DJAGER

— Кого ты убил? — спросила я прямо. — Чтобы получить эту маску?

Тобиас ничего не ответил. Лишь смотрел на меня. Долго, испытывающе, но без агрессии. В конце концов его губы едва заметно шевельнулись:

— Не сейчас, — мягко произнес он. — Ты слишком устала.

«И это правда. Я настолько вымотана, что больше не способна нормально думать».

Я медленно подошла к своей кровати и легла прямо в одежде. Отвернулась лицом к холодной стене. Привычно сжала в кулаке леденец — крошечный, согретый осколок в измятой обертке.

— Спокойной ночи, Эмма, — донеслось со стороны кровати Бети.

Я не стала отвечать. Просто закрыла глаза.

И впервые за невыносимо долгое время мгновенно провалилась в сон без кошмаров. В нем больше не существовало слепящей Белой комнаты. Не было жутких существ с выжженными белыми глазами. Была лишь плотная, тёплая и мягкая темнота, дарующая долгожданный покой.

Маленький леденец в ладони работал как настоящий защитный амулет. Я крепко сжимала его и точно знала: прямо сейчас я больше не одна.

Глава 32

Глава 32

Я проснулась от тишины.

Здесь, в нашей комнате, стояла тишина. Настоящая, естественная. Я медленно открыла глаза и уставилась в потолок — не ослепительно-белый, а привычный серый, покрытый сеткой трещин и темными пятнами. Я пыталась вспомнить, снилось ли мне хоть что-нибудь, но в памяти стояла прохладная, чистая пустота. И это ощущалось как лучшее благо.

Я села на кровати. Всё тело отозвалось тупой болью: ныли мышцы, затянувшиеся шрамы неприятно тянули кожу, свежезашитое колено с трудом сгибалось. Я посмотрела на свои руки. На левую — без привычной тяжелой перчатки, без стальных крюков и выдвижных лезвий. Обрубки пальцев казались голыми, абсолютно незащищенными, почти живыми. Я шевельнула ими — они послушно дернулись, но всё равно воспринимались как нечто чужеродное.

В памяти невольно всплыло, как Хельвед надевал на меня этот протез. Как его осторожные пальцы скользили по моим шрамам, аккуратно застегивали кожаные ремешки, проверяя, не жмет ли. Как он смотрел на мою искалеченную руку — предельно сосредоточенно, почти нежно. Как однажды оставил на ней неторопливый, обжигающий поцелуй…

Я заставила себя встать. Подошла к тумбочке и тихо выдвинула верхний ящик. Там находились лишь два предмета: плитка темного шоколада от Хельведа, которую я так и не решилась съесть, и измятый, крошечный леденец от Цербера, который я берегла пуще глаза. Я положила их вплотную друг к другу и задвинула ящик. Я не знала, зачем это делаю. Просто не могла заставить себя выбросить ни то, ни другое.

Повернула голову. Тобиас молча сидел на своей кровати и смотрел в узкое окно. Не на меня — просто куда-то в пространство за стеклом. Я понятия не имела, сколько он просидел так: минуту или целое утро. Его лицо оставалось удивительно спокойным, без малейшего следа привычного для этого места напряжения. Русые волосы непослушно взъерошились после сна, а глаза цвета какао и холодной стали смотрели куда-то вдаль, туда, где не существовало бетонных стен.

От него веяло странным умиротворением. Он не лез с разговорами. Не задавал дотошных вопросов. Он просто находился рядом — молчаливый, спокойный, не проявляющий ни скрытых намерений, ни унизительной жалости.

— Почему ты отказался быть надзирателем? — тихо спросила я, разрезая тишину.

Он медленно повернул голову и посмотреть на меня. В его разноплеменных глазах не отразилось ни тени удивления — лишь глубокое спокойствие.

— Не смог выполнить задание, — ровно ответил он. — Дал слабину. Не захотел становиться палачом.

Я не отрываясь смотрела на него, а в голове привычно закружились мысли: он ведь мог оказаться по ту сторону барьера. Мог спокойно стоять за бронированным стеклом и наблюдать за тем, как ломают других. Мог быть таким же, как Хельвед. Как Цербер. Как абсолютно все они.

— И теперь ты — простой подопытный, — произнесла я. — Считаешь, это лучше?

— Не лучше, — сдержанно возразил он. — Но честнее.

Я не до конца понимала его логику, но остро, на физическом уровне чувствовала: он не врет. Он не пытал меня расспросами о Бети. Не пытался выведать, что именно со мной делали в Белой комнате. Он просто был здесь.

Я по-прежнему не доверяла ему. Но он, в отличие от остальных, этого доверия от меня и не требовал.

***

Меня вызвали на тренировку. Без Хельведа. Теперь мои занятия проходили совместно с Тобиасом. Он был старше, дольше находился здесь и досконально знал местные правила. Он тренировался сам и попутно обучал меня.

Невольно напрашивалось сравнение.

С Хельведом всё всегда происходило по-другому. Жёстко, требовательно, почти жестоко. Он не давал мне ни малейших поблажек, не останавливался, даже когда я от бессилия падала на бетонный пол. Он грубо подхватывал меня, насильно ставил на ноги и заставлял продолжать дальше. В его голосе всегда звенела холодная сталь, в его руках ощущалась первобытная сила.

Тобиас оказался совсем другим. Спокойным. Терпеливым. Он не торопил, не давил и не требовал невозможного. Он показывал движение — я повторяла. Он мягко поправлял ошибку — я запоминала. Его руки касались меня, но в этих касаниях не было ничего, кроме искреннего внимания и поддержки.

В нём чувствовалось нечто благородное. Нежное. Врождённая воспитанность. Я искренне не понимала, как такой человек вообще мог оказаться здесь, в этих жестоких стенах, среди подобного рода людей.

Он начинал искренне интересовать меня. Его происхождение. Его семья. Я не спрашивала прямо — пока еще не решалась. Но непрерывно думала об этом.

Перед выходом я наделa новую чёрную форму. На секунду замерла, посмотрев на белоснежную маску Белой волчицы, лежавшую на тумбочке. Не взяла. Внутри я все еще была не готова её надеть.

Тобиас без лишних слов протянул мне перчатку. Ту самую, боевую. Я с тихой благодарностью приняла её. Надела сама. Пальцы слегка дрожали от напряжения, но я сфокусировалась и застегнула каждый плотный ремешок. И неожиданно для себя поняла: я вполне способна обходиться без него. Без Хельведа.

Сегодня мы тренировались стрелять из пистолета.

Тобиас выбрал для меня «Глок 17». Австрийский. Компактный, лёгкий, почти невесомый в руке — всего 625 граммов без снаряженного магазина. Полимерная рамка, стальной затвор-кожух, никаких лишних выступающих деталей. Он объяснил, что это идеальное оружие для тех, кто не хочет отвлекаться на механику: нажал, выстрелил, забыл. Никаких внешних предохранителей, никаких заминок. Просто спусковой крючок, который нужно плавно потянуть.

— Попробуй, — произнес он, протягивая мне рукоять.

Я взяла пистолет. Левая рука — обрубки культей упёрлись в шершавый пластик рамки, большой палец и мизинец плотно сомкнулись с противоположной стороны. Правая — надежно обхватила рукоять, а указательный палец привычно лёг на спусковую скобу. Оружие послушно легло в ладонь. Не совсем так, как привычный клинок, но вполне уверенно.

— Патроны — 9×19 мм Парабеллум, — пояснил Тобиас. — Это мировой стандарт. Такие используют полицейские, военные и профессиональные телохранители. Они не слишком разрушительные, но достаточно быстрые — начальная скорость пули около 360 метров в секунду. Отдача сравнительно слабая, почти незаметная, новичку будет намного проще привыкнуть к импульсу.

Мы стояли в подземном тире. Бетонном, глухом, со специальными стенами, гасившими резкий гул. Вдоль перегородок тянулись стойки с оружием, ящики с боеприпасами и мишени на стальных тросах.

— Расстояние до цели — десять метров, — отмерил он. — Норма для первого раза. Ближе ставить не имеет смысла — не почувствуешь работу механики. Дальше — слишком сложно для адаптации.

Я смотрела на арсенал. Пистолеты лежали в несколько рядов на черных резиновых ковриках. «Глоки», «Зиг-Зауэры», «Беретты» — я узнавала некоторые модели по старым иллюстрациям из книг отца. Рядом ровными стопками покоились магазины. Тяжёлые, блестящие, смертоносные.

Я могла прямо сейчас взять любой. Перезарядить. Выстрелить.

В голове на мгновение мелькнула мысль — но не о побеге. Не о реальной угрозе. Не о том, чтобы приставить холодное дуло к виску Тобиаса или выстрелами пробить путь к выходу. Нет. Мысль оказалась совсем иной: «Почему я совершенно не хочу этого делать?»

Раньше, в присутствии Хельведа, любое оружие в моих руках казалось единственной возможностью. Единственным шансом. Надеждой. Я мысленно примеряла клинок к его горлу, целилась из арбалета в его широкую спину, судорожно искала подходящий момент, чтобы ударить, сбежать и вырваться на свободу.

Сейчас же я просто смотрела на эти пистолеты и не ощущала ровным счетом ничего.

Ни всепоглощающего страха. Ни злости. Ни азартного желания проверить, снято ли оружие с предохранителя.

Тобиас стоял рядом — абсолютно спокойный, расслабленный, и просто ждал. Он не контролировал каждое движение моих рук. Не выслеживал, куда я положу пальцы. Он просто терпеливо ждал.

— Странно, — тихо произнесла я.

— Что именно? — спросил он.

— Я совершенно не думаю о том, чтобы убить тебя.

Он едва заметно усмехнулся. Без обиды или злости — скорее со спокойным пониманием.

— Это хорошо, — отозвался он. — Значит, я успел тебе понравиться.

— Это лишь значит, что я смертельно устала.

— Возможно, и то, и другое сразу.

Я сосредоточилась на том, как правильно удерживать оружие. Как правильно целиться. Как дышать.

Впервые за долгое время я просто училась. Не боролась за жизнь. Не судорожно искать выход.

Я просто стояла в тире, сжимала рукоять пистолета и смотрела в центр мишени.

— Готова? — уточнил Тобиас.

— Готова, — ответила я.

Он аккуратно надел на меня шумоподавляющие наушники. Тяжёлые, плотные, они мгновенно отсекли все лишние звуки, оставив лишь ритм моего дыхания и глуховатый тембр его голоса. Тобиас встал чуть сзади, мягко поправил мою стойку: расставил ноги чуть шире, слегка согнул колени, выпрямил руки. Его широкие ладони легли на мои запястья, слегка развернули их и зафиксировали положение.

— Не сжимай рукоять слишком сильно, — произнес он. — Держи ровно. Дыши.

Я ощущала его живое тепло. Его близкое присутствие. Но в этом не было того дикого, опасного напряжения, которое непременно возникало с Хельведом. Не было внутреннего дискомфорта.

Я плавно нажала на спуск.

Звук выстрела прозвучал глухо, приглушённый амбушюрами, но я все равно едва ощутимо вздрогнула. Пистолет дёрнулся в руке — импульс отдачи оказался ощутимее, чем я ожидала. Пуля ушла далеко в молоко. Мишень осталась абсолютно чистой.

— Ничего страшного. Попробуй ещё раз.

Он не сказал «слабо» или «опять не так». Не повысил голос. Просто снова поправил положение моей руки — мягко, предельно терпеливо.

— Фокусируй взгляд на цели. Не на самом оружии. Оно само знает, куда отправлять пулю.

Я выстрелила снова. На этот раз пуля чиркнула по самому краю ростовой мишени, содрав плотную бумагу.

— Уже лучше.

Мы стреляли долго. Я перестала считать израсходованные патроны — просто выжимала спуск, принимала отдачу, смотрела, как свинцовые пули рвут бумажное полотно. Тобиас непрерывно находился рядом: молчал, лишь изредка поправлял хват, если я сбивалась.

Ближе к концу тренировки пули стабильно начали ложиться ближе к центру. Не всегда идеально, но теперь они кучно дырявили чёрный круг.

— Отлично. Ты очень быстро учишься.

Я сняла наушники. Звенящая тишина резко ударила по ушам — гулкая, непривычная.

— Меня уже учили стрелять… Только из арбалета.

Перед глазами мгновенно возник образ Хельведа. Тяжёлый деревянный арбалет в моих слабеющих руках, тугая тетива, резавшая пальцы.

Хельвед стоял точно так же, как Тобиас. За моей спиной, поправляя стойку и касаясь рук. Но в его голосе всегда звучала суровая сталь. В его касаниях таилось опасное напряжение. Я физически ощущала его горячее дыхание на своей шее, и сердце от этого колотилось где-то в самом горле.

Я вспомнила, как он прошептал: «Правило номер четыре — не отвлекать стрелков». И тут же без предупреждения положил ладонь на мою талию. Я вздрогнула, нажала спуск и промазала.

Он тогда лишь усмехнулся. Я разозлилась.

С Тобиасом всё было совершенно иначе. Не было никакой скрытой игры. Не было желания непременно ему что-то доказать.

— Ты умеешь обращаться с оружием, — заметил Тобиас. — Это видно с первого взгляда.

— Умею, — согласилась я. — Но арбалет — это всё-таки не пистолет.

— Принцип абсолютно тот же, — возразил он. — Смотри на цель. Не думай лишнего. Стреляй.

Я кивнула. Снова надела наушники и приняла стойку.

Мы стреляли ещё час. Я сильно устала, руки заметно дрожали, плечевые суставы ныли. Но я не останавливалась. Просто не могла.

Тобиас молча стоял рядом, поправлял стойку и не торопил.

Под конец тренировки я взглянула на мишень: чёрный центр был окончательно разорван. Пули ложились плотной кучкой, почти отверстие в отверстие.

— Замечательно, — похвалил Тобиас. — Ты полностью готова.

— К чему?

— К следующему этапу.

Я не стала уточнять, что именно он имел в виду. Не хотела знать. Не сейчас.

Сняв наушники, я аккуратно положила пистолет на металлическую стойку. Посмотрела на свои руки. На левую — спрятанную в перчатку. На правую — целую, но покрытую сеткой мелких шрамов.

И снова невольно вспомнила Хельведа. Его низкий голос: «Не сжимай слишком сильно». Его тяжелые ладони на моих запястьях. Его дыхание у моего уха.

— Пойдём, — вывел меня из нахлынувших воспоминаний Тобиас. И мы направились к выходу из тира.

В длинном коридоре стояла тишина. Раздавались лишь наши размеренные шаги да сухое эхо.

— Белая комната, — заговорила я, когда мы подошли к лифту. — Она считается за круг Ада?

— Четвёртый, — ровно ответил Тобиас.

Я резко остановилась.

— Четвёртый? — переспросила я. — А сколько их всего?

— Десять.

Я смотрела на него, а в голове быстро складывался жуткий подсчет: четыре из десяти. Кровопускание, электрошок, гипертермия, белая комната. Впереди меня ждали ещё шесть.

— Что будет дальше?

— Увы, мне это неизвестно. Каждый раз они меняют программу. У каждого поколения свои испытания.

— И сколько поколений ты успел увидеть?

— Два. Вы — уже третье. Но, сравнивая, могу сказать прямо: с вами всё происходит в разы жестче.

Я плотно сжала кулаки. Обрубки пальцев упёрлись в жесткую перчатку, и я ощутила, как металл аккуратно впивается в кожу.

— Сколько человек погибло на арене?

— Шесть, — ответил Тобиас.

«Шесть».

Я посмотрела на свои руки.

«Из сорока человек, поступивших в этом году, выжило всего девятнадцать. Сорок. Девятнадцать. Я понятия не имела, сколько ещё продлятся эти жестокие эксперименты. Сколько ещё ребят умрёт. Сколько останется в живых. И смогу ли выжить я сама...»

Я думала о тех, кого больше нет среди нас. О Бети. О Лиаме. О том парне с русой чёлкой, застрявшем в стеклянном резервуаре. О том, кто попытался сбежать и чье неподвижное тело потом унесли санитары…

— Пойдём. Ты слишком устала.

Я не стала спорить.

Мы вошли в лифт, и стальные двери беззвучно сомкнулись. Я разглядывала своё отражение в зеркальных стенках — бледное, измождённое лицо с глазами, успевшими увидеть слишком много горя.

Тобиас стоял подле меня — спокойный, ровный, монолитный, словно скала.

— Ты совсем не похож на остальных, — прошептала я.

— В каком смысле?

— На их фоне ты кажешься... значительно глубже. Мудрее. Они — как размытый, мутный фон. А ты — нет.

Он повернул голову. В его разных глаза отразилась тихая, затаенная грусть.

— Я просто старше их. И видел намного больше.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать четыре.

«На четыре года старше меня».

Лифт с тихим гулом остановился, двери распахнулись. Мы вышли в коридор.

— Твоя комната, — произнес он, кивнув на нужную дверь.

— Наша комната, — тихо поправила я.

Тобиас едва заметно улыбнулся. Едва коснувшись уголками губ. Я раньше никогда не видела его улыбки — она оказалась удивительно тёплой, мягкой, словно летний ветер.

— Наша, — шепотом повторил он.

Я вошла первой. Он придержал тяжелую дверь и шагнул следом.

Свет в помещении стоял приглушённый — горела лишь небольшая настольная лампа на тумбочке, которую я забыла выключить ещё с вечера. Длинные тени мягко ложились на стены, сглаживая углы. Я не понимала, почему эта комната с серым бетоном и железными койками вдруг показалась мне почти уютной. Может, потому что я больше не находилась здесь в одиночестве. Может, потому что рядом был он.

Я села на свою кровать. Тобиас опустился на свою. Между нами оставалось не больше метра — расстояние, которое казалось непреодолимым, когда я лежала в Белой комнате и смотрела в пустоту. И совсем мизерным — прямо сейчас.

Он казался глотком свежего воздуха. Словно первый жадный вдох после того, как тебя долго держали под водой. Я прекрасно понимала, что не должна слепо верить. Опыт, выжженный болью, кричал внутри: «Не доверяй. Не привязывайся. Они все одинаковы. Они все рано или поздно уходят или предают». Но где-то глубоко, в том самом месте, которое я давно считала мёртвым, теплилось нечто иное. Надежда. Или глупость. Или то последнее чувство, которое остается, когда терять уже ровным счетом нечего.

Я легла на подушку. Но не стала отворачиваться к стене, как делала всё это время, а повернулась лицом к нему.

Тобиас сразу это заметил. Его внимательный взгляд скользнул по моему лицу, замер на глазах, опустился к губам и вновь вернулся к глазам. Он не стал спрашивать причины. Не улыбнулся. Просто молча смотрел.

Расстояние между койками казалось смехотворным. Я могла бы прямо сейчас вытянуть руку и коснуться его. Его плеча. Щек. Той самой непослушной пряди волос, что упала на лоб, когда он наклонил голову.

Я крепко сжала пальцы в кулак. Не стала протягивать руку.

— Ты не боишься? — тихим шепотом спросил он.

— Чего именно?

— Меня.

Я задумалась. О том, что он мог бы стать надзирателем. Мог бы стоять по ту сторону стекла. Мог бы спокойно наблюдать за тем, как я мучаюсь, и па пальцем не огреть. Но он сознательно отказался. Выбрал другой путь. Выбрал быть здесь, с нами — с теми, кого ломает система.

— Нет, — искренне ответила я.

Он молча кивнул, словно именно этого ответа и ждал.

— Почему ты так уверена? — спросил он.

— Не знаю, — честно ответила я. — Но мне хочется верить.

Он повернулся к окну. Я разглядывала его чёткий, гармоничный профиль. Длинные ресницы, трепетавшие при каждом моргании. Чуть приоткрытые губы — словно он хотел произнести что-то ещё, но вовремя передумал.

— Спи, — произнес он. — Завтра настанет новый день.

Я прикрыла глаза, но сон не пришел. Я лежала в полумраке и слушала его дыхание — ровное, спокойное, будто ничего страшного вокруг не происходило. Будто завтрашний день не сулил новых ужасов. Будто мы находились не в самом эпицентре ада.

Я вновь открыла глаза.

Он неотрывно смотрел на меня.

— Не спится? — спросил он.

— Не получается, — призналась я. — Мне страшно.

— Чего ты боишься?

— Всего.

Он не стал говорить банальное «не бойся». Не стал уверять, что «всё обязательно будет хорошо». Он просто молчал. В какой-то момент я решила, что он уснул. Но затем раздался шуршащий звук простыни. Скрип натянутых пружин. И резкий, громкий, металлический скрежет, разверзший тишину, точно острый нож.

Тобиас двигал свою тяжелую кровать.

Он опустился на корточки, упёрся ногами в бетон и изо всех сил потянул железную раму на себя. Мышцы на его руках мгновенно натянулись: бицепсы вздулись, предплечья стали рельефными, жилы натянулись под бледной кожей. Вены проступили тугими канатами, и я отчетливо видела, как чаща бьётся пульс на его запястье. Он не кряхтел и не стонал — лишь тяжело, глубоко дышал, и это дыхание оставалось ровным, как у опытного атлета.

Металлические ножки с диким скрежетом драли бетонный пол, оставляя за собой белёсые полосы, напоминавшие в полумраке свежие шрамы. Звук стоял такой, что хотелось наглухо зажать уши. Но я не зажала. Я смотрела не отрываясь.

Он пододвинул свою кровать почти вплотную к моей. Остановился. Между нами остался промежуток чуть меньше вытянутой руки. Не совсем впритык — он бережно оставил личное пространство, не нарушая моих границ. Достаточно, чтобы я могла спокойно дышать. Достаточно, чтобы я могла коснуться его, если сама того захочу.

Он лёг обратно. Повернулся ко мне. И медленно протянул руку.

Ладонью вверх. С расслабленными пальцами. Без просьбы. Без требования. Просто как негласное предложение.

Я смотрела на его ладонь. На длинные пальцы, чёткие линии, сухую кожу — со следами мозолей там, где обычно ложится рукоять клинка или пластик пистолета. За леденец, лежавший в ящике тумбочки, я даже не вспомнила. Мой амулет остался там, нетронутым. Потому что прямо сейчас рядом находился он сам.

Я протянула свою руку навстречу.

Пальцы соприкоснулись. Его ладонь оказалась сухой и тёплой. Я ощущала каждую мозоль, каждый шрам, каждое размеренное биение его пульса. Он не стал сжимать мою руку мертвой хваткой. Просто лежал рядом, касаясь моих пальцев легко, почти невесомо — будто искренне боялся, что я исчезну, если он сожмет сильнее.

— Ты больше не одна, — тихим, убаюкивающим шепотом сказал он. — Я здесь.

— Зачем ты пододвинул кровать? — спросила я.

— Чтобы ты точно знала: я рядом. И никуда не уйду.

— Но откуда мне знать наверняка? Вдруг ты врешь?

— Может быть. Но прямо сейчас ты мне веришь. И это самое главное.

Я ничего не ответила. Просто не смогла. Потому что он был абсолютно прав.

Я действительно ему верила.

Я прикрыла глаза, чувствуя его пальцы на своих — тёплые, живые, реальные.

— Спокойной ночи, Эмма, — мягко произнес он.

— Спокойной ночи, Тобиас, — впервые произнесла я его имя вслух.

И всю эту ночь я не выпускала его руку из своей. А он крепко удерживал мою.

***

Я проснулась от ощущения чужого взгляда. Не враждебного. Не оценивающего. Просто… теплого. Спокойного. Будто я была редкой картиной, которую разглядывали уже не один час и всё никак не могли насмотреться.

Я медленно открыла глаза.

Тобиас лежал на своей койке и смотрел на меня. Ждал, когда я проснусь. А может, не смыкал глаз всю ночь.

Мы находились так близко, что я ощущала его дыхание. И мне совершенно не хотелось отворачиваться.

— Доброе утро, — произнес он. Голос звучал низко, с мягкой хрипотцой ото сна.

— Доброе, — тихо ответила я.

«Как же давно я не слышала ничего подобного…»

Тобиас едва заметно улыбнулся — одними уголками губ.

— Ты красивая.

«Так прямолинейно…»

Я замерла. Эти слова повисли в звенящем воздухе, и я просто не знала, что с ними делать. Смотрела на него, судорожно пытаясь угадать: шутит? Издевается? Проверяет на прочность? Но его лицо оставалось серьезным, а в глазах теплилась искренняя мягкость.

«Лжёт, — я стиснула зубы, мысленно скользя взглядом под одеяло, туда, где тело было изуродовано здешними экспериментами. — Я не могу называться красивой. Уже нет…»

В моем взгляде отчётливо читалось сомнение. Я знала это. Физически ощущала.

— Не смотри так, — тихо проговорил он.

Тобиас протянул руку, и его пальцы легко, почти невесомо коснулись моего лица. Я вздрогнула от неожиданности, но не отодвинулась. Он медленно провёл большим пальцем по шраму на моей щеке.

«Гладит, будто пытается стереть? Или принять?»

— Это не имеет никакого значения, — произнес он. — Ты красивая. Вся. Каждая твоя часть.

В голове настойчиво молотила мысль: он врёт. Должен врать. Так просто не бывает. Не здесь. Не с нами.

— Ты не обязан говорить то, что я хочу услышать.

— Я говорю то, что вижу. И не привык врать.

Он убрал руку. В то же мгновение я ощутила холод на коже там, где только что сохранялось его тепло.

Дальше мы начали вести себя как обычно — будто ничего не произошло. Будто между нашими койками не исчез тот самый метр, сократившись до пары сантиметров. Будто его пальцы не сжимали мои всю прошлую ночь.

Я поднялась и взяла комплект формы.

— Я отвернусь, — предупредил он и ровно выполнял сказанное.

Я переодевалась быстро, но в мыслях настойчиво крутилось: «Он не смотрит. Хотя мог бы. Мог бы остаться, разглядывать, проверять, контролировать… Как делал Хельвед».

Но Тобиас просто спокойно одевался, стоя ко мне спиной. Его плечи были расслаблены, а голова чуть наклонена.

Я сняла ночную рубашку, натянула водолазку, штаны, затянула ремень и обула ботинки. Последней надела перчатку — неотъемлемую часть моего нового образа.