DJAGER

Тагет подошёл к носилкам и склонился над Тобиасом. Его руки — спокойные, уверенные, не дрогнувшие ни на секунду — провели по груди парня, надавливая и проверяя. Я видела, как его пальцы слегка утопают в деформированной плоти, осязая скопившийся воздух. Как кожа под нажатием проминается, точно сухой снег, а затем неохотно возвращается обратно, оставляя багровые пятна.

— Разрыв лёгких, — отчеканил он. Голос оставался сухим и скучающим, как у врача, зачитывающего диагноз в тысячный раз. — Пневмоторакс. Обширная подкожная эмфизема.

Он выпрямился, бегло глянул на Тобиаса, затем перевёл взгляд на меня. В его глазах мелькнуло нечто, напоминающее сожаление. Но не оттого, что перед ним умирал человек. А оттого, что «материал» оказался бракованным. Что образец, на который возлагались надежды, не оправдал расчетов.

Он коротко кивнул санитарам. Те подхватили носилки и потащили Тобиаса к выходу. Его голова беспомощно свесилась набок, как у сломанной куклы.

Я смотрела ему вслед, и в голове оглушительно набатом билась одна мысль: он жив. Ещё жив.

Я порывалась броситься к нему. Вырвать из рук санитаров, прижать к себе, закрыть собственным телом, унести прочь из этого ада. Но не смогла. Ноги словно намертво приросли к бетону, превратившись в корни. Руки висели бесполезными плетьми. Я просто стояла и смотрела, как его уносят, не в силах ни закричать, ни заплакать, ни сделать хотя бы шаг.

Только смотрела.

— Ваша очередь, — произнёс Тагет.

***

Кресло встретило меня холодом. Металлическим, беспощадным — таким, который не согреет даже чужая кровь. Я села, и ремни тут же затянулись с хищной поспешностью: сначала на запястьях, потом на лодыжках, а затем на груди. Они впились в тело, сдавили, намертво зафиксировали, превращая меня в бессильную часть машины. Я слышала, как они скрипят, подстраиваясь под движения, как металл встречается с металлом с визгом, похожим на человеческий крик, как натягивается под давлением кожаных пут плоть, готовая вот-вот лопнуть.

Датчики прижались к вискам — холодные, липкие, как прикосновение мертвеца. Ещё два — на грудину, на живот и на шею. Я чувствовала их повсюду: они впивались в кожу, отслеживая каждый мой вдох, каждое сбивчивое ударение сердца, каждую каплю страха, разгонявшуюся по венам, точно ртуть. Я больше не была человеком — я превратилась в график на мониторе, в сухой набор цифр, которые Тагет станет изучать с тем же холодным интересом, с каким палеонтолог рассматривает древние окаменелости.

Я закрыла глаза.

Но темнота не стала спасением. Она явилась лишь началом.

В этой непроглядной тьме мгновенно всплыли его слова. Тёплые, тихие, словно шепот перед сном. Словно молитва, которую шепчешь, когда надеяться больше не на что.

«Положение тела — полулёжа. Голова с упором. Не двигайся. Смотри только прямо перед собой».

Я откинулась назад. Затылок упёрся в жёсткий подголовник, резина жалобно скрипнула под тяжестью головы. Я замерла. Даже пальцы рук одеревенели.

«Дыхание — ровное, без задержек. Считай. Вдох — раз, выдох — два. Не сбивайся».

Я едва заметно приоткрыла рот. Вдох — раз. Выдох — два. Вдох — раз. Выдох — два. Лёгкие наполнялись воздухом, выталкивали его и наполнялись вновь. Ритмично. Механически. Точно кузнечные мехи, точно поршни тяжелой паровой машины, точно чужие лёгкие, взятые мной во временную аренду.

«Расслабление. Представь, что ты в воде. В тёплой, спокойной воде».

Я отчаянно попыталась. Представила, что не лежу в железной капсуле, а погружаюсь в ванну — ту самую, о которой грезила в стерильной белой комнате. Вода тёплая, почти горячая, мягко обжигает кожу, но не причиняет боли. Она ласкает, как мать, которой у меня никогда не было. Вода доходит до самого подбородка, бережно держит, не давая уйти на дно. Я расслабила плечи. Затем руки. Затем ноги. Мышцы отпускали напряжение неохотно — словно собака, которую силой отгоняют от миски с костью.

«Не паникуй».

Я не паниковала. Я боялась. Но это была не паника — это был холодный, липкий, расчетливый страх. Он разливался по телу, заполняя каждую вену, каждую артерию, каждый капилляр. Страх не мешал соображать. Он заставлял думать быстрее — так, как думает загнанный в угол зверь.

Я открыла глаза.

Тагет стоял у пульта. Его руки покоились на рычагах, а длинные пальцы лениво гладили металл с той же ласковой жестокостью, с какой палач поглаживает лезвие топора. Фредерик сидел чуть в стороне, уткнувшись в мониторы, готовясь скрупулезно зафиксировать мою смерть, если она наступит.

— Начинайте, — отчеканил Тагет. — Подъём до десяти тысяч. Время — три минуты.

Фредерик сухо кивнул. Пальцы забегали по клавишам, выстукивая дробный ритм, похожий на похоронный марш.

Гул начал нарастать. Не просто звук — тяжело поднимающаяся из глубин вибрация. Она впивалась в кости, в мозг, в каждую клетку, заставляя внутренности содрогаться в унисон с машиной. Она стирала границу между мной и механизмом, превращая меня в беспомощное продолжение железной утробы.

Давление стремительно падало. Я продолжала дышать. Вдох — раз. Выдох — два.

Мир за бронестеклом поплыл — края стали мягкими, нечёткими, как размытая акварель на мокрой бумаге, как стирающиеся из памяти воспоминания. Я с трудом перевела взгляд на пульт.

Тагет не шевелился. Но на периферии зрения мелькнула едва заметная тень. Я повернула голову — медленно, с адским усилием, будто шею налили расплавленным свинцом, — и увидела Хельведа.

Он замер у дальней стены, прямо за спиной Тагета, в том самом углу, куда никогда не проникал свет.

Маска Ёкая — та самая, что въелась в его образ, точно глубокий шрам в плоть, — наглухо скрывала черты лица. Но я физически ощущала его взгляд. Тяжёлый, неподвижный, прожигающий бронестекло насквозь и добирающийся до самых глубин, где давно не осталось света. Он стоял неподвижно. Только смотрел — так, как смотрит человек, стоящий над бездной и уже знающий, что совершит прыжок.

Я не понимала, как он здесь оказался. Не знала, зачем пришёл. И не догадывалась, на что он решится.

А затем я заметила движение его руки.

Она скользнула к панели управления — быстро, плавно, словно змея в высокой траве. Пальцы безошибочно нажали какую-то комбинацию, переключили тумблеры, перенастроили систему. Всё заняло секунду. Едва ли больше. Но когда он потянулся к тумблерам, его левая рука чуть ощутимо дрогнула. Хельвед прижал её к боку — так, будто под рёбрами засела острая боль, которую он пытался скрыть.

Давление перестало расти.

Оно замерло. Застыло, как сломавшаяся стрелка часов, как споткнувшееся на бегу время. Гул стих — не сразу, а постепенно, будто капсула выдыхала, будто сама смерть неохотно задержала дыхание.

Фредерик зашевелился у монитора, его пальцы судорожно забегали по клавиатуре.

— Давление стабилизировалось, — произнёс он буднично, как о само собой разумеющемся.

Тагет шагнул к пульту и проверил показатели сам. Я увидела скрытое нетерпение в его жестах, когда он касался рычагов. Пальцы замерли на секунду, проверили, перепроверили, надавили на аварийный сброс.

Ничего. Неисправности не было.

Он не понимал, что происходит. Не мог понять. Потому что не догадывался, что Хельвед находился здесь. И не узнает никогда.

Я перевела взгляд на Хельведа. Он стоял всё так же неподвижно. Маска скрывала лицо, но я чувствовала — он смотрит сквозь меня. Без объяснений. Без единого слова.

Капсула окончательно встала. Включился аварийный режим.

— Барокамера завершила цикл, — объявил Тагет, и в его ровном голосе прорезалась холодная сталь. — Отключайте.

Ремни разжались с резким металлическим щелчком и уползли обратно в свои гнёзда, словно змеи, насытившиеся добычей. Чьи-то руки подхватили меня — не Хельведа, чужие, безликие, в резиновых перчатках. Меня вытащили из кресла и поставили на бетон. Ноги не держали — они стали ватными, чужими. Я бы мгновенно рухнула, если бы санитары не удерживали меня под мышки.

Я глухо зашлась кашлем. На губах выступила алая пена — горячая, пузырящаяся, живая. Кровь толчками потекла из носа и ушей, капая на белый пол багровыми пятнами, похожими на уродливые цветы. Капилляры не выдержали резкого перепада. Но лёгкие… лёгкие остались целы.

— Жива, — пробормотал кто-то. Голос казался далёким, точно звучал из другой жизни, которая мне больше не принадлежала.

Тагет суетливо стоял у пульта, перепроверяя приборы снова и снова. Пальцы бегали по клавишам и экранам, но я видела: он в тупике. Он не мог найти сбой, потому что системной неисправности не существовало.

— Всё в порядке, — отрезал он наконец, маскируя замешательство. — Механизм работает корректно.

Он не знал истинной причины. И никогда не узнает.

Я с трудом повернула голову туда, где только что стоял Хельвед.

Пусто.

У стены никого не было — словно он мне просто привиделся. Словно он являлся лишь тенью, галлюцинацией, плодом моего перегруженного страхом сознания.

Я смотрела на пустую стену, и в голове неотступно крутилось: он спас меня. Рискнул всем — и спас. Не подошёл. Не произнес ни слова. Даже не посмотрел в глаза напрямую — только сквозь мутное бронестекло, только из непроглядной тени.

Почему?

Он не появлялся так долго. Я была уверена, что он исчез навсегда, растворился в бесконечных коридорах этого ада, превратившись в очередного призрака. А он пришёл. Спас. И снова канул во тьму.

Я перевела взгляд на дверной проём, куда унесли Тобиаса, на тёмные пятна на полу. Его кровь смешалась с моей, и я уже не могла различить, где чья.

Один спас мне жизнь. Другой становился для неё единственным смыслом.

Я не знала, что с этим делать. Знала лишь одно: они оба прочно въелись в меня — под кожу, в кости, в каждую клетку. И я панически боялась потерять любого из них.

Но один из них, кажется, уже потерян — навсегда, безвозвратно, в той форме, в которой я его знала. А другой… другой никогда не будет принадлежать мне. Потому что я даже не знала, кто он на самом деле.