенного срока.

Это больше не было моим телом. Это была просто вещь, которую спешно чинили, когда она ломалась, и безжалостно выбросят, едва она окончательно перестанет работать. Я была не человеком. Я была чьим-то затянувшимся экспериментом. Дорогостоящим проектом. Бесплатным расходным материалом.

Я снова и снова возвращалась мыслями к Франкенштейну. К тому несчастному монстру, которого слепили из мертвых плотей и насильно оживили — только для того, чтобы он бесконечно страдал. Он ведь тоже никогда не просил себя создавать. Не умолял подарить ему жизнь. Он искренне хотел лишь одного — чтобы его просто оставили в покое.

Я хотела абсолютно того же.

Но меня никто не собирался оставлять. Меня продолжали чинить, перекраивать, отщипывать живую ткань и добавлять чужую. Из меня насильно лепили ту, которой меня хотели видеть Вершители. Сильной. Невероятно выносливой. Абсолютно бесчувственной.

Я грезила самыми простыми, элементарными вещами. Я до слез мечтала о ванне. Самой обыкновенной ванне, наполненной чистой, тёплой водой. Не ледяной, не багровой от крови, не с резким запахом дезинфекции. Просто тёплой. Чтобы спокойно лечь в нее и наконец-то расслабиться. Чтобы эта вода смыла с моей кожи абсолютно всё — въевшуюся грязь, чужую и свою кровь, дикую боль и проклятую память. Чтобы я могла просто закрыть глаза и не бояться, что в следующую секунду их с мясом вырвут.

Я отчаянно хотела, чтобы кто-нибудь искренне спросил меня: «Как ты себя чувствуешь?» — и мне при этом не пришлось бы врать. Я хотела, чтобы кто-то просто обнял меня — без всякой причины, не проверяя реакцию, не перевязывая раны и не удерживая силой. Я хотела, чтобы меня банально пожалели. Не как умелого бойца, не как безвольную жертву. А просто как живого человека.

Я думала о Боге. О том, существует ли Он вообще на самом деле. О том, слышит ли Он хотя бы одно моё тихое слово. И о том, почему Он не покончит со всем этим адом раз и навсегда? Почему Он спокойной позволяет им смотреть, как я истекаю кровью на арене, и никогда не вмешивается?

Я ведь не просила о многом. Я даже не заикалась о свободе. Не молила о кровавой мести. Я просила лишь об одном-единственном — чтобы меня наконец перестали ломать. Чтобы меня просто оставили в покое. Чтобы мне позволили элементарно существовать.

Но Бог упорно молчал. Или Его просто не было. Или Ему было абсолютно всё равно.

Я снова закрыла глаза.

Я так хотела быть обычной... Мечтала, чтобы никто и никогда не узнал, через что мне пришлось пройти. Хотела навсегда всё забыть. Затереть дочиста.

Меня медленно разъедала боль — даже не столько физическая, сколько та страшная, иссушающая усталость, которая намертво въедается в самые кости и беспощадно напоминает о себе в самые тяжелые времена.

***

Меня перевели в комнату через два дня.

Колено зашили. Я не смотрела, как — только чувствовала, как игла входит в кожу, как нить стягивает края раны, как Фрида говорит что-то о том, что кость цела, что мышцы срастутся, что я буду ходить. Я не слушала. Щеку заклеили пластырем — тонким, белым, который уже через час пропитался сукровицей. Руку перевязали. Все как обычно.

У кого-то график состоит из: дом – работа, работа – дом. А у меня: Испытания – лазарет, лазарет – испытания. И иногда между отдых в комнате.

Я ходила с костылями. Нога не держала. Каждый шаг отдавался болью в позвоночнике, в тазу, в том месте, где кость торчала наружу, где мышцы разошлись.

Комната была такой же, как всегда. Две кровати, тумбочка, стены, которые давили. Я знала каждую трещину на потолке, каждое пятно на полу, каждый звук, который издавала дверь, когда открывалась. Только одно изменилось:

Кровать Бети теперь навсегда была пуста.

Простыни были смяты — она не успела заправить их перед уходом. На подушке несколько волосков огненно-рыжего цвета и след от её головы — вмятина, которая ещё хранила форму. Я смотрела на эту вмятину, и мне казалось, что если я протяну руку, то почувствую тепло.

Но я не протягивала. Я боялась, ощутить холод.

Я села на свою кровать. Костыли упали на пол — я не подняла их. Смотрела на пустую кровать, и перед глазами вставало её лицо.

— Мы выберемся, — говорила она. — Обязательно. И ты отведешь меня в тот клуб. С горячими стриптизёрами. И мы будем пить коктейли, и смеяться, и танцевать, и...

Я не сдержала обещания.

Я сжала простыню. Пальцы впились в ткань, и я чувствовала, как они дрожат — мелко, противно, как тогда, в резервуаре, когда я замерзала. Но тогда Бети держала меня за руку. Тогда она говорила: «Не закрывай глаза».

А я закрыла.

На тумбочке стояла коробка. Обвязанная красным подарочным бантом. Я смотрела на неё, и внутри меня всё сжималось. Я догадывалась, что там. И не хотела открывать. Но мои руки двигались сами.

Я развязала бант. Красная лента скользнула между пальцев, упала на пол. Я подняла крышку.

Внутри лежала маска. Белая. Волчья. С порезанным ухом.

Я смотрела на неё, и перед глазами встала картина. Лес. Снег. Деревья, которые тянулись к небу голыми ветками, как пальцы утопленников. Волчица, которая мчалась на меня, — белая, как этот снег, с глазами, которые горели жёлтым огнём. Отец, который кричал: «Стреляй!»

И я выстрелила. Она упала. Я подошла к ней. Её грудь вздымалась, из раны текла кровь, алая на белом снегу. Её глаза смотрели на меня, и остались таковыми в момент окоченения.

Я убила её. Первое животное, которое я лишила жизни. Я помнила, как отец похлопал меня по плечу, он был доволен. Я помнила, как мы снимали шкуру, как разделывали тушу, как мать готовила мясо. Я помнила, как чучело стояло в моей комнате, и я смотрела на него каждую ночь перед сном. Прося прощения.

Теперь она стало моей маской.

Подарок за первое убийство человека – Бети. Маска первого убитого животного - волка.

Я провела пальцем по порезанному уху. Кожа была гладкой, холодной, как та волчица, которую я убила. Как та, кого я убила на арене.

- Откуда они о ней узнали?

«Чучело. Оно стояло в моей комнате, в доме, который сгорел. Они могли его видеть.»

Я отложила маску в сторону. Вновь посмотрела на пустую кровать Бети.

По комнате прокатился ее смех, наполненный жизнелюбием и верой в лучшее. Ее огромные зеленые глаза никогда не лгали. Она нашла место любви даже в этих стенах. И держалась за нее, за нашу дружбу.

А я убила её.

Я опустила руку под матрас. Пальцы нащупали то, что я спрятала туда ещё до боя. Лезвие. То самое, которое я стащила из комнаты Хельведа.

Я сжала его. Металл был гладким, и я чувствовала, как он нагревается в моей ладони.

Я выбрала место. Оба запястья – чтоб наверняка. Там, где кожа тоньше. Там, где кровь ближе к поверхности.

Я подумала о том, что больше не хочу просыпаться. Не хочу видеть белый потолок, не хочу слышать шаги в коридоре, не хочу чувствовать боль, которая стала моей единственной спутницей.

Я подумала о родителях, о том, что они там, где нет боли. И хотела к ним. Чтобы они обняли меня, как в детстве, когда я боялась грозы и они пускали меня в свою постель.

Я подумала о Бети. О том, что она там. Ждёт меня. Улыбается. Говорит: «Ну наконец-то, ты пришла. Теперь мы будем вместе».

Я подумала о Лиаме. О том, что он никогда не узнает, что она сделала ради него. Что она убила себя, чтобы он жил. Что она отдала свою жизнь за его существование. Я подумала о том, что там, где находиться его сознание, он снова сможет смеяться. Сможет держать её за руку и говорить: «Я люблю тебя».

Я подумала о своей кошке. Об Альме. О том, как она мурлыкала у меня на коленях, когда я читала книги. О том, как её глаза блестели в темноте, как она смотрела на меня с доверием. Она тоже ждёт меня. Свернулась клубочком на пороге и мурлычет, когда я подхожу.

Я хотела воссоединиться с ними. Со всеми. С теми, кого любила. С теми, кто ушёл раньше меня. Я хотела, чтобы боль прекратилась. Чтобы пустота внутри меня заполнилась чем-то другим. Чем-то тёплым, мягким, но уже не живым.

Я приставила лезвие к левому запястью. Холод металла коснулся кожи, и я вздрогнула.

— Прости, Бети, — прошептала я. — Я не сдержала обещания.

Нажала.

Лезвие вошло в кожу легко, как в масло. Сначала была белая полоска — та, что появляется, когда разрезаешь только верхний слой. Потом выступила кровь — алая, густая, тёплая. Она потекла по руке, заливая пальцы, капая на простыню.

Я сжала зубы. Боль была острой, режущей, но я не остановилась. Я вела лезвие вдоль запястья, от основания ладони к локтю. Глубоко. Чувствуя, как оно скребёт по мышцам, как они расходятся, обнажая белое — сухожилия, связки, то, что не должно быть снаружи.

Я смотрела на свою руку. На то, как кожа расходится, как края раны раздвигаются, открывая внутренности, которые я никогда не видела. Мышцы были тёмно-красными, почти бордовыми, и они сокращались, будто пытались сжаться, закрыться, но лезвие было глубже. Сухожилия блестели, как струны, натянутые до предела. Я видела, как они дрожат, когда я шевелю пальцами.

Кровь текла быстрее. Я чувствовала, как она пульсирует в такт сердцу — горячая, живая, уходящая. Я смотрела на неё, и в голове крутилось: красный — единственный цвет, который я вижу. Кровь, волосы Бети, маска демона.

Я переложила лезвие в левую руку. Культи не слушались, но я зажала его между ними и большим пальцем. Приставила к правому запястью.

— Ещё немного, — прошептала я. — Ещё немного, и всё закончится.

Я нажала.

Боль была такой же — острой, режущей, но теперь она была в обеих руках, и я не знала, где больше. Кровь хлынула из обеих ран, пропитывая простыни, стекая на пол.

Я смотрела на свои руки. На то, как они становятся белыми, как кровь уходит, оставляя кожу бледной, почти прозрачной. Я чувствовала, как пульс замедляется, как сердце бьётся реже, тише, угасая.

Темнота накрыла меня, тёплая, мягкая, обещающая покой.

Я подумала о том, что скоро увижу их. Что мы будем вместе. Что боль прекратится.

И улыбнулась.

— Прости, — прошептала я. — Прости меня.

Я закрыла глаза.

***

Хельвед

Я сидел в своей полутёмной комнате, не отрываясь уставившись в мерцающий экран монитора, спрятанного за фальшивым зеркалом.

Это была моя единственная возможность следить за Эммой — даже тогда, когда она искренне верила, что осталась абсолютно одна. Вина выедала меня изнутри, точно ржавчина, пожирающая сталь. Вина за Бети. За то чудовищное предательство Вершителей, которое в итоге и толкнуло Эмму на этот отчаянный шаг.

«Ты нашла диски во время обыска... Догадалась о скрытой камере — умница. Но так и не докопалась до самого главного. До того, что я видел абсолютно всё. Каждую твою ночь. Каждый кошмар. Каждый раз, когда ты в ужасе просыпалась с немым криком. Я был здесь. Я всегда был рядом.

А теперь... Чёрт, Эмма, что же ты творишь?!»

Я сжался, когда увидел на экране, как она медленно достает что-то из-под своего матраса. Сердце пропустило болезненный удар. Я слишком хорошо знал, что там спрятано. Знал — и не забрал. Не смог. Я свято верил, что это лезвие ей не понадобится. Надеялся, что Эмма окажется сильнее...

— Нет... — сдавленно прошептал я в пустую комнату. — Нет, не смей, пожалуйста...

Но Эмма меня не слышала. На экране девушка с трудом приставила холодный металл к левому запястью. Ее рука заметно дрожала, но пальцы крепко сжимали обломок лезвия. Она сделала вдох — глубокий, тяжелый, словно последний в жизни.

— Пожалуйста... — взмолился я. — Пожалуйста, не надо!

И она нажала.

Я своими глазами видел, как лезвие глубоко вошло в кожу. Как алая кровь хлынула из раны, моментально заливая пальцы и густо капая на белоснежную простыню. Лицо Эммы исказилось — но вовсе не от невыносимой боли, а от какого-то жуткого, облегчающего покоя. Словно она долго ждала этого момента. Словно только этого и хотела.

Я резко вскочил. Тяжелый стул отлетел в сторону и с грохотом ударился о пол, но я даже не заметил этого. Я вылетел в холодный коридор. Ноги несли сами — мимо застывшей охраны, мимо направленных камер, прямо к ее комнате, где воздух уже успел пропитаться тяжелым, железным запахом свежей крови.

— Чёрт, чёрт, чёрт! — рвано выдыхал я, на ходу врываясь внутрь.

Кровь была повсюду. На измятых простынях, на полу, на её побледневших руках. Эмма беспомощно лежала на кровати: глаза полузакрыты, дыхание едва прослушивается. Запястья глубоко вскрыты, лицо белое, как у призрака, а на полу стремительно растекалась тёмная лужа. Моё сердце сжалось в ледяной кулак.

— Дура... Какая же ты упрямая дура! — прорычал я сквозь сжатые зубы, падая перед койкой на колени и судорожно хватая её израненные руки.

Я с силой зажал раны. Кровь была горячей, липкой, она моментально пропитала мои пальцы. Я давил на запястья всё сильнее. Поток стал медленнее, но всё равно не останавливался. Я отчетливо чувствовал, как слабый пульс Эммы бьется под моими ладонями — неровно, прерывисто, стремительно угасая.

— Проклятье... — прошептал я, уткнувшись лбом в край ее матраса. — Проклятье, почему же ты такая хрупкая?..

«Такая хрупкая под всей этой внешней жестокостью и упрямством. Ты прогнулась... И в этом виноват только я. Я обязан был быть там. Должен был защитить тебя от них. Должен был всё предвидеть...»

Я резким движением разорвал на себе хлопковую футболку и, наспех давя артерии, стал туго перетягивать ее руки полосами ткани. Я слышал, как сердце Эммы еще стучит под моей ладонью — совсем слабо, на грани.

— Живи, слышишь меня?! — прошипел я. — Не смей уходить! Только не так!

Перед глазами невольно вспыхнула арена. Ослепляющий свет софитов, бьющий в глаза. Кровь, заливающая деревянный настил. Дикий, раздирающий душу крик Эммы, когда она поняла, что под маской скрывалась Бети... И её лицо в тот миг, когда клинок вошел в грудь подруги.

Я ведь был там. Сидел на VIP-трибунах, среди знатных гостей. Без своей привычной маски. С открытым лицом, которое Эмма никогда раньше не видела. Я стоял за железной решёткой, сжимая прохладные прутья до побелевших костяшек, словно запертое в клетке дикое животное. Смотрел, как она истекает кровью, как шатается от истощения, как падает на колени. Я до безумия хотел, чтобы она подняла взгляд и увидела меня. Настоящего. Без демонического лика. Хотел, чтобы она наконец узнала. Чтобы поняла: я здесь. Я всегда был рядом.

Давящая атмосфера огромного зала тяжелым грузом лежала на плечах, пьяный смех гостей звенел в ушах, а въедливый запах сигар и дорогого алкоголя забивал лёгкие. Но она так и не посмотрела в мою сторону. Препараты, которые ей щедро вкачали перед боем, слишком сильно затуманивали её взгляд, делая весь окружающий мир серым и неважным. Её взор так и не коснулся меня. Я так и остался для нее безымянной тенью.

Я видел, как её глаза закрываются там, на арене. И ничего не мог сделать. Только стоял за этой проклятой решёткой и молча смотрел.

Я не должен был позволить этому случиться. Я должен был знать! Должен был остановить этот фарс, прорваться сквозь толпу, сквозь охрану, выбить эту решётку к чертям! Должен был схватить её за плечи, встряхнуть изо всех сил и закричать: «Смотри на меня! Смотри, кто я! Запомни моё лицо и живи ради мести мне! Но, чёрт возьми, живи!»

Но я этого не сделал. Я просто стоял и смотрел. Как трус. Как предатель. Как конченый мерзавец, заслуживший лишь её бесконечное презрение.

— Вина... — выдохнул я. — Это всё только моя вина.

Эмма едва заметно шевельнулась и открыла глаза. Мутные, почти невидящие, но всё еще живые. В их серой глубине на миг вспыхнула сухая злость.

— Хельвед?.. — едва слышно прошептала она.

— Я здесь, — ответил я, крепче сжимая её перебинтованные руки. — Я здесь. Не уходи, прошу тебя...

Эмма смотрела на меня. Долго, тяжелым, отчужденным взглядом. Наконец её бледные губы чуть шевельнулись:

— Ты даже умереть мне не даёшь... — выговорила она иронично.

Я молчал, не разжимая пальцев на её запястьях.

— Знаешь... я ведь говорила тебе, что ненавижу тебя, — тихо продолжить Эмма. — Так вот... это не так.

Моё сердце на мгновение просто перестало биться в мучительном ожидании.

— Я презираю тебя, — выдохнула она.

Каждое слово прошило грудь насквозь, точно отточенный нож. Я лишь сжал зубы до хруста.

— Презирай. Презирай сколько тебе влезет, — ответил я, не отводя взгляда. — Но умрёшь ты только тогда, когда я сам тебе это разрешу.

Эмма ничего не ответила. Её веки бессильно опустились. Дыхание стало еще тише, слабее.

Я держал её. Держал изо всех сил, пока в комнату наконец не ворвались врачи. Пока их грубые руки не оторвали меня от неё. Пока её спешно не унесли на носилках в операционную, оставляя за собой на полу цепочку алых капель — единственный яркий цвет в этом холодном, сером коридоре.

Тяжелая дверь за ними закрылась. Шаги затихли.

Я остался один.

И только тогда мои ноги окончательно подогнулись. Я медленно осел на пол, скользнув спиной по холодной стене. Я не чувствовал ни холода, ни боли — ничего, кроме давящей тяжести, которая навалилась на плечи и окончательно лишила меня сил. Руки безвольно упали на колени. Пальцы мелко дрожали.

Я сорвал с себя душную деревянную маску, которая всё это время скрывала моё лицо, глаза и страх. С силой бросил её на пол. Демонический лик уставился в потолок пустыми, тёмными прорезями.

А затем я опустил ладони вниз. Прямо в лужу. В ещё теплую кровь Эммы.

Красная, густая, липкая — она мгновенно пропитала подушечки пальцев, затекла под ногти, смешалась с грязью. Я смотрел на свои руки и впервые в жизни не узнавал их. Это были не руки хладнокровного убийцы. Не руки жестокого надзирателя. Это были руки человека, который своими собственными действиями довел до самоубийства единственную... Самую особенную девушку в своей жизни.